Всё, что я с тобой могу

Ёнджуну — двадцать пять. И Ёнджун уверен, что любой, кто получил бы от Бомгю текстовое признание в любви, после него может мечтать только об одном. О грёбаной амнезии. (Потому что теперь Ёнджун живёт как с гранатой под рёбрами). (С гранатой, чеку которой Бомгю зажал в своих пальцах, и может выдёрнуть в любой момент). Проблема в том, что между Южной Кореей и Францией — 7 часов разницы. Между Сеулом и Парижем — 8976 километров. Между тем признанием и этим настоящим — прошло два года. А Ёнджун до сих пор копается в своём прошлом сентиментальней, чем это делают в фильмах Кристофера Нолана. И играет с Вселенной в сделки: «Если ___, то мы ещё увидимся снова». Например, если сейчас проедет мимо именно красная машина, то мы ещё увидимся. Или, если утром открою шторы, а за окном будет солнце, то мы ещё увидимся. Конечно, это абсолютно безопасная~ для психики игра. В ней нет ничего саморазъёбного~ И она точно~ никак не усугубляет и без того острую зацикленность Ёнджуна.

*****

Если я сейчас посмотрю на часы и там будет ровное число — мы ещё увидимся. Вообще у Ёнджуна все хорошо. Он даже знает что такое «выходные». Это такие 48 часов, которые ему нужно забить делами раньше, чем мозг начнёт жрать нервную систему заживо. Даже в 6:42 утра Ёнджун должен быть где угодно, но только не в своей постели. Поэтому встречать в это время рассвет в автобусе до Прованса — самый идеальный вариант. Небо только начинает бледнеть, и рассеянный свет просачивается в салон сквозь запотевшие окна. Автобус полупустой и тихий: кто-то дремлет в наушниках, кто-то читает, кто-то скроллит ленту; а вокруг пахнет кофе из термоса Ёнджуна и его же сандаловым кремом для рук. Ёнджун сидит ближе к проходу и, посмотрев в окно через плечо Кая, шепчет в созидательно-нирванном блаженстве: — Я видел такие пейзажи только в документалках про винодельни. Охренеть. Мимо пролетают лавандовые поля, затянутые молочным туманом раннего утра. Всё так тихо, спокойно, волшебн— — А я такое похищение людей видел только в трукраймах! — с небес на землю опускает его Кай, возясь с ярко-красным автобусным пледом, в который укутывался весь первый час пути. Ёнджун считает Кая своим другом. И Каю, которому — в отличие от Ёнджуна с его думалками — на установление дружеских связей нужно МНОГО времени, в этом случае тупо пришлось смириться. Кроме того, Ёнджун искренне считает себя заботливым (спорно) и внимательным (льстит себе) другом Кая. Во-первых, он великодушно отдал Каю место у окна, бережно укрыл пледом и предложил своё плечо как подушку для сна. (Кай выбрал холодное и твердоё стекло окна). Во-вторых, Ёнджун пообещал, что сегодня я для тебя личный джинн: загадывай любые три желания, я сделаю все, что ты хочешь. (Кай не заинтересовался). В-третьих… Ладно, да, Ёнджун вытащил Кая из квартиры в 5:30 утра с помощью 38 разных интонаций в фразе «ну Кай, ну пожалуйста, ну поехали со мной» — от мольбы до прямого ультиматума. И теперь Кай официально называет это похищением с элементами психологического давления. (И специально так называет, чтобы Ёнджун и дальше мурлыкал ему в уши всякие приятности и обещал сделать всё, что Кай даже не просил). Ёнджун говорит ему, что вот этой своей хитростью, он сейчас напоминает Субина. Это имя Кай уже знает. (На самом деле Кай сейчас напоминает не Субина). (И это имя Кай не знает). — Этот автобус вообще едет до Прованса? — шутливо отыгрывает подозрения Кай; но вообще, вполне в стиле Ёнджуна сменить финальную точку путешествия. — Я надеюсь, что едет. Ёнджун отвечает очень плавно, умиротворённо глядя на поля за окном, поэтому Кай не сразу догоняет, что: — В смысле «надеюсь»? — его голос нервно срывается вверх, а в интонации проступает тревога. — Ты реально не уверен, что этот автобус доедет до Прованса? — Ну не я же за рулём, чтобы это гарантировать, Кай. … Кай молча сверлит его взглядом, медленно размыкает губы — будто вот-вот что-то скажет — но просто шумно выдыхает носом, натягивает плед повыше и так артистично закатывает глаза, что Ёнджун первым раскалывается в широкую улыбку. — Ты кошмарный человек, — просто выносит вердикт Кай. — «Хён», — мягко-упрямо поправляет Ёнджун. — «Ты кошмарный человек, хён». — Да-да-да, — отмахивается Кай, заглушая голос вознёй с пледом и расправляя его на коленях. — «Да-да-да, хён», — настаивает Ёнджун; это его закидон с первого дня знакомства; Ёнджун вообще не образцовый «хён», но ему жутко надо, чтобы под его крылом была хоть одна донсенская душа. — Ты всё ещё гражданин Кореи. Используй правильные обращения. — Уу меня есть ещё ВНЖ Японии и грин-карта Штатов, но ты почему-то не называешь меня «Кай-кун» и не поздравляешь с Днём независимости, — парирует Кай с ленивым полусмехом, но, перехватив упрямый взгляд Ёнджуна, нарочито покладисто добавляет: — Хён. Сделав выводы из своей дружбы с Субином, Ёнджун признал, что ему категорически НЕЛЬЗЯ близко общаться с теми, с кем он работает. Поэтому Кай не имеет никакого отношения к его кулинарному достигаторству. Они познакомились через общих знакомых из Кёнхи, когда оба искали соседа для съёма квартиры в Париже. В первую неделю Кай пребывал в энергии взволнованного интроверта с лёгким неврозом и неожиданными всплесками эмоций — прям как у аниме-персонажа. И Ёнджун решил, что у Кая это просто защитная реакция на стеснение. Во вторую неделю Ёнджун узнал, что Кай работает текстовым комментатором на спортивном сайте. И что «реакция» Кая ничем не отличается от его обычного характера. (Его характер уже и есть защитная реакция). В третью — выяснилось, что Кай оказался одним из тех редких парней, кто после каминг-аута Ёнджуна не стал воспринимать его тактильность и дурацкую игривость как намёк на романтический интерес в свою сторону. В четвертую — Ёнджун наконец-то запомнил, что Кай — скандинавское первое имя, Камал — арабское второе имя, Хюнинг — немецкая фамилия. (Кай — это как если бы ООН пыталась изобрести одного человека). В пятую — Ёнджун услышал, как Кай, в видео-звонке, шпарит на норвежском как на родном. (Это голосовой Гугл-переводчик сказал, что так звучит норвежский, Ёнджун лично ставил на эльфийский). В восьмую — Ёнджун начал ловить себя на том, что по выходным в нём стабильно включается безбожно липкий режим к Каю. Он тянется его «хёнить», комфортить и… Исправлять все ошибки, какие он допустил с Субином. А на десятую — нет, всё-таки какой нахер норвежский? Кай ещё ТАК удивляется этому факту, отлипая от пейзажа за окном: — Snakker jeg norsk? Er du sikker? — Ёнджун считывает смысл только по его гипер-поражённой мимике и полунасмешливой улыбке. — У меня с другом челлендж. Каждые три месяца мы учим новый язык на уровне А1–А2, — нормально объясняет Кай, так как Ёнджун уже дважды нетерпеливо хлопнул его по бедру в жесте «скажи нормально!». — Сейчас у нас норвежский. — А этот друг из…? — Мы учились вместе в Кёнхи и жили в одной комнате в общаге, — поясняет дальше, рассмеявшись с разочарованного вздоха Ёнджуна; (ему хотелось услышать что-то типа «это мой кореш из Хогвартса»). — Это было уже его второе высшее. Первое он закрыл по ускоренной программе, в двадцать лет. А я тогда параллельно учился в двух университетах. Кажется, в приёмной комиссии решили, что нам будет тяжело в социуме и нас лучше держать в одной «палате». Кай заканчивает фразу с самоироничным смешком, и ждет реплику Ёнджуна. (Ёнджун отъехал еще на инфе о первой вышке в двадцать лет). — Ещё и по ракетостроению, да, — добивает Кай, угадав один из застывших в глазах Ёнджуна вопросов. — Вторая — «Онтология и теории познания». А сейчас он учится в магистратуре «Лингвистическое обеспечение межкультурной коммуникации». Прикол, да? Ёнджун думает… Ну как-то, наверное, нихуя не слово «прикол» сюда напрашивается.

*****

Если на пешеходном будет чётное число полос — мы ещё увидимся. У Ёнджуна реально есть чек-лист ошибок с Субином. Например, когда Субин в универе пытался рассказать о своей любовной линии, его тембр был такииим доверительным — «у нас с Ханыль будет уже пятое свидание, я ужасно волнуюсь». А ответ Ёнджуна, не отрываясь от конспектов: «о, поздравляю… а кто такая Ханыль?» — был такиииим мудацким. Поэтому теперь Ёнджун крайне внимательно реагирует на всё, что хоть как-то касается сердцебиения Кая. И на кого именно оно учащается. — Это она? — допытывается Ёнджун со своего места на трибуне ледового комплекса, указывая палочкой читоса на фигуристку, подъехавшую к бортику. — Она? — Кай даже не отрывается от ноутбука на коленях, но пальцы молотят по клавиатуре ещё быстрее. — Ага, это тоооочно она, — протягивает Ёнджун, смакуя каждую гласную с подъёбывающей усмешкой. Кай резко поворачивает голову к нему и назло откусывает половину палочки читоса прямо из его пальцев. Они сидят почти на самых последних рядах. Вокруг атмосфера сухого запаха свежего льда и звука скрипа лезвий, отдающийся гулким эхом. А на катке несколько фигуристок в тёмных комбинезона режут круги, отрабатывая прыжки. Официально Кай тут по работе — пишет важную статью про подготовку к соревнованиям для своего спортивного сайта. А Ёнджун здесь, потому что он типааааа «забыл» ключи от дома и ему оооочень «надо» забрать у Кая второй дубликат. И, так уже получилооось, что совершенно «случайно», Ёнджун наконец-то видит, кто всё это время у Кая в статье был: — …«та, что может своим выступлением согреть и лёд, и моё сердце», — с наслаждением цитирует Ёнджун. — Я просто не заметил на финальной редактуре слово «моё»! — в сотый раз восклицает Кай, и Ёнджуна выносит в смех с его моментально взвинченной реакции. — Это просто опечатка. — Даааа. — Хён. — У тебя не бывает опечаток в статьях, — (все тексты Кая проверяет этот его IQ-дохрена друг). — Статья ещё и вышла 14 февраля, — переходит на чуть эгье-шный голос, таким обычно разговаривают с щенками или котятами. — Ну не морочь мне голову, это была валентинка, почему ты это отрицаешь? Это же так мило. — Хён, — почти умоляюще настаивает Кай. Ёнджун с улыбкой замолкает. Но хватает его только на пару минут. Ему безумно хочется обсудить всё это прекрасно-влюблённое состояние Кая. Но Ёнджун так привык всю жизнь выпадать из чужих разговоров про отношения — из страха, что придётся делиться своими, — что теперь не до конца понимает, как вообще разговаривать на эти темы. Он пытался через дразнилки, но Каю они не закатили. Ну тогда — режим «прямолинейность». — Ладно, у меня есть серьезный вопрос, — начинает Ёнджун и сам немного смущается, уставившись в открытую пачку читоса, а Кай заметно напрягается. — Я просто… Я не могу понять, почему вы с ней не встречаетесь официально? — А, ты про это, — что-то на свободно-облегчённом проскальзывает в шумном выдохе Кая. — Потому что её тренер убьёт меня, если узнает, что она с кем-то встречается до окончания чемпионата, — смесь дёрганного веселья и волнения; но Каю вроде даже нравится тайность их отношений. — Это первое. Второе — у нас общая компания, и мы не хотим всех этих шуток. — Каких шуток? — Нууу, — а это уже Каю не нравится. — Когда появляется в компании новая парочка, а вы ещё только-только начали встречаться и сами не привыкли к этому… Все же начинают расспрашивать или подкалывать… Ну… Это неловко. Знаешь же по себе такой момент? Ёнджун хочет соврать или скипнуть этот вопрос. Он вроде как риторический, и сейчас не важно как было у него. Но Кай же тут важная работа над ошибками. — Нет, я не знаю, как это, — Ёнджун тянет уголки губ в улыбку; слова идут гладко и быстро, но интонационно он палится в своём зажиме. — Меня никто при других не называл своим бойфрендом. А каждый раз, когда так хотел сказать я, мне говорили «не надо». Все очень переживали, что кто-то из их «нормальной» жизни узнает… Но зато это спасло меня от подколов. Он старается завершить мысль на позитивной ноте, чтобы было не так неловко. Но слабо помогает; Кай затихает в жутком смятении, и растерянно ищет слова (тоже явно позитивные). — Это нормально, — говорит Кай, но лучше бы молчал. — В смысле, в Корее тяжело быть открытым, это может отразиться на репутаци… Дальше Ёнджун не слушает. Тема из категории «болит», и его заносит раньше, чем он успевает скорректировать тон: — Нет, быть кому-то «бойфрендом» не только наедине, но и при друзьях, которым ты доверяешь, это не тяжело в Корее! Голос почти физически режется об горло; звук звенит резко и громко, намного жёстче, чем Ёнджун сам от себя ожидал. Кай тут же хаотично извиняется: — Я не хотел ничего такого сказать, прост… — Нет-нет, это я сейчас зря так сказал, — прерывает его Ёнджун; ему стыдно, что они столкнулись с его травмой, а должны же были мило сплетничать про сердечки в глазах Кая. — У меня просто незакрытый гешта... — он уводит взгляд на лёд, обрывая себя переводом темы: — О, а твоя фигуристка сейчас сюда смотрит. Кай дёргается, как в мультике, и с испуганными глазами смотрит на лед. (Конечно, никто никуда не смотрел, а Ёнджун заметает тему ещё и своей мило-дразнящей выходкой). За этот разговор Ёнджун ругает себя до самого вечера, но и запрещает себе откатиться назад. В формулу общения с друзьями «don’t ask — don’t tell». Поэтому с Каем формируется соглашение — «я обменяю свою информацию на твою». И, на удивление, это срабатывает. Именно через такое игривое условие, где каждый должен по договору что-то отдать другому, им стало проще сливать друг другу основные тезисы происходящего в своём ЭКГ сердца. Но в одном Ёнджун всё равно стабильно проебывается. Что Каю, что Субину Ёнджун вовремя не сообщает…

*****

Если на кассе в чеке выйдет нечётная сумма — мы еще увидимся. …что является наглухо одержимым человеком с абсолютно заминированной психикой. Во французском нет точного перевода фразы «я по тебе скучаю», зато есть tu me manques. «Ты у меня отсутствуешь». Вся эта жизнь в режиме tu me manques за последние годы у Ёнджуна делится на две категории: То, в чём он может признаться вслух. И то, в чём не может. = Может — «между нами всё равно ничего бы не могло быть, Бомгю всё равно бы оттолкнул меня, как отталкивал всегда; значит, я всё сделал ПРАВИЛЬНО». Не может — «я ненавижу каждую упущенную возможность; и если бы я мог переиграть прошлое, я бы только и делал всё НЕПРАВИЛЬНО». Надо было — очень неправильно — поцеловать Бомгю на третьем курсе. И это весь итог рефлексии Ёнджуна о тех днях. Надо было положить ладонь Бомгю на шею и притянуть к себе. Надо было целовать его, пока губы не начнут гореть, а дыхание — сбиваться от того, как сильно хочется ещё и ещё. Надо было целовать его медленно как извинение, резко как наказание за нервы, ласково как обещание, протяжно как просьбу быть с ним милым, и жадно — как награду за его смелость. Надо было прижимать его к себе, вжиматься в него самому, залезать под его одежду и направлять его ладони под свою. Шептать ему в ухо сладкую романтическую чушь и рассказывать ему, как же красиво он выглядит, когда его гладят по низу живота раскрытой ладонью, а он прикрывает глаза и просит опустить руку ещё ниже. Надо было исцеловать его шею так, чтобы он сам нетерпеливо откидывал голову назад и тянул к себе за волосы. Надо было зацеловать его до мурашек по позвоночнику, до откровенного стона в губы и до его твёрдой, тяжёлой эрекции. Надо было целовать его так, чтобы стало всё равно, кто начал поцелуй первым. Точно так же, как им стало всё равно, кто кого поцеловал первым на выпускном. (Хотя Бомгю в той переписке написал так, будто считает, что первым был он, но Ёнджун считает иначе). (И, кажется, это единственный из тысячи их споров, который мог бы звучать как спор пары). == Может — «ну мы же все мониторим чужие инстаграмы; что в этом такого? это не сталкерство». Не может — «у меня есть прямой доступ к истории Бомгю на Spotify». (Да, все эти два года я каждый день вижу, что он слушает. Во сколько он это включает. И сколько раз подряд ставит на повтор). (Да, Бомгю об этом не знает). Это получилось случайно, ещё во времена когда они сидели вместе на социологии. Бомгю с телефона Ёнджуна показывал интерфейс Spotify, доказывая, что это приложение лучше, чем «YouTube Music? ты серьезно? а сериалы Нетфликса ты на DVD смотришь?». Бомгю тогда зашел в свой аккаунт, чтобы показать как полноценно работает приложение. Потом началась пара, Бомгю отвлекся, кинул «выйди потом, как все посмотришь», ну и… Да нихуя это всё не «я по тебе скучаю». Нихуя это всё не обволакивающий процесс «скучаю». Что это вообще за хрень? Типа сижу и в свободное время скучаю? Как подумаю о тебе, так сразу скучаю? Это безвыходный факт — tu me manques — ты у меня отсутствуешь. (Tu me manques — ты прямо сейчас не у меня). (Tu me manques — а я безумно хочу тебя забрать себе). Ты живёшь в этом ебаном TU ME MANQUES два года, и, конечно, тебе до судорог нужно знать всё. Что он чувствует и ощущает, что он слушает и говорит, что творится в его голове и нервах. (И станет ли его тело снова рефлекторно отзываться на твои прикосновения, как отзывалось всегда). Но доступа к этому нет, есть только история прослушиваний на Spotify, которую Ёнджун слушает все равно на YouTube Music, чтобы не нарушать статистику в аккаунте Бомгю. Бомгю всегда был ранимо долбанут на музыке, поэтому у него мало песен, добавленные чисто для общего фона. Поэтому слушать вместе с ним одну и ту же песню в режиме онлайн, при этом лежа ночью в своей кровати — и знать, что в Сеуле сейчас уже раннее утро, и Бомгю, скорее всего, собирается под неё на работу — это мучительно интимный опыт. Потому что все границы — страны, часовые пояса, последствия их ошибок друг с другом — на это мгновение перестают иметь значения. (И они, прямо в эти секунды, как будто вместе). === Может — «у меня есть флакон, 30 мл, парфюма, которым Бомгю пользуется ещё со старшей школы». Да, Ёнджун реально может в этом признаться вслух. Он купил его на автомате — зацепился в магазине за знакомый запах и не смог отцепиться. И только дома сообразил, что вообще только что сделал. В Бомгю всегда была поразительная преданность одному аромату. А точнее — ему всегда было тупо лень подбирать себе какой-либо ещё. Потому что зачем, если именно этот уже «характерно мой»? И Ёнджун может в этом признаться только потому, что даже в этой истории есть момент хуже. Который он не может рассказать. Что иногда, в дни, когда сухожилия стянуты, как жгутом, и его особенно накрывает этим tu me manques, он наносит этот, характерный, парфюм поверх своего. Так, чтобы аромат Бомгю не перекрывал его, но отчётливо выделялся в общем шлейфе. И когда в раздевалке ресторана коллега наклоняется к шее Ёнджуна и, перехватив запах, замечает: ты же обычно по древесным нотам, а сейчас… сладко-цветочное? новое пробуешь? Ёнджун улыбается на выдохе, немного тянет паузу, а после уворачивается ответом — это не мой парфюм. И ничего больше не рассказывает. Весь коллектив дружно решает, что он с кем-то провел ночь-утро, и чужой запах вот так остался на его коже и волосах. Это полная клиника, Ёнджун в курсе. Но. Ему кошмарно нравится эта фальшивая ситуация. Нравится, что сейчас все убеждены: он спит с человеком, который носит именно этот — характерный — парфюм

*****

Если ты думаешь про меня хоть немного — мы ещё увидимся. Надо перестать смотреть на «tu me manques» как на претензию к миру, и начать смотреть на него как на просто факт. Тебя нет. Но жизнь продолжается. Вообще, Ёнджун вроде как пытается перевлюбиться в кого-то другого. Включить свой флиртующий режим, и начать соглашаться на свидания, а ещё лучше — назначать их. (А не ходить на свидания с спотифайским аккаунтом Бомгю). Но пока так выходит, что больше всего времени Ёнджун всё равно проводит с Каем. И Кай уже догнал, что либо он снова поедет в шесть утра смотреть на поля Франции, либо он сам начнёт уже придумывать им развлекаловки. Теперь они дважды в неделю ходят в компьютерный клуб рядом с домом. Кай что-то настраивает в игре, сидя в компьютерном кресле рядом. А Ёнджун до сих пор не знает, как эта игра называется, хотя играет пятый раз. От него требуется всего лишь жать на кнопки куда попало. Потому что Каю весело, что они жмут кнопки куда попало вместе. Кай постоянно отвлекается на телефон. Формально — просто проверяет уведомления. Фактически — ждёт ответа на что-то такое, о чём Ёнджун не в курсе, но по частоте проверок можно предположить, что там что-то рискованно-романтично-трепетное. — Твоей фигуристке лучше бы ответить, — Ёнджун не лезет в эту историю без разрешения, но шутит акцентно, чтобы Кай сам раскололся. — А то я сейчас докажу, почему мы с тобой идеальная пара, и уведу тебя у неё, — добавляет он плавно-предупреждающей интонацией, смотря Каю в глаза. Потом чуть насмешливо подмигивает, и даёт этой паузе немного повисеть между ними. Кай не выдерживает первым: — Это всё ещё нервный тик, а не подмигивание, хён. — Блииин, — расстроенно хнычет Ёнджун уже своим обычным голосом и глупо смеётся. — Но ты всё равно подумай про моё предложение, а вдруг... — кидает он просто так. (Иногда ему правда просто нравится смущать людей). — Не дари мне пустую надежду, хён, — нарочито печально вздыхает Кай, убирая телефон подальше от себя. — Я же знаю, что не попадаю в твой типаж. Кай сейчас любую херню поддержит и разгонит в каком угодно тоне, только бы Ёнджун забыл про его фигуристку. — У меня нет типажа. Поэтому у нас с тобой все шансы на счастливую жизнь, mon chéri, — автоматически отбивает Ёнджун, надевая массивные наушники на голову. — Не, — повседневно усмехается Кай, тоже потянувшись к своим наушникам. — У тебя-то как раз есть очень чёткий типаж. Секунда — и что-то в Ёнджуне дёргается до того, что он срывает наушники с головы на шею, и слишком резко разворачивается к Каю. В том-гребанном-сообщении Бомгю было много строчек, к которым у Ёнджуна есть СИЛЬНЫЕ возражения, но особенно его выкошмаривает строчка про находить похожих. Он два года люто контролировал, с какими типажами ходит на свидания, лишь бы не скатиться в то, что все его парни выглядели бы как Бомгю. Он буквально проверял каждого: у тебя не его голос — отлично. не его манера говорить — давай завтра в семь. не его привычки — я могу тебя поцеловать? — Ты как-то слишком серьёзно отреагировал, — осторожно замечает симптом Кай, имея в виду «релакс, хён»; смеётся высоко, неестественно, успокаивающе отмахиваясь рукой. — Не слушай меня. Я психологию в универе с третьего раза сдал, у меня ноль анализа, ноль наблюдений, я просто… Ну, знаешь, заметил статистику. Наверное, я не прав. Забей, ладно? Ага, забей. Ёнджун сейчас забьет на взрыв за окном, но не на это. — Что между ними общего? То, что они все относятся ко мне как кошка к мышке? — … хён. — И одновременно с этим как мышка к кошке? — …слушай, я тут не особо экспер… — Общаются со мной будто пытаются меня завоевать, и одновременно с этим защититься «мне на тебя плевать»? — …я не замечал. — Тогда что у них блять общего?!.. Прости, я случайно сейчас повысил голос... Просто скажи мне, это нервная для меня тема. Какие они? Милые и озорные, но в стрессе — эмоциональные садисты? — Я не могу знать таких деталей, хён. Я же вижу только то, что на поверхности. — Тогда... Может... Безумно красивые? — Ну... У каждого свой вку... — Кай, они все охренеть какие красивые! — Да-да, конечно, — как психу, мило поддакивает Кай, с антидепрессантной улыбкой завершая мысль: — А ещё они все охренеть с какими траблами по принятию своей ориентации, хён. (Блять).

______________________________________________

Бомгю — двадцать пять. У него есть вся структура «нормальной жизни» в Корее: учеба в магистратуре, престижная работа в издательстве, стабильный круг друзей и отношения с самой красивой девушкой в мире. И поэтому Бомгю решил, что он уже достаточно стабильный парень для того, чтобы податься такой изысканной пытке, как прочитать письмо, случайно найденное при переезде из родительской квартиры. Письмо лежало на дне ящика его учебного стола десять лет. Письмо от себя — 15-летнего, себе — 25-летнему. И это письмо оказалось гребанное текстовое харакири.

*****

Я плохо представляю, какой я буду в 25. Но когда я думаю об этом, мне хочется верить, что я стал смелым. Ну прям настолько, чтобы не убегать — ни от проблем, ни от людей, ни от самого себя. Ты ведь такой, да? (Как же 15-летний Бомгю контрит 25-летнего Бомгю с первого же вопроса). Вот здесь уже надо было скипать нахуй всю эту затею и откладывать письмо хотя бы до пары лет терапии. Но Бомгю почему-то решил, что у него уже ОЧЕНЬ сильная психика. 15-летний Бомгю мечтал быть смелым и честным до последнего — громким, смешным, острым. Тем, кем вслух нельзя быть. Тем, кому плевать, что он кому-то этим не понравится. Тем, кого другим захочется то ли убить его, то ли поцеловать. Бомгю всегда был опасным в своей романтичности и чувствовал всё до мании. И в этой его романтичности виноваты все: слишком драматичные книги, слишком красивые фильмы, слишком сентиментальная музыка. (И слишком честный и смелый мальчик с соседней парты, который убил его поцелуем на выпускном).

*****

…я сейчас так стараюсь, чтобы впечатлить Мирэ, так что второй вопрос... А я не зря вообще весь урок Истории вместо конспекта пытаюсь в черновике срифмовать «шёлк» и «Мирэ», чтобы как-то описать её волосы? Ты, спустя десять лет, помнишь, кто это? 25-летний Бомгю идёт сейчас рядом с ней по майским улицам Сеула — к дому её родителей. И тут информация для 15-летнего заканчивается. Пусть радуется: всё, что он тогда делал ради Мирэ, оказалось не зря. Например, теперь Мирэ каждую первую субботу месяца слушает, как прошла его неделя на работе: — В понедельник я обновлял рубрику чужих рецензий на сайте издательства. Во вторник правил правки — да, именно так. Автор отказался принимать то, что мы со старшим редактором вычитали, и теперь мы исправляем то, как он «исправил» нас, — Бомгю обозначает в воздухе кавычки, поймав взгляд Мирэ. Он делает паузу в рассказе и ждёт её реакции. Мирэ коротко улыбается, но остаётся напряжённой — в позвоночнике, в плечах, в мимике; она непривычно зажатая, ей что-то как будто прямо под кожей неудобно, и явно что-то тревожит. — А в среду? — подталкивает к продолжению она. — Всю среду мы с коллегой вычитывали детскую энциклопедию. Его зовут Тэхён, он младше меня, но у него ненормальное образование. Первая вышка — по ракетостроению, вторая — «Онтология и теории познания», а сейчас он учится в магистратуре на «Лингвистическое обеспечение межкультурной коммуникации». Это просто рандом какой-то, да? Я так тащусь от него. — Ты говорил уже это имя. Но я не помню в связи с чем. (О, это мило, что она запомнила). — Я говорил, что он тоже ищет квартиру, и я предложил ему стать моим соседом. Он сказал, что до конца недели даст ответ. Но я уверен, что уломаю его. Вроде всё. Как ты? Мирэ медлит с ответом, щурится от ветра и пару раз откидывает волосы с лица. Раздражается, хмурится, и по итогу останавливается в шаге. Стягивает с запястья тонкую резинку и собирает волосы в высокий хвост. Те самые гладкие, прямые, длинные, чёрные волосы, из-за которых Бомгю в пятнадцать пытался подобрать рифму к слову «шёлк». Бомгю останавливается рядом и залипает на её движениях: как она быстро прочёсывает пряди пальцами, как собирает их у затылка и в пару жестов стягивает в хвост, закручивая резинку три раза. — В начале недели были примерки, потом я перенесла финалку капсулы, отредактировала презентацию, одну модель убрала. Вечером была съёмк… — Мирэ обрывается на полуслове и переходит на неожиданно упрямо-капризный голос: — Нет, всё, я никуда не пойду, — ещё и с шаткими интонациями. — Меня бесит моя рубашка. И я не хочу показываться в ней своим родителям. Бомгю едва успевает за такой сменой настроения, скользя взглядом по её одежде. Чёрная рубашка, крой под кимоно, мягкая ткань, широкие и длинные рукава — на фигуре Мирэ это выглядит так безупречно, что Бомгю даже примерно не может врубиться, что вообще сейчас случилось. Мирэ замечает его тупняк и взрывается ещё сильнее: — Я сшила её за три ночи и думала, что она будет как из коллекции Йоджи Ямомото нулевых. Строгая и дорогая, — она почти срывается на ком в горле, а в звуках глухо дребезжит злость и досада на себя же. — А выглядит, будто я купила ткань на распродаже в Намдэмуне! Мирэ ненавидит себя в такие моменты. Ей невыносимо стыдно, что она — такая статная, сдержанная, собранная — вдруг не может смириться с тем, что у неё, как у модельера, не получилась рубашка по всем её загонам перфекционист Но Как же Бомгю ОБОЖАЕТ Её в такие моменты. Бомгю ничто так не нужно, чем момент, когда сильный, амбициозный человек, трудоголик, красивый в своём упрямстве, который злится на себя за неидеальную рубашку (или переделывает миллион раз один и тот же чизкейк) — сдается под его влиянием. — Я понимаю, что моё мнение не профессиональное, но… — аккуратно начинает Бомгю, а Мирэ тут же складывает руки на груди, защитно закрывая от его взгляда свою рубашку. — Но, для начала, я поражён, что ты за пару ночей смогла сделать такую вещь! — искренне выдыхает он, а Мирэ в ответ отводит взгляд. — Серьёзно, я был уверен, что это какой-то навороченный бренд, просто потому что это выглядит… — он запинается, всегда лажая в детальных описаниях одежды, — ну, сложно, стильно и… Мне особенно нравится вот эта часть… Бомгю протягивает руку вперед, чтобы дотронутся до правого рукава и показать на широкий разворот ткани, но Мирэ по-кошачьи недовольно уворачивается от его ладони: — Ты сейчас наговоришь что угодно. Я знаю, что она выглядит дешево. Давай я просто вернусь в мастерскую и перешью её. Что, по сути, означает: «давай я снова на три ночи запру себя в этой обсессии». Бомгю уже умеет у Мирэ приступ паники-сомнения отличать от конструктивной самокритики. И сейчас — явно первое. В такие моменты на Мирэ — как и на того, кого Бомгю сейчас невольно в ней видит — лучше всего работают комплименты. Но их всегда надо сказать как-то по-хитрому. — Хорошо, ты мне не веришь, — соглашается Бомгю. — Тогда, может, остановим любого человека на улице и спросим его? Спросим, сколько он думает стоит эта вещь? — Зачем его спрашивать? — устало шипит Мирэ. — И так понятно, что он скажет десять тысяч вон максимум. — Я уверен, он скажет два миллиона вон. И это как минимум, — возражает Бомгю, чуть склоняя голову, чтобы поймать её взгляд; и улыбается еще шире, когда в её глазах мелькает слабая уступчивость. — Давай попробуем, Мирэ, давай, — уговаривает он тише, мягче, бархатно-тёплой интонацией. — Если я не прав, мы сразу всё бросим и поедем в твою мастерскую. Я ещё и ложь твоим какую-нибудь сочиню, чтобы они не докапывались, почему мы так резко отменили встречу. В такие моменты Бомгю старается своим голосом почти физически погладить чужое упрямство изнутри — и тем самым заставить его подчиниться. Мирэ молчит, молчит, молчит, а потом рандомно выбирает из прохожих в оценщики парня примерно их возраста. (Ей явно понравилась его яркая, странно пёстрая куртка, будто вырезанная из старого комикса). Парень смотрит на рубашку и чётко говорит: — Три миллиона вон. (И говорит он так совершенно точно не потому, что за спиной Мирэ Бомгю успел показать ему именно эту цифру на пальцах). А ещё этот парень зачем-то добавляет, что Бомгю с Мирэ — красивая пара и даже похожи между собой. А это всегда хороший знак. Бомгю тоже думает, что они красивая пара. А ещё так думают все, кто их видит. Но особенно — родители Мирэ. Они вообще у неё любители всё как следует обдумать. Например, они думают, что сначала у Мирэ должна быть личная жизнь, а уже потом — карьера модельера в их семейном ателье. Что только если рядом с ней есть парень — «понятный», перспективный, тот самый, которого семья одобряет ещё с детства — тогда Мирэ может фанатеть по своей работе, жить за тканями и коллекциями, работать сутками в мастерской. (Иначе «будешь как те женщины, что работают до сорока, а потом замуж не могут выйти».) 15-летний Бомгю ещё не понимает, что его беготня за Мирэ, которая растянется до второго курса универа, — это всего лишь эгоистичное использование Мирэ. И ничего романтичного он к ней не чувствует. 25-летний Бомгю уже понимает, что теперь это Мирэ имеет полное право использовать его. Нужно, чтобы он был её фейковым парнем и сидел каждую субботу на семейном ужине, в глаза сочиняя ложь её родителям? Он делает это уже полгода. И может ещё столько же. Он же пиздец как ей должен за всю херню, которую с ней творил. Так что, чисто технически, у Бомгю есть девушка. И даже — радуйся, 15-летний Бомгю, — у неё волосы как шёлк.

*****

… я все свободное время я трачу на экзамены, поэтому, скажи, ты же закончил Сеульский Национальный университет? … Нууууу. Бомгю может предложить мелкому погордиться их магистратурой в Националке, раз ему это было так важно. Но кого вообще волнует, в какой нахуй университет он поступи— — Хён, — зовёт Тэхён после второй бутылки соджу, перекрикивая громкие оры в караоке от старшего редактора за спиной. — А почему ты поступил в Кёнхи? Пятница. Хвэшик — корпоративная пьянка, ещё одна галочка в списке «нормальной жизни» в Корее. Всё по избитому шаблону: стол в самгёпсальной, жар от встроенных плит, мясо шипит в центре стола, микрофон караоке время от времени фонит, срываясь в свист. Воздух тянет дымом, липкой жарой и сладкой резкостью соджу. Бомгю возится с щипцами, переворачивая мясо, и наклоняется к сидящему рядом Тэхёну, подставляя правое ухо. Делая вид, что не расслышал и просит повторить. Тэхён подаётся ближе, тяжело облокачивается на его плечо и выдыхает ему в ухо — жарко, с прилипчивым запахом алкоголя. У него уже плывут движения, и эта пьяная раскоординация пробирается даже в голос — весёлый и чуть заторможенный. — Я видел твой аттестат в личном деле, — сообщает Тэхён с хмельным накатом. — Ты ведь проходил по баллам в Сеульский национальный. Нахера ты поступил в Кёнхи? (Ранее аттестатом Бомгю так интересовались только приемная комиссия Кёнхи и его родители). Тэхён выглядит как икона бухгалтерского учёта, но по характеру — будто BBC Science решило снимать не только документалки, но и ситкомы. Бомгю переносит прожаренные кусочки мяса с решетки на тарелку Тэхёна, растягивая время ответа и упадническим пьяным мозгом прикалывает сам над собой, типа — а возьми и ебни сейчас правду, почему ты поступил в Кёнхи. Но, как он недавно понял, обсуждая свою жизнь с собой 15-летним, — он и ни про смелость, и ни про честность. От соевого маринада и жара щиплет в носу, Бомгю расстёгивает верхние пуговицы офисной рубашки, чувствуя, как от духоты ткань давит горло. И говорит Тэхёну то, что сказал и своим родителям: — Кёнхи мне нравился больше. А потом думает — черт, Тэхён же явно по Националке. Тэхён же вечно про экспертность, про Рейвенкловский подход к жизни, про топовые баллы и «не разбрасываться шансами». И сейчас под его спокойным «нахрена?» явно считывается: «ну как ты так проебался и променял лучший универ страны на Кёнхи?». — Я прост тож из Кёнхи, — мимо предполагаемого сценария выдаёт Тэхён. — У меня два диплома именно этого яхонтового университета. — Яхонт... какого? — Синоним слова «драгоценного». Русское слово, — расшифровывает Тэхён, со стеклянным аналитическим взглядом ещё раз оценивая Бомгю; и только теперь убирает ладонь с его плеча. — Преподавательский состав в Кёнхи такой, что один профессор может заменить десятерых из Националки, — продолжает он, оглядывая стол в поисках то ли палочек, то ли своей стопки. — А те, кто гонит на Кёнхи, просто не умеют отличать суть от ярлыков. … Ну плюс-минус тезис Тэхёна понятен. — Теперь ты со мной съедешься? — почти шутливо напоминает Бомгю, поддевает мясо палочками и протягивает его Тэхёну. (Ну конечно не чтобы Тэхёна ещё и едой подкупить — он просто дохрена милый хён). Тэхён забирает зубами кусок, несколько раз кивая: — Ммм… да, — непринуждённо соглашается он, пережёвывая мясо. — Теперь да. В смысле «теперь»? — Серьёзно? — Бомгю возмущённо повышает голос. — Мой аттестат был решающим? Так давай я тебе ещё грамоты со школы принесу! Там почти везде первые места по гуманитарным олимпиадам. Тэхён тупит какое-то время, моргая медленнее обычного. — Не, грамоты не надо, — по итогу серьезно решает он, отмирая. — Олимпиады не показатель твоего выбора по жизни, а вот поступить в Кёнхи, а не в Национальный — показатель. Тэхён странный. И, при всей своей рациональности, жутко рандомный во всём. Даже когда Тэхён рассказывает про своего единственного бывшего соседа, он как находу сочиняет: — У него скандинавское первое имя, арабское второе, и немецкая фамилия. Японский ВНЖ, американская грин-карта и корейское гражданство. А всё детство он прожил в Китае. Прикол, да? Бомгю думает... Ну как-то, наверное, нихуя не слово «прикол» сюда напрашивается.

*****

….что же ещё у тебя еще спросить… О, ты выглядишь круто? Бомгю пытается вспомнить, что тогда для него значило круто. Вряд ли это была мотивация угандошивать себя тренировками каждый день, чтобы вырубаться мертвецким сном сразу, как голова касается подушки. Ну ещё этот угар по спорту — галочка в пункте про «нормальная жизнь». Галочка в графе «выглядеть мужественнее». Галочка «контроль вспышек нервного срыва». Галочка «проводить больше времени с Тэхёном». И галочка «найти способ загонять себя так, чтобы с отдышкой выхаркать свои лёгкие вместе с сердцем». Чем это не способ наконец-то стать бессердечным, и отпустить уже нахуй всю эту заебавшую его за ДВА С ПОЛОВИНОЙ ГОДА ХЕРН–

*****

Ещё надеюсь, у нас с тобой есть лучший друг. С которым можно спокойно плакать в кино, который не засмеётся над твоими странными интересами и не закатит скандал из-за мелочей… — Никогда больше в жизни не пойду с тобой на подобные фильмы! Как это вообще кому-то может понравится?! — агрессирует Субин хриплым голосом, стоя под козырьком кинотеатра, и дергано вытирая глаза рукавом кофты. Умудряясь своими претензиями перекрикивать даже плотный летний ливень. — «Давай посмотрим весёлый фильм, Субин», — передразнивает Субин гнусавым басом, немного всхлипывая. — Я же ещё спросил тебя — это тяжелый фильм? «Нееет, Субин, будет весело, блять, Субин!», — не унимается в пародии, а потом достаёт телефон и включает селфи-камеру; критично осматривает себя, фыркает, поправляет чёлку: — Ну всё, теперь я опухший, с красными глазами и сентиментальный. Зашибись, — бубнит он. — А у меня встреча через полчаса. Ну, в общем, да. Лучший друг есть. И этот лучший друг не выносит фильмы без хэппи-эндов, а Бомгю выбирает только их. (Ему сейчас очень важно быть с персонажами на одном эмоциональном дне, а не давиться от зависти к чужой любви). Они до сих пор ходят в кинотеатр по четвергам на старые фильмы — хоть Субин уже и довыделывался со своими кинорецензиями, и его университетская любовь, Ханыль, наконец узнала правду. (Что Субина до слёз доводят не чёрно-белые ленты Бергмана, а милое аниме про дружбу, да). Бомгю смотрит, как Субин, только-только успокоившись, тут же бросается строчить сообщение Ханыль — про фильм, про «меня ужасно тронуло». (И как только Субину скулы не сводит от этой дурацкой улыбки, когда он так пялится в экран телефона?). Поэтому сейчас Бомгю и проводит больше времени с Тэхёном — у Тэхёна нет отношений. А даже если бы и были, Тэхён не вел бы себя так. — Ты ей прям каждые два часа отчитываешься, — замечает Бомгю, и его язву несет дальше: — А что случается, если не отчитаешься? Ошейник на шее током бьёт? — Ммм, кстати, — вспоминает Субин. — А ты уже видел наш совместный фотосетик? — самой бесячей приторной интонацией воркует Субин, не отрываясь от экрана. (Ну, по факту, Бомгю сам напросился). — Ага, — хмурится Бомгю, засовывает руки в карманы и смотрит, как дождь барабанит по крышам припаркованных машин. — Как будет время, забань меня, пожалуйста, в инсте. Я больше не могу это видеть. Субин расплывается в довольной улыбке. (Такой, чтобы Бомгю не сомневался, что под следующим фотосетом его обязательно тегнут в комментах и Субин, и Ханыль). — Я хочу познакомить тебя с Тэхёном, это мой новый сосед, — переводит тему Бомгю, пока его не занесло наговорить ещё больше херни Субину только потому, что Субин взаимно влюблен. — Придёшь к нам? — Мммм! — согласно тянет Субин, бегло дописывая сообщение и наконец-то убирая телефон. — Приеду, могу даже на этих выходных, — по такой готовности Субина подняться с дивана в свой выходной сразу слышно, как сильно Бомгю заранее прорекламировал Тэхёна. — Хочешь, двойное свидание даже замутим? — энтузиазмом акцентуирует Субин. — Я, Ханыль, ты и Тэхён. Или ты пока не признался ему? И снова эта довольная и раздражающая лыба. (Ну это была справедливая месть за ошейник). Бомгю не может понять есть в этой шутке намек или нет. Он параноичен, невротичен и маниакален к этой теме, и да, наверное, слишком надумывает и слишком серьезен там, где Субин «сказал и забыл», но. … бля, как же там все сложно. Субин знает, что отношения с Мирэ — фейковые. Но Бомгю кормит Субина тем же объяснением, что и Тэхёна, и своих родителей: будто он просто хочет помочь Мирэ, чтобы её не доставали дома. Это во-первых. «А во-вторых — я хочу её вернуть, и поэтому так подыгрываю. Разве это не как в кино? Бывшие, которые сначала притворяются парочкой, а потом реально ею становятся и больше не расстаются. Это же ужасно романтично». Родители сначала выносили мозг, что так не делается, теперь шутят, что так и до свадьбы можно допритворяться. Тэхён отреагировал «с точки зрения когнитивной стимуляции — совместные авантюры повышают дофаминовую вовлечённость в отношения». А Субин — воздержался от комментария. И это удивительно, ведь у Субина главная проблема по жизни в том, что он обычно НЕ способен воздержаться от комментария. Именно поэтому Бомгю врёт Субину о своей влюблённости в Мирэ. Потому что Бомгю хочет жить нормальной жизнью среднестатистического корейца. Потому что формулы «притворяйся, пока это не станет правдой» и «всё проходит, пройдёт и это» — должны спасти Бомгю от попыток свернуть с пути нормальной жизни. (Он и так слабо вывозит тот факт, что в общении с Субином есть один баг). — С тебя лазанья на наше новоселье, — ставит перед фактом Бомгю, но если надо, он может и поклянчить; для лазаньи у него нет гордости. — Тэхён её тоже обожает. (Этот баг никак не мешает с Субином общаться, он всего лишь делает жизнь Бомгю минным полем). — Ой, я был худший в лазанье, — уже пытается соскочить Субин. Его о чём кулинарном ни спроси — везде худший. И как сейчас на кухне работает у своего же до психов строгого учителя — тоже загадка. — Я уверен, что мне с Тэхёном подойдет и не мишленовское её качество. — Я серьёзно, у меня не получалась даже простая — с мясом и бешамелем, — вспоминает Субин, и у Бомгю замирает сердце; он комом в солнечном сплетении чувствует, что Субин сейчас скажет. — Это Ёнджун умел делать какую-то вычурную. С уткой и соусом на красном вине. Нам один раз тупо картинку этой лазаньи показали, и он за полчаса понял, в чём прикол. Ну, точнее, понял это за десять минут, а оставшиеся двадцать минут позерствовал, что никто, кроме него, не догадался. Да. Этот баг. Этот вштыривающий и отравляющий личность Бомгю баг. Что бы Бомгю ни делал эти два с половиной года, куда бы ни шёл, с кем бы ни говорил — он раз за разом оказывается в этой точке, когда

*****

И как же сильно я надеюсь, что в твоей жизни НЕТ Чхве Ёнджуна Я даже это письмо тебе пишу потом что нас оставили на "воспитательные беседы". А Ли сонсэнним прогоняет на нас какую-то книжку по психологии. Но насчет Чхве Ёнджуна у меня нет вопроса. Я уже смирился с тем, что он никогда не исчезнет из моей жизни. И я всегда буду рядом с ним. Поэтому, я оставляю будущему себе только одно напоминание — НИКОГДА ему не уступай. Я каждый раз обещаю себе этого не делать, но каждый раз даю слабину и ВСЕГДА жалею по итогу. Даже вот вчера, после школы, когда мы играли в футбол. Я СЛУЧАЙНО подал мяч и попал ему куда-то в ключицу так, что он зашипел от боли и опустился на траву, держась за плечо. Я ТАК испугался, я даже на секунду подумал, что это мне больно, что это у меня болит ключица. Я сразу подлетел к нему, ведь это же я его ударил, значит, это я должен первый знать, что с ним, где ему больно и как сильно. Это же моя его травма. Я ответственный человек! А вместе со мной к нему подлетел Минджун, и начал спрашивать у него МОИ вопросы. Где болит, что болит, как ты, хочешь перерыв? Бла-бла-бла. Меня вообще Минджун бесит этим своим лицемерием, такой типа добрый, а на самом деле старается только чтобы президентом класса оставаться. Я хотел извиниться за этот удар, но Минджун меня постоянно перебивал, и Ёнджун из-за него ничего не слышал, а отвечал ТОЛЬКО Минджуну. И тогда я толкнул Минджуна в сторону, и после этого Ёнджун наконец-то соизволил!!! обратить на меня внимание. И я успел только спросить сильно ли больно, а он сразу огрызнулся "давай я тебе со всей силы мячом ударю, ты мне потом скажешь сильно больно или нет". И вот нахрена он мне так сказал, если я нормально пытался разобраться? НЕ УСТУПАЙ ЕМУ НИКОГДА Время идёт, как вода сквозь пальцы. Но это уже, блядь, кипяток. Бомгю смотрит на два исписанных листа про Чхве Ёнджуна. Про себя 15-летний Бомгю написал два абзаца. Про Ёнджуна — два листа. 25-летний Бомгю думает три вещи подряд. Первое — что отдал бы всё, чтобы узнать, написал ли Ёнджун в своём письме его имя. Второе — это же пиздец: 15-летний Бомгю даже в Минджуне, с которым у него всегда были отличные отношения, в ту минуту увидел угрозу и врага. Третье — как объяснить 15-летнему Бомгю последствия его желаний? Как показать: смотри, вот что тебя ждёт, когда твоё желание сбудется, и Чхве Ёнджун исчезнет из твоей жизни. Спойлер: тебе это нихуя не понравится. = Сначала Бомгю въебало беспощадным неврозом, который он транслировал всем и нараспашку. Бомгю так жил весь четвёртый курс. И накрывало его всегда в самые неудобные моменты. Так он разревелся в хламищу на концерте классической музыки, куда пошёл со своей одногруппницей Юджин — им надо было сдать курсовую по музыкальным рецензиям, и они оба выбрали музыку Майкла Наймана. А потом Бомгю сидел в кафе, опустошённый после двух часов бесконтрольных слёз, и боялся случайно увидеть себя в зеркале. Но Юджин смотрела на него с каким-то странным замиранием... как на что-то хрупкое и ценное. Бомгю вспомнил, что должен извиниться, и скомкано извинился. У него не было никаких сил отыгрывать свой студенческий образ или заботиться о репутации. Пусть думает, что хочет. Но Юджин так заботливо пыталась его утешить — нет, ты что, не надо извиняться; то, что тебя так трогает искусство Майкла Наймана это такая редкость для парня; это наоборот… это так… Да в общем-то плевать, как "так". Бомгю мог разреветься и под Майкла Наймана, и под Нирвану, и под Бритни Спирс — его не жанр волновал. Проблема не в том, что его трогает искусство. Проблема в том, что его не трогает один-единственный человек. И весь четвёртый курс это было важнее, чем любой стыд за то, что он позволяет себе разваливаться на людях. == Ожидаемо, что спустя четыре месяца его многочисленные друзья (Субин) намекнули (матом), что Бомгю стоило бы сходить к какому-нибудь врачу (с приставкой «психо-» в специальности) — или я тебя сам сейчас туда запишу. Вообще, Субин безумно долго мило делал вид, что его полностью устраивает отмазка Бомгю, почему тот выглядит так, будто пребывает в скорби. (Да я просто выгорел по учёбе, загнался тем, что будущее мутное и тёмное. Ну и я всегда был тревожным типом). Но мысль сходить к психотерапевту вызывала у Бомгю ужас, вперемешку с волнительным предвкушением свободы. Типа, вау — на один час он может хоть кому-то сказать, что чувствует, и у этого человека нет возможности его осудить. Но потом, прямо перед сеансом, за пару минут до начала, Бомгю понял, что у него же это заберут. Ему же сейчас, профессионально и мягко, объяснят, как это исправляется. Как отцепить от себя эту фиксацию. Как правильно разорвать зависимость, через призму которой он смотрит на всю свою жизнь. (А ещё — вот эти колёса начни жрать, чтобы погасить свои эмоциональные вспышки). И тогда идея с психотерапевтом послалась нахер. Больше всего Бомгю защищал свои чувства, и не хотел, чтобы кто-то пытался их обнулить, смягчить, рационализировать, подогнать под термин. Право трогать его так сильно есть только у того, кто в этом всём и виноват. Потому что то, что Бомгю чувствует — это единственное, что Ёнджун может делать с ним, не находясь рядом. (И они, прямо в эти секунды, как будто вместе). === Потом случилась эра испытательного срока на работе и попыток Бомгю доказать самому себе, что всё, что он чувствует — это просто платоническая любовь. Его отпустили приступы плотной меланхолии, его отпустили тёмные страдания, и он решил: да я просто перепутал. Перепутал душевную привязанность с… душевной привязанностью и сексуальным влечением. Теория была жива до первого яркого оргазма от фантазии, в которой Ёнджун судорожно стискивает его волосы у самых корней и, захлёбываясь собственными стонами, требует продолжать и не останавливаться ни на секунду. Бомгю уже скучал по тем дням четвёртого курса, когда в голове был такой хаос, что либидо отключалось нахрен. Когда всё тело было в аварийном режиме и не просило ничего, кроме как выжить. Теперь тело вспомнило — до острого, ноющего жара в паху — как же было хорошо и приятно в той переписке. Где Ёнджун управлял его рукой: писал, куда прижать пальцы, в каком темпе двигаться, когда ускориться, а где задержаться. Подсказывал, насколько сильнее сжать, когда провести медленней, а когда резко остановиться. И ответить ему. (Где Ёнджун говорил, что он сделал бы с ним, окажись рядом). И сначала Бомгю пытался это заменить — собрать какой-нибудь другой образ в голове, включить порно или зациклиться на технике и ощущениях. Но настоящая разрядка и финальный толчок, приводящий к глубокому пику оргазма, приходили только тогда, когда он закрывал глаза и позволял себе упасть в честные фантазии. И теперь, чтобы кончить, ему в воображении нужно было три вещи. Картинка, где Ёнджун ломает его в сексуальном удовольствии — так, чтобы Бомгю не мог сбежать от собственного откровения, наслаждения и нового звучания своего голоса в стоне. Картинка, где Ёнджун позволяет ему сломать его в ответ. И картинка, где Ёнджун учит как именно надо ломать его в ответ. Мысль о последнем врубает в Бомгю самую возбуждённую и обезумевшую от желания версию себя.  Это становится отдельным кинком и отдельной потребностью — жадной и зацикленной только на Ёнджуне. И это вроде как считается ведомой позицией?  Желать детально всё изучать про тело другого, осторожно спрашивать можно или нельзя что-либо сделать. Внимательно слушать Ёнджуна. Трепетно слушаться Ёнджуна. Гоняться за его одобрением, течь от его шепота в поддерживающих фразах, не отрывать взгляда от его реакции, и ждать его особенно острый и сладкий полустон, чтобы словить его в вопрос — «сейчас я правильно всё сделал, да?».  (И, может, немного нежно дразнить «ты слышишь, как ты звучишь, когда тебе все настолько нравится? ты же явно через пару минут будешь отрицать, что так звучал из-за меня»). Но как может быть ведомая позиция у того, кто в итоге оказывается тем, кто решает, сколько ещё удовольствия получит другой человек? Поэтому Бомгю крышей едет от того, сколько всего он может с Ёнджуном научиться, чтобы потом сделать с ним всё, что захочется. Он хочет подобрать, какими именно движениями пальцев и губ нужно касаться Ёнджуна, чтобы он терял контроль и становился горячим, дрожащим и принадлежащим только ему.   Он хочет получить от Ёнджуна самую несдержанную похвалу в тот момент, когда будет изучать языком его член у себя во рту. Хриплую несдержанную похвалу, выдохнутую как признание, когда Ёнджун будет раздвигать бедра шире, и просить его глубже-чуть-медленней-задержись-именно-здесь-вот-так-ты-моя-умница-все-правильно. А потом Ёнджун будет вцепляться ногтями в его лопатку, дрожать под его языком и дёргаться в его ладонях. Он хочет услышать, как звучит голос Ёнджуна в моменты, когда он срывается на грязный, сбитый стон, на резкое всхлипывание, на ласковые прозвища и на слова, которых сам от себя не ожидал. А когда Бомгю разберется со всем и поймет, как базово себя вести с Ёнджуном в постели — он сможет создать новые инструкции. Найти такие касания и такие слова, после которых Ёнджун будет переставать его контролировать и начнет сходить с ума от чувствительности, не ожидая, что это может быть так. Что он может так судорожно и неистово хватать Бомгю и прижимать к себе, чтобы потеряться в ощущении, когда оргазмной волной прошибает все тело. И прошибает так сильно, что Бомгю ощущает чужой оргазм как свой собственный.  И всё это «так» — будет из-за Бомгю. И только для него. И больше никто и никогда так с Ёнджуном не сможет. (При таком раскладе, кто тут по итогу ведомый?). И да, это все всего лишь фантазии, которые Бомгю разрешает себе, чтобы – в его идеальной нормальной жизни среднестатистического корейца — была хоть где-то свобода. Здесь, в реальности, он смиренно признал, что это ни хрена не платоническая любовь. А потом его накрыл привычный круг... ==== ...одержимой ревности. Бомгю до сих пор ревнует до белого шума в ушах. А в его мозге всё перещёлкнуло ещё сильнее, когда в том сообщении его занесло заявить: «ты — мой», имея в виду дальше: «и я — твой». Поэтому его мозг не понимает, почему он не должен психовать и злиться до свода скул, если видит посты Ёнджуна с каким-то парнем, похожим на… Блядь, да чёрт знает, на кого он похож — на персонажа из японской видеоигры и из кастинга любого сериала Netflix. Их общие фотографии напичканы кричащими мелочами: они отдыхают вместе, живут вместе, ужинают вместе. И при этом — никакой ссылки на парня. Его нет в Инстаграме, нет в Фейсбуке. Бомгю знает о нём только то, что Ёнджун показывает. Бомгю, в особенно острой стадии, ненавидит всё, что ему неподвластно. Ёнджун — неподвластен, человек рядом с ним — неподвластен, и Бомгю не может влезть и что-то исправить, как мог раньше. Этот парень вызывает такую же тупиковую ревность, какую вызывали другие. Как вызывал Инсу — потому что он знал, как это: быть для Ёнджуна первым парнем. Как вызывал Дэхён — потому что он знал, как это: когда Ёнджун ручной и очаровательно-нежный. И теперь этот аниме-парень. Имя которого Ёнджун даже не пишет, но, смотря на эти фотографии, понятно, что этот парень как минимум знает, как это — проживать с Ёнджуном утро, день, вечер и ночь в одной квартире. Когда Бомгю видит очередную фотографию, на которой Ёнджун — на вечернем балконе, с пледом, накинутым на голые плечи, — его наотмашь переёбывает тупое чувство бессилия перед тем, что у кого-то есть такой Ёнджун. И даже если это просто сосед, с которым он снимает квартиру в Париже — ну глупо представить, что у Ёнджуна вообще никого сейчас нет. Бомгю ненавидит себя за то, что додумался до этой мысли. Потому что этого — инстаграмного — он хотя бы видит, и, если тот пропадёт с постов и сториз, значит, мозг посчитает: Ёнджун сейчас один. Но Ёнджун же может быть с кем угодно. Возможно, кто-то уже даже выучил его любимый парфюм — и не по марке, а по запаху, оставленному на своей коже. (А, возможно, кому-то Ёнджун приготовил ту грёбаную карбонару, которую Бомгю так и не увидел на свой день рождения).

*****

Но это всё то, что скоро время сотрет и станет легче. Жизнь уже становится свободней. Бомгю угомонил свою рычалку на романтичную жизнь Субина. И теперь они проводят вместе каждую пятницу в бильярдной: сначала играют на пиво, потом — на такси домой. Недавно они с Тэхёном ели самую невкусную в мире лазанью в исполнении Субина на их кухне. Тэхён не смог соврать Субину и сказал — оставь, пожалуйста, адрес ресторана, где ты работаешь, чтобы я туда случайно не зашёл. И Субина вынесло в дикий смех. А потом Субин перестал выпендриваться и сделал им какое-то сложное блюдо с французским названием из рандомных продуктов в холодильнике. И тогда Тэхён сказал Субину — ты как Кай, это мой друг; он тоже в базовых вещах люто лажает, а в сложных — лучший. Позавчера Бомгю обнимал Мирэ на прощание чуть дольше, чем нужно, прижимая ладонь к её талии, и она сказала ему почти на ухо — ты так хорошо сегодня выглядишь. А он ответил с улыбкой — на все три миллиона вон? Они оба засмеялись, и в этом моменте было что-то давно изученное, тёплое и родное. И, может быть, это, блядь, и сможет в будущем стать любовью. В общем, все хорошо. Но иногда остались лёгкие триггеры. — Ненавижу Францию, — откровенно сообщает Бомгю, держа в руках открытку-фотографию с какими-то лавандовыми полями из окна поезда; её Тэхён прикрепил к своей доске над компьютерным столом. — О, полное имя твоего того друга Кай Камал Хюнин? — читает на обороте имя отправителя Бомгю. — Оно даже не влезло в строку, — он улыбается, а потом вздыхает, посмотрев на домашний адрес Кая. — И чего им всем так в Париже нравится? Отвратительный город. — Повесь открытку на место. Тэхён — злюка. Бомгю уже второй день страдальчески таскается по квартире как тень отца Гамлета, но Тэхён по-прежнему не кидается его в панике спасать. И этот факт весьма обидненько ложится на измученный высокой температурой организм Бомгю. Он вообще сейчас душу продаст за возможность зашиться под чужое крыло — чтобы за него подумали, какие таблетки и когда пить, не забывали гладить по голове, шептать, какой он бедный, несчастный, нуждающийся в срочной базовой порции нежности. Тэхён на предложение продать душу ответил, что «души нет, есть нейронные системы мозга, так как душа — это сознание, только в религиозном контексте». … Короче, Тэхён — злюка. Но от Тэхёна Бомгю нужна проверка исследовательского отчёта, поэтому Бомгю ему про «злюку» не говорит, а стоит у него над душой — обмотанный пледом, с видом мученика, — пока Тэхён сидит перед компом. На экране — пустое окошко Zoom-а; Тэхён вроде как ждёт подключения своего друга, у которого миллион имён, гражданств, грин-карт и ВНЖ всех мастей. И вот, в свои свободные пять минут, Тэхёна, со всей любовью, разносит критикой Бомгю прямо на его распечатанной первой части отчета. Не забывая при этом таскать мармеладку из открытой пачки на столе. Бомгю ничто так не умеет, как писать текста по учёбе. Он любитель попиздеть и твёрдо верит, что пришёл в этот мир глаголом жечь сердца людей, поэтому написать 30 страниц, изложив своё негодование по выбранной теме, для него не является особо подвигом. Но как же его контрят грёбаные цифры, графики и подбивания первых под вторых. А Тэхён с ними дружит. И именно на них сейчас своим карандашом ругается. Тэхён протягивает пакетик с мармеладками, и Бомгю смотрит на его кольцо на безымянном пальце левой руки — тонкое, серебристое, но под определенным углом света отливает чем-то алым. — Каждый раз залипаю на него, — говорит Бомгю, забирая мармеладки в ладонь; Тэхён поднимает голову, по направлению взгляда прослеживая, о чём Бомгю говорит. — Где ты его купил? — Это подарок, не я его покупал, — спокойно отвечает Тэхён, возвращаясь к листам отчёта. — Это задумывалось как парное кольцо, — добавляет он уже как обычный факт. — Но, технически, сейчас я единственный, кто его носит. И то я ношу только потому что... — он откладывает карандаш, крутит кольцо на пальце и небрежно показывает: — Видишь, я не могу его снять. ...что? — Но, — неуверенно начинает Бомгю, — есть же очень много способов, например... — Ты реально думаешь, что я не догадался бы, как это сделать? — сдержанно стопорит его совет Тэхён, и так же невозмутимо возвращается к теме: — Не пиши проценты в скобках, это выглядит перегружено. Вынеси их в подстрочник, и везде поясняй откуда выборка. Возможно, Тэхён Бомгю и был дан, чтобы Бомгю посмотрел на себя как в зеркало. Чтобы увидел со стороны, как выглядит человек, который цепляется за прошлое, держится за такой глупый символ и за осознанную привычку. И раз Тэхёну ему хочется сказать да выкинь ты нахуй это кольцо, раз носишь его один, — Бомгю думает, что это делает его на ещё один шаг дальше от своей зависимости. Бомгю даже гордится собой — ну как же охуенно, что я ПОНИМАЮ, как это плохо. Как же ОХУЕННО, что я могу выбрать НЕ быть таким. Не заходить в чужую инсту. Не фантазировать перед сном. Не думать, что я не знаю, как дожить эту жизнь без него. Не думать, с кем он живе— — О, мы наконец-то увиделись! — перебивает мысли Бомгю восклицательно-яркий голос из динамика компьютера; голос сам пугается своей громкости и добавляет уже пояснение: — Я знаю, что ты Бомгю. Я тебя, по рассказам Тэхёна, ровно так и представлял. Бомгю поворачивает голову на экран компьютера с готовой дежурной улыбкой. (Блять).

______________________________________________

Ёнджуну — уже как три минуты двадцать шесть. Жизнь уже становится свободней. У него охрененно уютный донсен (а дома у них что-то вроде мини-Кореи — единственное место, где чувствуешь себя собой, говоря на родном языке и общаясь с тем, с кем совпадает культурный ДНК-код). Он уже адаптировался под французский менталитет, в идеальных отношениях с коллективом на работе (и те больше не угрожают выставить его угрозой национальной безопасности, если он ещё раз будет пропагандировать переработки). А ещё у него недавно добавлен номер телефона парня, у которого нет грёбанного кризиса ориентации (у них мило прошло первое свидание, и Ёнджун хочет попробовать поцеловать его на втором). И Ёнджун ДАЖЕ больше не играет в эту глупую игру "если ____, то мы увидимся". И именно этот свой День Рождения ему кажется самым спокойным и правильным. Даже не смотря на то, что ему немного болит голова, и от этого он весь сегодняшний день воспринимает через череду вспышек-фрагментов. Вспышка. Ближе к ночи Ёнджун сидит за столом на своей уютной домашней кухне, ест бенто-торт из мишленовского ресторана, подаренный вчера су-шефом на смене, и наблюдает, как его уютный Кай — без разрешения, вообще просто проходя мимо по дороге в свою комнату — лезет вилкой уже на его половину торта. — Это процент за курьерские услуги, — объясняет свою охреневшесть Кай; Ёнджун смотрит на его профиль с умилительной улыбкой, и слабо колет своей вилкой в открытую часть его ладони. — Я сегодня снова получил твою посылку вместо тебя, хён! — Ты называешь это «курьерскими услугами»? — смеётся Ёнджун, отодвигая торт в другую сторону от Кая. — Открыть дверь и расписаться за меня — это прямо целый подвиг, да? — Кай двигает тарелку обратно к себе. — Ааа, — протяжно выдыхает Ёнджун, ещё раз отодвигая тарелку. — Ну да, в этой задаче ведь было усложнение. Надо же было ещё оторваться от компа и дойти до двери. — Любой труд должен быть оплачен, — доказывает Кай, и улыбается как-то по-своему очаровательно; хотя Ёнджун сейчас всё находит милым и уже со своей вилки протягивает Каю кусочек бисквита с кремом. — Кстати, посылка из Сеула. — Из Сеула? — удивленно повторяет Ёнджун, но уже под кожей начинает что-то тревожно шуршать и щекотать. — Из всех, кто у меня есть в Сеуле, никто не знает мой адрес в Париже. Может ошибка почты? А от кого посылка? — Да я не запомнил имени, — беспечно отвечает Кай, интересуясь исключительно тортом, пока у Ёнджуна тут три-два-один и полёт к панической атаке. — Только фамилию. И то, потому что такая же, как у тебя. Давай я тебе её отда… Ёнджун резко хватает его за предплечье — так, что Кай комично замолкает с поднятой к рту вилкой. В голове — овердохуя всего и ничего конкретного. Мысли запинаются, нервы обматываются в пугающее предвкушение, и Ёнджун сдавленно-но-очень-мило-и-вежливо уточняет: — А что в посылке? Вспышка. Блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, БЛЯТЬ БЛЯТЬ БЛЯТЬ БЛЯТЬ это не почта ошиблась, а он в свои семь лет, когда ему показалось охуительной идеей прикрыть того, кто ему сломал руку. БЛЯТЬ. Это — его самая главная ошибка всей жизни. Ёнджун выхватывает глазами имя отправителя — и отскакивает от посылки на два метра, дернувшись всем телом. Неестественно резко, как будто кто-то выстрелил, и его отбросило назад. Глаза расширены, зрение плывёт, а в ушах звенит. Реакция — инстинктивная, почти звериная. Та, после которой сердце ещё долго бьётся где-то в шее, подступая к гортани. Кай в полном ахуе зависает с коробкой в руках. — Мы не будем её вскрывать…? — неуверенно уточняет он, поставив посылку на журнальный столик. — Это же явно тебе подарок на День Рожде… — Нет. Мы не будем её вскрывать, — шарахнутым шепотом перебивает Ёнджун, не сводя взгляда с источника потенциальной угрозы. — Понимаешь, — так же психопатично продолжает он, с нервным юмором, — я почти уверен, что её можно открывать только после проверки сапёров. ВСПЫШКА Блять да конечно он ее моментально вскрывает. Её, себя, весь этот момент — всё-всё вскрывает. Ровно с той же скоростью, с какой его оттолкнуло от посылки — он тут же кинулся к ней обратно. (Вся метафора их отношений с именем отправителя). ВСПЫШКА — Это бутылка вина? Ого, — удивляется Кай, заглядывая Ёнджуну через плечо и посмотрев на смятую, порванную по краям почтовую коробку, в которой среди разлетающейся упаковочной бумаги лежит аккуратный деревянный футляр с бутылкой вина. Да. Это вино. А именно — «Fold Grange». Пафосное матовое стекло, надпись в готике, тяжёлый деревянный футляр — такие вина вампиры по наследству передают, а не пьяные студенты на вечеринках открывают. Всё так. Ёнджун глубоко вздыхает и думает — ну блядь, ну я же взрослый человек, я могу это пережить. Взрослый человек, у которого всё по списку: успешная адаптация за границей, престижная работа в Европе, два диплома, налоговая дисциплина, начальная руководящая должность на кухне. Ещё днём он говорил четким и собранным голосом, которому в рабочем режиме не возражают, — кому что рубить, что сразу уходит в бэкап, что держим на марии, в каком порядке отдавать горячее. Блять, да он в состоянии справиться с Бомгю. Ему не семнадцать лет. ВСПЫШКА. — А это… — пытается как-то осмыслить происходящее Кай, стоя рядом с Ёнджуном у кухонной столешницы. — Запомни, Кай, никогда нельзя позволять кому-то управлять тобой, как ему хочется, — с заведённой яростью вбивает свою философию Ёнджун, поддевая ножом защитную плёнку на горлышке бутылки. (Но быстро психует, швыряет нож в сторону и, склонившись, срывает край фольги зубами). — Я не… — Никогда и никому не отдавай своё сердце, Кай. Потом очень тяжело возвращать его к себе обратно, — и вслепую вгоняет штопор в центр пробки, вкручивая его резкими оборотами. — Это подарок кого-то типа… — А ещё, послушай сюда, хён тебе сейчас объяснит жизнь, — нихрена не слышит Ёнджун сквозь собственные импульсивные движения. — Если ты блокируешь кого-то сразу после признания ему в любви, я настоятельно рекомендую тебе потом не присылать через почти три года подоб… А, кстати, стоп! — вспоминает на вспышке адреналина и тут же отставляет бутылку со штопором в стороне, судорожно ища взглядом телефон по столу. Находит — проверяет. Он всё ещё заблокирован и не может написать ни одно сообщение. — Да и пошёл ты нахуй, — шипит экрану Ёнджун, швыряя телефон обратно на столешницу так, что тот проскальзывает до самой стенки. Ёнджун рывком вытягивает пробку, подогнув бутылку себе под грудную клетку, а затем выкидывает в раковину штопор вместе с пробкой. — Я так понимаю, что… — говорит Кай, но сбивается, когда Ёнджун уверенным движением наклоняет бутылку, начиная сливать вино прямо в раковину. — Нет, ладно я ничего не понимаю, — ироничный вдох, и ещё одна попытка здравого смысла: — Вино же дорогое, подожди! — Да, пятьсот сорок долларов, я в курсе. И как же на это плевать, пока в голове стучит зависть ко всем, у кого НЕТ Бомгю. И они могут просто спокойно жить. ВСПЫШКА Нет, ну какая же фантастическая садисткая насмешка сквозь года. Смотри, Ёнджун, как всё, что я с тобой мог — я до сих пор с тобой могу. У тебя мандраж в руках. У тебя тахикардия. У тебя бешеная, на разрыв, взвинченность, такая, что аж мутит. Ты сейчас яростно рявкнул на своего друга, который просто пытался тебе помочь, а потом несвязно извинялся перед ним как в лихорадке. И всё внутри, абсолютно всё у тебя — визжит, сверлит, скребётся и дерёт. Смотри, смотри, смотри — это всё ещё ты, и это всё ещё я. ВСПЫШКА ВСПЫШКА ЕБАННАЯ ВСПЫШКА Всё происходящее, где есть он и есть Бомгю — это чёртова тренажёрка терпения, выдержки и ещё раз терпения. И Ёнджун, который мог дисциплиной собраться так, что вытащил себя из среднего рейтинга по учебе в лучший универ Кореи, — перед ним до сих пор остается бессилен. ВСПЫШКА Как же Бомгю охуел. Ёнджун это всегда знал, но выходка сейчас это запредельный уровень охуевшести в своем наглом садизме. Это уже за гранью всех их нервно-раздолбанных отношений — той самой динамики, где попытка добить тоже считается формой близости. ВСПЫШКА К трём часам ночи Ёнджун убрал всю свою комнату, слил остатки вина в раковину, спустился вниз и с размаху швырнул бутылку в мусорный контейнер — чтобы услышать, как стекло разобьётся вдребезги. Вспыш-су-ка А ещё через час катаклизм чувств сменил пластинку на ужасную Привязанную Скручивающую ТОСКУ И вместе с ней накрыло дрожью почти хищного желания добраться словами-руками-зубами-губами до объекта своей одержимости. Вспышка вспышка вспышка И на четвёртый час ночи тоска взяла своё, и, наметавшись по своей комнате, Ёнджуну пришлось признать поражение. Признать, что истеричные бесы всё напутали, и я сдаюсь, и я согласен всё чувствовать, и не выёбываться. И теперь Ёнджун — на полу в комнате, опёршись спиной на кровать, листает контакты на телефоне. Пальцы подрагивают от перерасхода злости и напряжения, но общее состояние уже настолько выпотрошенное, что нет сил даже подняться с пола. Он вспоминает, как на выпускном в школе Бомгю же обещал ему эту хрень — если тебе когда-нибудь заболит позвоночник, позвони мне и спроси, не мой ли. Это — тупейшая мысль, но они действительно так часто чувствовали одинаково, что, может, у этого подарка нет цели поиздеваться, а цель в том, что бесы у Бомгю тоже приняли решение чувствовать и не выёбываться. Может, цель — проверить чужой пульс. Бьётся ли он так же, как его. Вспышка. Какое же ударное начало дня рождения — сидеть на полу в темноте и высчитывать, сколько сейчас времени в Сеуле. (Одиннадцать утра в Сеуле.) Бомгю заблокировал в переписке, но через приложение можно позвонить, и… Нажав на вызов, Ёнджун почти уверен, что сейчас пойдёт сброс звонка; Бомгю явно же додумался блокнуть его и на звонки. Ну давай, — думает Ёнджун, прижимая телефон к уху. Сброс звонка — и я пойду обратно жить свою взрослую жизнь. Но связь устанавливается, и вместо сброса Ёнджун понимает, что идут первые секунды звонка. И его горло перехватывает от волнения. Бомгю молчит секунд десять. Все эти десять секунд Ёнджун чувствует, как горячее сердце лупит по грудной клетке прямыми и резкими ударами. Он слышит еле короткую и дёрганую усмешку. Видимо, Бомгю тоже не знает, с чего начать. Ёнджун говорит первым, хрипло и грустно-насмешливо: — Я был уверен, что звонок не пройдет. Секунда. Секунда. Секунда. — Да, я тоже был уверен, что звонок не пройдет. Голос звучит как прямо в кожу, впитывается в мышцы и лезет сквозь позвоночник, тонко промурашивая Ёнджуна насквозь. Тихий, мягкий, сбившийся с дыханием тембр — знакомый во всех интонациях. Ёнджун чувствует, как комок боли и нежности застревает в трахее, а гортань саднит, провоцируя слёзы. — Там, в настройках, — задушенным тоном едва выговаривает Ёнджун, — надо поставить два чёрных списка. И на звонки, и на сообщения. Секунда. Секунда. Секунда. — Ты правда думаешь, что я не догадался бы, как это сделать? — говорит по итогу Бомгю с такой нежно-самоироничной усмешкой, что его голос ещё раз ознобом прокатывается у Ёнджуна по коже. — Ты получил мою посылку, да? Интонация резко сменяется на криво-улыбчатую — с той самой издевкой, с которой Бомгю обычно начинает придуриваться, выкручиваться или отыгрывать трикстера. (А Ёнджун почти позволил себе расслабиться). — Да. Я получил твою посылку. — И как? Забавно? (Господи, да почему он не задушил его еще в школе). — Ты потратил около тысячи долларов на «забавно»? — А что ты сделал с вином? — Ничего. — Значит, я действительно зря потратил почти тысячу долларов. — А что мне надо было с ним сделать? — Скинуть бутылку с балкона? Вылить вино в раковину? Что угодно, только не оставить его в покое. Ёнджун держит телефон так крепко, будто пальцы могут пробраться сквозь всё это интернет-соединение прямо к чужому телу. И схватить его. Ёнджун не знает, что бы сделал потом. Его переколошматило эмоциями так, что не осталось сил даже на воображение. Он просто хочет схватить его, чтобы узнать: вцепится ли Бомгю в него в ответ так же крепко, как хочет вцепиться он. — Как ты это сделал? — не особо надеясь на честность, спрашивает Ёнджун. — Как ты узнал адрес? Бомгю коротко смеётся. (Его самолюбию особенно всегда льстило, когда именно Ёнджун не догадывался, в чём секрет условного «фокуса»). — О, это было легко, — настраиваясь на интонацию выразительного рассказа, говорит Бомгю. — Я позвонил в корейское посольство во Франции и спросил: «А где остановился самый красивый человек в мире?» Они сказали: «Чхве Бомгю, но вы же в Сеуле». Поэтому я переспросил: «А где остановился тот, который сто процентов уже назвал вашу Эйфелеву башню - Эльфийской?». И в посольстве такие: «Ааа, это вы про него — сразу бы сказали, мы его мечтаем депортировать». Ёнджун улыбается по инерции, мышцы срабатывают раньше мозга, как безотказный рефлекс на эту характерную манеру нести полную херню. Под кадыком поднимается щемящий ком. Глаза щиплет от влаги. У Бомгю сейчас проскользнула та же манера говорить, какая была у Бомгю на третьем курсе. Того Бомгю, которого Ёнджун так эгоистично держал как можно дальше от информации про Францию. (Лишь бы вообще узнать, как между ними может быть). Ёнджун резко выдыхает — воздух выходит с надрывом, как из пробитой груди. Он открывает рот, пытаясь сказать хоть что-то, но голос срывается уже на первом звуке. В нёбе щиплет, в горле пульсирует ком, и он тихо всхлипывает, а слёзы уже бесконтрольно катятся по щекам. — Эй, — аккуратно зовёт Бомгю после паузы. — У тебя что-то случилось? — Да, прикинь, случилось, — с глухим смехом даже съязвить толком не получается у Ёнджуна; выходит плаксиво и с хрипотцой. — Лет восемнадцать назад. — Девятнадцать, — со слабой улыбкой в голосе поправляет Бомгю; он всегда это исправляет. — Ты в этой Франции стал сентиментальнее, чем был. Я увидел от тебя звонок и подумал, что мне хана, а не то, что ты разревёшься в динамик. А это версия Бомгю с выпускного. Такой же расшатанный внутри и бережный снаружи, сыплющий защитными дразнилками и прислушивающийся к каждому изменению в дыхании Ёнджуна. Ёнджун знает, что у Бомгю к нему 100 претензий — и он может сорваться на них в любой момент. У Ёнджуна этих претензий не меньше, но сейчас он бы отдал что угодно за разговор вне контекста последних лет. — Ты можешь… — Ёнджун сам не узнаёт свой пережатый тембр. — Ты можешь со мной поговорить без… Ты же слышишь меня, — он срывается на прямую откровенность, снова всхлипывает и даже смеётся коротко и вымученно. — Ты же слышишь, что я не могу сейчас ни защищаться, ни нападать. Я вообще ничего не могу сейчас изображать… Мы можем просто поговорить? Бомгю выдерживает паузу, и Ёнджун замирает в предвкушающем трепете. Но в ответ — показательно несерьёзный, театрально лёгкий, наигранно бодрый голос: — Конечно. Let’s go, baby. … (Нет, пошёл он всё-таки нахуй). — Я сейчас сброшу звонок, — импульсивно заостряет звуки Ёнджун. — Я не буду с тобой сейчас придуриваться. — Не надо, подожди, — мягко останавливает Бомгю. — Хорошо, — тише и ровнее. — Я не буду больше так разговаривать, — фиксирует Бомгю, и замолкает на секунды, явно не понимая, куда кидаться, если забрали самую главную самозащиту. — В общем… — снова начинает он, живым, настоящим тоном. — Тебе не понравился мой подарок? — Вообще нихуя не понравился, — проваленным в трахею смехом подтверждает Ёнджун, уже не стесняясь своих всхлипов. Он плачет. И ему одновременно невыносимо хочется быть рядом с Бомгю, и никогда в жизни больше не знать Бомгю. Ёнджун немного переживает за свою гордость, за то, что сейчас подставляет её всем этим звонком. За то, что побежал за брошенным Бомгю «мячиком» — и принёс его ему в зубах. Но Бомгю свою гордость тоже же сейчас нихуёво подставляет. С одной стороны: вот тебе сообщение-признание, гори в аду, я тебя заблокирую везде, мне плевать на твои оправдания, я прекрасно проживу без тебя. А с другой — вот тебе вино. Приходи ко мне злиться на меня же за эту посылку. — Что мне надо было подарить, чтобы тебе понравилось? — спрашивает Бомгю, стараясь поддерживать разговор в успокаивающих тонах. — Есть какой-то топ-5 идей получше, чем это вино? Ёнджун вытирает щёки, нос, глаза, но новые слёзы всё равно катятся и катятся. Он даже боится представить, как сейчас выглядит. — Браслет в ответ, — неловко шепчет Ёнджун. Бомгю снова молчит слишком долго. И этот сдавленный, гулкий вакуум в динамике начинает пульсировать у Ёнджуна в ушах, в висках и под затылком. — Что за «браслет в ответ»? Ёнджун вообще нихрена не удивлен, что Бомгю этот браслет ни в какую сердечную камеру не занёс и выкинул из памяти так же быстро, как выкинул его в окно. — Мы же… — голос дрожит, становится сиплым, и каждое слово протискивается сквозь спазм в горле. — В школе тогда плели браслеты из бисера. Ли сонсэнним говорила нам, что была такая история…что во время чумы люди не могли друг друга коснуться… И поэтому дарили такие штуки… Чтобы через них... И… в общем, — голос вдруг срывается, резко, с болезненным нажимом: — Я тебе подарил браслет. Красный такой, я помню его. Очень красивый, кстати. А ты мне — нет. Ещё и мой выкинул в окно в снег. При мне же. Секунда. Секунда Секунда. — Но ты же тогда просто не хотел, чтобы Ли сонсэнним до нас докопалась, и поэтому сделал мне браслет. (Не так уж Бомгю и не помнит, что за браслет). Ёнджун слышит в его голосе редкую, открыто-успокаивающую улыбку. Такую, с какой причитают — ну ты чего, успокойся, пойдём купим тебе хоть сто браслетов. И это его бесит. Ёнджуну не нужны сто браслетов. Ему нужен тот, которого у него больше никогда не будет. — Я сделал его для тебя, а не чтобы выслужиться перед Ли сонсэнним, идиот, — обиженно-упрямо шепчет Ёнджун. — Мы бы всё равно продолжили ругаться, как и раньше, просто… Нам тогда подходил этот смысл. У нас могло бы быть что-то… Ёнджун не находит подходящего слова. Не говорить же «парное». Но Бомгю явно именно так всё и понимает: шумно выдыхает, почти смеётся, подбирая оценку: — Какой же ты всё-таки… Но не договаривает. Хотя там явно: романтичный, сентиментальный или глупый. (Ёнджун — всё это сразу, а сейчас так в особенно лютой форме). Он невнятно выговаривает: — Забей. — У тебя где-нибудь рядом есть маркер? — игнорирует уход от темы Бомгю, а в динамике слышно, как он явно двигает предметы по столу. Ёнджун в ответ согласно мычит, даже не задумываясь, и, прямо с пола, тянет руку к столу рядом — за одним из маркеров, всё ещё валяющихся там с времён универа. — Это глупая затея, — сразу оговаривает Бомгю, и в его голосе щекочет что-то неровно-взволнованное. Господи, как же сладко и откровенно он волнуется перед ним — и Ёнджун решает, что именно это состояние Бомгю должно было быть его личным подарком на день рождения, а не бутылка вина. — Если тебе так хочется что-то… — начинает Бомгю и сам с себя коротко смеётся, сбившись с фразы. — Я думаю, мы можем начертить друг другу на руке луч, — Ёнджун уже собирается ответить, но Бомгю тараторит дальше, пока не стало слишком неловко. — Луч имеет начало и не имеет конца, и… мне кажется, это просто красиво. Правда? Он снова смеётся, сминая всей этой лёгкостью серьёзность момента. — Красиво, — успокаивающей усмешкой реагирует Ёнджун; если он сейчас не ответит, Бомгю же в три-два-один превратится в свою эвел-версию. — Приложи маркер к руке, проведи горизонтальную линию по внутренней стороне предплечья, чуть ниже сгиба локтя. Я скажу, когда стоп, — говорит Бомгю ровно, почти как инструкцию, но, через паузу, неуверенно и аккуратно уточняет: — ... ты же сделаешь это? — Да, — без раздумий отвечает Ёнджун; он прижимает телефон к уху плечом, закатывает левый рукав до локтя и подносит маркер к коже. — Но только попробуй мне сейчас какой-то прикол выдать. — Я же сказал, что не буду, — нетерпеливо повторяет Бомгю. — Скажи, когда начнёшь. — Сейчас, — говорит Ёнджун и начинает вести чёрную линию по коже, даже не задумываясь, насколько медленно её надо рисовать. — Стоп, — говорит Бомгю, идеально попадая в момент, когда линия получается тонкой, ровной, не выходя за границы внутренней стороны предплечья. Ёнджун не успевает закрыть маркер колпачком, как слышит: — Теперь ты. Давай. Ёнджун говорит «стоп» через пару секунд. И изводится от желания увидеть результат. Но он даже не может попросить прислать фотографию. Во-первых, будет странно получить её в чате после лав-хейтного сообщения. Во-вторых, он же понимает, что этот разговор разовая акция. — Ты должен только сам уже нарисовать маленькую стрелку на конце одной из линии, чтобы это выглядело как луч, — напоминает Бомгю и немного смеется. — Это принимается вместо браслета? — (давай, похвали мой креатив, похвали меня, имеет в виду Бомгю). — Это сотрётся в течение недели, — из вредности не отдаёт комплимент Ёнджун, но неосознанно обнимает теплом своей интонации. — Фишка браслета была в том, что он остаётся. — Можешь перебить как татуировку, тогда не сотрётся. Ёнджун на секунду задумывается, как это будет по-настоящему ебануто: татуировка под диктовку, которую он сделал в слезах и слушая голос Бомгю; татуировка со смыслом, что это луч — с чётким началом и никогда не заканчивающимся финалом. — Я сделаю только если сделаешь ты, — пробует поймать на ещё одном испуге Ёнджун. — Как же тебе не повезло, что я ведусь на «слабо» и реально это сделаю, — с азартной лёгкостью отзывается Бомгю; с тем фирменным блефом, по которому невозможно понять — он несерьёзен или, наоборот, слишком серьёзен. Но сейчас так хорошо и спокойно просто говорить с ним. В солнечном сплетении Ёнджуна медленно расходится тепло — будто Бомгю положил горячую ладонь ему прямо под рёбра. И Ёнджун думает, что мог бы прямо сейчас провалиться в самый спокойный сон, под влиянием этого ощущения. Под влиянием этой вечной манеры Бомгю — доводить его до предела лучше всех и лучше всех же успокаивать. Ёнджун слышит надлом в чужом вздохе. Секунда за секундой — всё отчётливей, всё болезненней — он слышит, как Бомгю слетает со своего образа и сыпется. Тяжёлый выдох. Начальный звук фразы — и обрывистая тишина. Попытка заговорить снова — и сбивчивый, взволнованный смешок. — Сбросишь сам звонок через пару минут, ладно? — дёргано-весело звучит Бомгю. — Я понимаю, что сам это и спровоцировал, но я вряд ли… — голос спотыкается, и тон внезапно съезжает. — Да блядь, сбрось звонок, пожалуйста, — и за смехом слышен ещё один влажный надлом и судорожный выдох. Ты всё такой же идиот, как и был, — с нежностью думает Ёнджун. В тебе ни черта не изменилось, — с сожалением думает Ёнджун. Тобой всё ещё управляют только порывы, а я всё ещё ведусь на них и готов платить за это высокую цену. — Я сброшу, — с улыбкой обещает Ёнджун, теперь же его очередь быть для Бомгю успокаивающим и бережным. — Но ты же кинешь меня в ЧС и на звонки? — Да, сразу же, — соглашается Бомгю и снова нервно смеётся. — Прости, что я позвонил, — всё же говорит Ёнджун. — Я сам себя подставил, да? — А как… — выдох. — Как по-французски сказать: «Ты не подставил себя этим звонком, это я подставил себя этой посылкой»? Ёнджун знает как переводится эта фраза почти дословно: — Tu me manques.

______________________________________________

Бомгю — двадцать шесть. И он, наконец, собрал все галочки среднестатистического корейца. Он — младший редактор. У него есть машина. Он бегает с Тэхёном по набережной Хан по выходным. Он не пропускает ни одной офисной вечеринки. Он поцеловал Мирэ два месяца назад — на фоне рождественского салюта, минуту грея её своими губами и ладонями, пока она сама не прервала поцелуй. (Потом Мирэ сказала, что зря они это сделали, и лучше все вернуть как было, в фейковые рамки. Но Бомгю смотрит слишком много дорам, и поэтому решил, что это их идеальный сценарий: шаг вперёд — два назад). Он — гордость семьи, в конце концов. И он — идиот. Был. Чуть больше полугода назад. А ещё — мазохист и садист. Но тоже был. Ну подумаешь, немного одержимо поддался возможности поцарапать Ёнджуна через 7 часов и 8976 километров. А потом Ёнджун позвонил — и сделал с его менталкой хуже, чем Бомгю хотел сделать с менталкой Ёнджуна этой посылкой. (Ёнджун в слезах справился с этим в разы достойней, чем Бомгю, который пытался держать образ и не сдаться истерике от того, что он хотел быть превосходным и самодовольным, и вообще, ты, кстати, можешь забыть про моё сообщение-признание; а по итогу Бомгю это сообщение только подтвердил). Но сейчас Бомгю — не идиот. Сейчас он принял, что всё должно быть на своих местах. Он должен быть гордостью семьи. Он должен построить блестящую карьеру. Он должен жениться на девушке, обнимать её за талию на общих фотографиях, успевать с работы на семейный ужин, заваливать её милыми подарками и держать руку на её колене под столом, пока она рассказывает историю его родителям. Он должен быть в системе. Потому что когда Бомгю из неё выпадает — ему страшно от того, что его никто не ловит. Ну а Чхве Ёнджун может и дальше жить свою амбициозную и свободную жизнь. Бомгю вообще сейчас думает про Ёнджуна только потому, что впереди вечер выпускников, и там будет его имя — как всегда бывает на встречах. И Бомгю надо быть морально готовым и пожить с этим именем в голове весь день. — Чёт бесит, какими мы взрослыми стали с нихрена, — комментирует Минджун выбор ресторана вместо бара, затягиваясь электронкой и щурясь на винтажную вывеску. Они с Бомгю стоят у входной двери; формально — встречают тех, кто опаздывает. На деле Минджун завис на вейпе и в теме про свою коллегу, там классическое «у нас будет завтра свидание, но это не свидание, понимаешь?». Бомгю здесь якобы свободные уши для душевных изливаний. Но на деле — словил внезапный мандраж. И на холодном мартовском воздухе тревожиться не так удушающе, как в помещении ресторана. — Было бы странно приглашать Ли сонсэнним в тот бар, где мы обычно собираемся, — возражает Бомгю; он и предложил ресторан в чате. Ресторан небольшой, уютный, с приглушённым светом и живым джазом по пятницам. Это почти как бар, только без шотов, бильярда и доски для дартса. — Я уверен, вы все просто недооцениваете сонсэнним, — в сотый раз заявляет Минджун, делая затяжку и жмурясь. — У таких интеллигентных и правильных всегда есть какое-нибудь панковское хобби. — Конечно. Явно на басухе умеет играть. — И Харлей держит в гараже. Я готов забить на это. Бомгю смеётся, зарывая руки глубже в карманы брюк. Он даже не взял пальто — на улице плюс два-три градуса, а на нём только рабочий костюм: классический пиджак, рубашка чуть мятая, верхняя пуговица расстёгнута, и галстук остался где-то в машине. От электронки Минджуна тянет сладковатым дымом, и он смешивается в воздухе с паром от дыхания Бомгю. — Тут вообще-то нельзя курить. Даже вейпы, — отчитывает голосом вечной старосты Нари, выходя из ресторана; она как-то очень быстро оказывается рядом, по правую руку от Минджуна, спиной к дороге. — Если Ли сонсэнним это увидит, решит, что к ней проявляют неуважение. Убери, ну серьезно! Минджун в ответ и Нари загоняет всю свою теорию про панк-скелеты в шкафу сонсэнним. Кстати, Ли сонсэнним Бомгю планирует избегать весь вечер. Она надоела причитать про их пару с Мирэ. У неё каждый раз начинается умилительный припадок от того, что они «ведь с самой школы вместе». Почему-то все учителя особенно нежно любят пары из бывших одноклассников и заливают, что «всё было видно с самого начала». Ага. (Бомгю почему-то помнит другое. А именно то, что с самого начала она видела, как их с Ёнджуном надо закрывать наедине в одном классе, чтобы они друг другу нервы повыдергивали прямо из сухожилий, а не про Мирэ). — Я встречаю Сонхи, — отчеканивает Нари в ответ на бубнёж-заботу Минджуна: «чего ты вообще вышла, тут холодно». Бомгю хочет спросить про Сонхи, но запинается на полуслове — краем глаза замечает движение позади Нари. Высокий парень одним прыжком пересекает две ступеньки лестницы, оказывается у неё за спиной и накрывает её глаза раскрытой ладонью. С самой ярко-адреналиновой, красивущей улыбкой. И всё. Никакой личности Бомгю больше нет. И вся психика подчинена только этому моменту узнавания. Всё происходит слишком быстро. Мозг гиперчувствует зону груди, как будто туда вогнали спицу со всей дури, прямо в мясо, и провернули её до упора, как вкручивают штопор в пробку вина. В ушах ебаный белый шум, перед глазами слишком светло, слишком темно, всё одновременно, по телу ПЕРЕЕБЫВАЮЩАЯ до костей дрожь. Что-то выкрикивает Минджун, ещё громче смеётся Нари. Бомгю едва ощущает землю под ногами, вцепившись рукой в перила рядом. Смотреть на Ёнджуна — это пиздец. Смотреть на Ёнджуна вживую, своим выжженным мозгом консервативной Кореи — это двойной пиздец. (Бомгю репетировал их встречу до тошноты, но всё равно остался без текста). — Нет, подожди-подожди, — капризно останавливает Нари, когда Ёнджун уже хочет убрать руку, и сама удерживает его ладонь на своих глазах. — Я сейчас вспомню, кто из мальчиков опаздывает, и угадаю тебя. Ёнджун беззвучно смеётся. Нари рядом с ним выглядит почти кукольной; она легко касается затылком его плеча, пока он обнимает её второй рукой поперёк плеч. (Пока Бомгю думает — ты же, блять, моя чёртова галлюцинация). Нари не угадывает, а когда оборачивается — виснет у Ёнджуна на шее с визгом, от которого Ёнджун охреневающе улыбается и едва удерживает её за пояс. Потом его обнимает Минджун, и они перекидываются какими-то встречными фразами. Минджун, кажется, успевает и Ёнджуну рассказать про то, что все вокруг душнилы со своим рестораном, а Ли сонсэнним — по панку. (Кажется, Ёнджун отвечает ему "да, конечно, и на басухе явно играть умеет"). Бомгю думает, что нечестно — Ёнджун морально был готов к этой встрече, а он нет. Бомгю думает, какой же Ёнджун позёр — с этой сценкой с Нари. Бомгю думает, что не может разжать руку с перила. И не может вдохнуть. Бомгю думает, что они же сейчас встретятся взглядами. Но Ёнджун оборачивается на зовущий, высокий голос Сонхи, которая выходит из припаркованной машины с пассажирского сиденья и уже сходу начинает извиняться за опоздание. (Бомгю, кстати, мог бы шаблонно его обнять. Он достаточно вежливый и взрослый, чтобы не выкидывать никакую херню при Минджуне и Нари). Но вместо этого Ёнджун улыбается Сонхи, сгребает в объятия Сонхи и слушает, как Сонхи — пройдя все стадии «охренеть-ты-в-Сеуле» — тараторит уже всем: — Я говорила мужу срезать через дворы, а он повёл через пробку, простите, ну я вроде опоздала только на десять минут, да? Ёнджун шутит «не переживай, я буду отгребать за опоздание на три года, а не на десять минут». Минджун ещё раз начинает «не, ну в баре было бы лучше, правда?». Нари — единственная, кто сразу вскидывается: — Муж?! Вы уже поженились? — (если представить самую шаблонную дорамную реакцию, это будет именно она). — Почему ничего не говорила? И фотки не выкладывала! — ноюще тянет она высоким голосом. — Мы с сонсэнним буквально минуту назад гадали, кто первой из класса выйдет замуж. Я так и сказала, что это будешь ты! — А второй брак угадали? Потому что у меня есть предположение, — смеётся Сонхи, внезапно оказываясь рядом; Бомгю даже не успевает понять, что делать, как она уже крепко его обнимает за плечи. — Да, Бомгю-я? — звонко смеётся она ему на ухо, отпуская и всматриваясь в его растерянный взгляд. — Ай, он делает вид, что не понимает, о чём речь, — игриво замечает Сонхи, обращаясь ко всем. — Но я видела пост Мирэ в инсте, у них недавно была очередная годовщина, и мы все уже сбились какая по счету, — весело и дразняще добавляет она. Бомгю впервые сталкивается взглядом с Ёнджуном. (И этот момент не самый удачный). У Ёнджуна застывшая улыбка и рассеянно-поражённый взгляд. А потом — будто что-то щёлкнуло, и глаза стали другими. Что-то с оттенком веселья, ехидства и злости. — Вау, очередная годовщина с Мирэ? — вкрадчиво, растягивая интонацию, произносит Ёнджун. — Тебя поздравляю. Ей — сочувствую. Ёнджун больше ничего не говорит, переключаясь на вполне дружелюбный диалог с Нари. И с этой секунды от Ёнджуна шпарит волнами ударной, бешеной, неконтролируемой энергией. Настолько абсолютно невозможным «слишком», что Бомгю боится его. В ресторане становится только хуже. Свежесть мартовского воздуха сменяется гулом, жаром, чужими голосами, вспышками впечатлений, направленными на Ёнджуна. И его звонким, громким, безостановочным голосом. Бомгю даже к столу не подходит сразу, пережидая, пока все наговорятся, сядут по местам и станет тише. Через пару минут ему вынужденно приходится включаться в события. Потому что Ёнджун выбирает место за столом ровно напротив Мирэ. Это не единственный свободный вариант, и Бомгю уверен, что это нихуя не случайность. Ёнджун сознательно выбирает именно это место — ещё и делает это будто между делом, не отвлекаясь от разговора с Ли сонсэнним на другом конце стола. Ёнджун садится напротив и тяжело выдыхает, встречаясь взглядом с Мирэ. (Бомгю нервно улыбается сам себе. Это полный кошмар, но его до сих пор прикалывает, как же Ёнджун её не переносит). (И от этого чувства ему снова будто пятнадцать). — Я учёл все ошибки нашего с тобой прошлого, Мирэ, — задорно сообщает Ёнджун, переставляя пустой бокал под удобный угол для своей руки руки. — Помню, когда-то я сказал тебе, что у тебя красивое платье, а ты ответила мне, что оно — твоё нелюбимое. Поэтому теперь у меня вопрос, — он ловит её взгляд и открыто улыбается: — Сегодняшнее платье отстой? (Бомгю в шаге от того, чтобы ещё раз попросить хоть одного святого взять заказ на убийство Ёнджуна). И уровень той невозмутимости, не-удивления и почти безупречного спокойствия в ответе Мирэ — это то, к чему Бомгю должен стремиться. — Без тебя было так спокойно на этих встречах, — просто сообщает она, откровенно рассматривая Ёнджуна. Бомгю уверен, что она смотрит на него не как на человека, а как на образ — по профдеформации, оценивая его внешний вид, а не его взросление. — Может, скучно? — помогает подобрать слово Ёнджун, что-то ещё переставляя на столе. — Спокойно. Ёнджун отрывается от своего занятия и ещё раз лично ей улыбается, твердо настаивая: — Скучно. Мирэ выдерживает взгляд и отвечает на прошлый его монолог: — Это моё любимое платье. Из моей личной коллекции. Ёнджун усмехается, щёлкает языком и кивает: — Я тебя никогда не предугадаю в этом. 2:0. Это, похоже, какой-то их междусобойчик, Бомгю не улавливает всех слоёв их отношений. Он пока занят тем, что просматривает в голове все масштабы апокалипсиса, если весь вечер этот заряженный Ёнджун будет сидеть напротив него и Мирэ. Поэтому Бомгю подходит к Ёнджуну со спины и резко хлопает его по плечу, крепко оставляя ладонь на нём — пытаясь этим ещё и заземлить. (Бомгю надеется, что Ёнджуна этот контакт тоже дёрнет. Что ток пойдёт от ладони вверх и прожжёт его до шеи). — Ты можешь сесть в другом месте, — прямо намекает Бомгю рядом с его ухом; голос звучит глухо, спокойно, без запинки, хотя внутри всё съезжает нахер. — Не, я хочу здесь, — не оборачиваясь, не пытаясь скинуть руку с плеча, вообще без какой-либо проблемы отклоняет предложение Ёнджун. И слегка откидывается назад, упираясь лопатками в спинку стула, а затем чуть поворачивает голову в сторону Бомгю — так, чтобы было удобно говорить уже прямо на ухо; и так, чтобы слышал его только Бомгю. — Если ты сегодня будешь мне что-то указывать, я сяду рядом с Мирэ. Прямо напротив тебя. И эта картинка станет твоим самым страшным сном. Сначала реагирует тело: Бомгю резко и сильно сжимает его плечо, прямо до кости, и тут же отпускает. А уже потом вырывается голос — грубый и срывочный: — Ты совсем охренел? — шипит Бомгю, выпрямляясь и открыто повышая тон. — Вставай, я сказал! Он быстро добивается своего — Ёнджун поднимается из-за стола. Скрип ножек стула, резкий рывок, но Бомгю даже не успевает поймать его в свой взгляд, как сбоку врывается голос Сонхи: — Угомонитесь оба, ещё и десяти минут не прошло, — громким шёпотом отчитывает она, и как только Ёнджун собирается что-то сказать, но она тут же прицыкивает на него, нажимает ладонью ему на плечо и уверенно усаживает обратно. — Я буду сидеть с тобой. Всё, тише, — добавляет она, уже отодвигая стул рядом. — Не надо при сонсэнним устраивать конфликт на ровном месте. Ей никто не может возразить, поэтому Ёнджун только выдыхает, а Бомгю пытается успокоиться по дороге к Мирэ. — Что? — спустя пару секунд в лёгкости уточняет Ёнджун, поймав строгий взгляд Сонхи. — Я просто хочу пообщаться со своей бывшей одноклассницей. Он мне это запрещает, но виноват я? Ёнджун вроде бы успокаивается рядом с Сонхи, но в нём не затихает эта грёбаная штормовая стихия. И Бомгю так заглушен ею, что да, и десяти минут с момента встречи не прошло, а он уже полез к нему. Ещё и физически полез. Десяти минут не прошло, а Бомгю уже колбасит изнутри от раздражения и полного бессилия перед тем, что эту стихию невозможно контролировать. (Ёнджун может выкинуть сейчас что угодно — в его глазах вообще нет стоп-крана). Бомгю отодвигает свой стул так дёргано и на взводе, что как будто сейчас и Мирэ читнет ему лекцию о поведении при сонсэнним. — Ты сегодня как будто на всех немного нападаешь, — мягко объясняет Сонхи Ёнджуну его вайб, и Бомгю, слушая их диалог напротив, безумно рад, что не он один чувствует этот пиздец. — Да не нападаю я! У меня отличное настроение. — Я понимаю, просто... — подбирает слова Сонхи, рефлекторно поправляя Ёнджуну воротник рубашки. — Чуть-чуть не так драйвово, ладно? Обычно на Ёнджуна это срабатывало. Из него всегда легко было вить верёвки мягким и мирным голосом. — Ладно, — но сейчас он только делает вид, что это сработало, и продолжает гнать в своём импульсе. — Я просто соскучился, поэтому слишком восторжен, — находит он причину; Сонхи усмехается, это же так мило. — А, ну ещё и потому что у меня к хренам разбито сердце. Бомгю ищет взглядом алкоголь на столе. Это бесполезно пытаться вывозить. Его мозг ещё такой эй! чувак! давай, может, придумаем варианты спасения на случай чего? Но это бесполезно — он придумает 100 вариантов, Ёнджун выкинет 101. — Ты… — теряется Сонхи. — В смысле, ты расстался недавно? — Не, — неспешно тянет мысль Ёнджун. — Всё куда хуже. Я сегодня узнал, что моя главная школьная любовь уже занята. И не мной. (Бомгю его задушит. Как только закончится эта встреча он его задушит. Он смотрит на его шею, и уже планирует, в какие именно точки будет давить пальцами). Сонхи хочет что-то уточнить, но Ёнджун внезапно переводит взгляд на Мирэ: — Поэтому, Мирэ, прости, если я что-то не то сказал. Я просто на эмоциях, — и снова оборачивается к Сонхи. — И, кстати, именно ты, со своим мужем, не можешь на меня за это ругаться, — добавляет с каким-то четким намёком. Который Сонхи понимает и облегчённо выдыхает, как выдыхают, когда наконец складывается вся картинка. Ёнджун в ответ раскалывается в широкой, дурацкой улыбке. У Мирэ на лице проскальзывает замешательство, и она не выдерживает: — Что между вами двумя происходит? — Он придуривается, даже не слушай его! — весело отмахивается Сонхи, в миг отменяя всю важность реплик Ёнджуна. — Это просто наша старая шутка, я тоже не сразу вспомнила. — Вот всю школу так, — нарочито-печально вздыхает Ёнджун. — Знаете, сколько раз она мне отказала в танце? — Одиннадцать раз, — сама отвечает Сонхи. — Она настолько жестока, что ещё и считает свои отказы. У меня теперь — незакрытый гештальт. А у тебя муж. И что нам делать? Мирэ всегда была не особо терпелива к абсурдным спектаклям. Её раздражает, когда ни черта не понятно, и в этом всем ещё и участвует Ёнджун. Поэтому она сразу переходит к сути: — А ты вообще надолго здесь? Может, они с Мирэ и правда потрясающая пара. Она спрашивает у Ёнджуна в упор тот самый вопрос, который Бомгю сейчас мучил бы тоже. (Если бы Бомгю не был так вымотан ожиданием взрыва). — Ну, на часа три, думаю. Вроде и от ответа ушел, вроде и немного съязвил, но это все реально растягивается ровно на три часа. Первый час — хаотичный сумбур. Возможно, сказывается влияние Ли сонсэнним, которая подходит к Ёнджуну и как-то одним своим видом напоминает ему, что он — старший, ответственный, хороший. И после этого Ёнджуна немного отпускает с американских горок истеричного веселья. (Бомгю же едва помнит своё имя). Второй час — мир рушится. Ёнджун, вроде бы такой готовый к их встрече, но не может выдержать его взгляда дольше трёх секунд. Это единственное, где Бомгю его выигрывает. Он не может ответить Ёнджуну — ни словом, ни жестом, ни одной остроумной подачей. Всё, что у него есть сейчас — это взгляд. Но сейчас Ёнджун задерживается дольше обычного, глядя на него с другого конца стола, где стоит рядом с Минджуном. А потом, очень по-своему, лично и ласково, улыбается. Бомгю до сих пор едва помнит своё имя. Внутри — ощущение, будто органы чувств засунули в ёбаный блендер, и его лопасти на максимальной скорости перемалывают всё, чем Бомгю был без Ёнджуна. Всё, что Бомгю лепил эти три года — все эти мелкие галочки «я должен», «я делаю всё правильно» — летят нахуй за секунды. И туда же летят все моменты за эти три года, когда Бомгю думал, что может сказать себе я счастлив. Потому что сейчас он сидит в шумном ресторане, поражённый, разъёбанный своими обстоятельствами, до смерти влюблённый всю жизнь только в одного человека, и раздолбанный до правды, которую уже не может врать даже самому себе. И вот только теперь он счастлив. В третий час Сонхи говорит Ёнджуну: — Ладно, пойдём танцевать и закрывать твой гештальт. Ёнджун сначала неожиданно теряется — в смущении и в смехе — а потом, как когда-то в классе, орёт на полресторана: — Вау, я добился её спустя десять лет! Мирэ, очень нетипично для себя, теряет терпение, вмешивается и одёргивает его запал: — Эй, ты, — спокойно зовёт она, когда Сонхи уже отходит, а Ёнджун поднимается из-за стола. — Она замужняя девушка, и ты это знаешь, — негромко произносит Мирэ, как закреплённый факт. — Прекрати эти заигрывания на публике. Это выглядит слишком двусмысленно. — Да мы просто дурачимся, ты чего? Я так веду себя с ней ещё с начальной школы, — говорит Ёнджун как-то даже забавляясь с этого. (Бомгю думает слава господу, впервые за вечер ты сказал что-то, что не сделало его сложнее). Но, через секунды, Ёнджун добавляет: — Ну и есть один момент… Только это чисто между нами, ладно, Мирэ? — а его улыбка наглая и милая одновременно. — Муж Сонхи в моём вкусе будет больше, чем Сонхи. Понимаешь? Так что прям точно забей. Да это блять невозможно проклятый день. Бомгю, отъехавше, нервно думает ну, спасибо и на том, что хоть не добавил “и твой парень, кстати, тоже”. Мирэ почему-то смотрит по итогу не на Ёнджуна, и как он подлетает к Сонхи. А на Бомгю рядом, и как он залпом опустошает бокал с шампанским. И это, кстати, первый и последний его бокал за сегодня. Бомгю каждый раз переживает микроинфаркт, воображая, что в один прекрасный день Мирэ, соединив всё, что между ней и ним было — и особенно всё, чего между ней и ним не было, — просто скажет я всё знаю. Вообще всё — начиная с того, почему ты сломал ему руку в шесть лет, и заканчивая тем, что ты думаешь о нём, сидя рядом со мной. Одна часть Бомгю бьётся в припадке ужаса от этой фантазии. А вторая нарывается — давай. Скажи это. Добей меня прямо тут. Всё, что я строил три года, уже разрушено. Ещё и тем, кто через пару дней явно снова съебёт в свою Францию. Что мне уже терять? — У меня было ощущение, что он пришёл уже выпивший, — первое, что говорит Мирэ. — Но сейчас понимаю, что нет. Он трезвый. Просто такой же придурок с дурацкими шутками, как и был, — второе, что говорит Мирэ. — Ты вообще как? — третье, что говорит Мирэ. (Ты даже, блядь, не представляешь, как я сейчас, — почти вслух срывается в ответе Бомгю). — На работе тяжелый день, — придумывает он оправдание, выдыхая. — А сейчас от шума голова раскалывается. — Я так и поняла, что у тебя мигрень, — кивает Мирэ, Бомгю ожидает, что она скажет что-то про его бледность, мандраж, или про его молчания все эти три часа; но Мирэ говорит: — Вы же с ним всего один раз поцапались, даже как-то напрягает. Из Бомгю вырывается смех. Как же ему хуёво, боже, он хочет расплакаться и заорать от всей ситуации. — Мы если начнём ругаться, нас и тут оставят убирать весь ресторан, — тихо и с улыбкой говорит он. — А ресторан огромный. Мы же тогда с ним тут до утра застрянем. Говорит он это так, будто не этого он сейчас хочет больше всего на свете.

*****

Что у Бомгю по итогу. Сумбурные мысли, острый хаос — желание схватить ситуацию и вывернуть её в свою пользу. Но всё его выживание как личности сейчас зависит от одного: находится ли в радиусе десятка метров рядом с ним Ёнджун или нет. Поэтому когда Ёнджун говорит «мне пора, завтра рано вставать». Бомгю уговаривает себя сидеть смирно, но через пять минут, после его ухода, говорит «у меня мигрень, я пойду». И почти вылетает из ресторана, на ходу накидывая шарф, и так и не застегнув пальто. Спускается по лестнице, и замирает, осматривая улицу. Ночной воздух бьёт в голову и в лёгкие. А его растерянность и поисковая тревога, видимо, слишком очевидны в мимике, потому что голос Ёнджуна, стоящего в паре метров от входа в ресторан, звучит весело и колко: — Ты бы за своей девушкой так бегал, как побежал сейчас за мной. Что-то внутри Бомгю облегчённо выдыхает — и это же что-то сразу начинает вить внутри новый круг паники. (Да, он сейчас очень тупо — как нитка за своей иголкой — последовал за ним). Но. — У тебя было время, чтобы уйти, — бросает Бомгю, но Ёнджун неожиданно смеётся, как с чего-то до невозможности глупого. — Что? — раздражённо требует Бомгю. — Не переводи всё на меня, ты тут тоже какого-то чёрта ждёшь! Бомгю уже не знает ничего. Как с Ёнджуном говорить? Как с ним не говорить? (Кто из них сейчас ведёт, а кто — ведётся). — Я ждал такси, а не тебя, — объясняет Ёнджун, показывая экран с открытым приложением Uber. — Такси, которое ты даже не вызвал, — подлавливает Бомгю, замечая, что на экране нет заказов. Ёнджун снова слишком ярко улыбается. (Да он ничем не пробиваемый сегодня). — Хорошо, ты прав, — но в этом ёнджуновском "хорошо" как-то все для Бомгю плохо. — Я поспорил сам с собой на десять минут. — На десять минут? — Но ты прибежал ко мне за пять. Бомгю до последнего не хотел выглядеть щенком, прилетевшим к Ёнджуну и с глазами, полными "заметь меня". Но именно так, блять, он и выглядит. И это уже сильно задевает гордость. Поэтому Бомгю — и его годы в театралке — переключают свой интровертно-поражённый образ на что-то лёгкое, взрослое, «и-что-ты-там-себе-надумал-Ёнджун, ты для меня не проблема». — Я просто хотел с тобой нормально поздороваться, — буднично улыбается Бомгю, чуть расслабляя плечи и усмехаясь. — Я не знаю, нахрена ты сегодня вёл себя так стран… — А «нормально» — это как? — перебивает Ёнджун. — Хотя бы сказать «привет». — Мммм, — саркастично-заинтересованно тянет Ёнджун. — Ну привет. — Что за «мммм»? — шутливо возмущается Бомгю. — Ты нормально со всеми поздоровался, с каждым обнялся с каж… — Так ты за объятием прибежал? — ещё раз перебивает Ёнджун. Бомгю выдыхает вместе со смехом — Ёнджун сбивает его с темпа, сбивает с дыхания, и это его и бесит, и влюбляет ещё сильнее. Потому что только так появляется долгожданная, любимая, запрещённая, сладкая, свободная и облегчающая всю пружину внутри — эмоция риска. Бомгю не чувствовал такой энергии жизни, как в тот момент, когда риск носился хлёсткими волнами по всей его нервной системе. — Ты слишком серьёзно ко всему относишься, — пытается хоть как-то его затормозить Бомгю. — Релакс, Ёнджун-и, — усмехается он. — Мы же просто бывшие одноклассники, которые раньше драматизировали по пустякам, потому что были подростками, — проговаривает он размеренно и легко, а потом широко раскрывает руки: — И да, ты можешь меня обнять, как обнял всех. В этом нет ничего страшного. Let’s go, baby. Бомгю и правда хотел бы его обнять. И не так, как обнимают бывшего одноклассника. А ещё — не хотел бы себя так тупо вести. Но Ёнджун держит ненормальную дистанцию, и у Бомгю нет никакого выбора, кроме как довести его до бешенства. Настолько, чтобы Ёнджуна швырнуло прямо к нему; с открытыми признаниями, как же Бомгю везде не прав. Да, Бомгю всё ещё из них двоих — хитрее. А Ёнджун всё ещё смелее, поэтому он действительно приближается к Бомгю, но не заходит в его объятие, а останавливается в двух шагах. Бомгю пытается что-то сказать, но затыкается, как только Ёнджун хватает его за правую кисть, за край ребра ладони, и аккуратно перенаправляет её вперёд. Так, чтобы она была прямо перед ним. Бомгю обессилено опускает вторую руку и замирающе выдыхает. Ёнджун поднимает край рукава его пальто, добирается до белой рубашки и начинает расстёгивать пуговицу на манжете. Он делает это так быстро и ловко, что Бомгю даже не успевает нормально прочувствовать тепло его пальцев на своей коже. Он зависимо смотрит на Ёнджуна перед собой и пытается осознать, что это реальность; ты физически рядом, и это не моё воспоминание; ты держишь меня за руку, и это не моя фантазия. (К тебе сейчас тянется всё моё тело, ведь все эти три года оно только и делало, что искало, где ты — и это не преувеличение). Ёнджун смотрит на пустое правое предплечье и кивает, поднимая на Бомгю взгляд. — Это было ожидаемо, — пытается навеселе протянуть Ёнджун, но выходит слишком притворно. — Я же говорил, что ты никогда это не сдела… — Левая рука, идиот, — едва слышно перебивает Бомгю. — Она на левой руке, — хрупко шепчет он, чувствуя себя кошмарно беззащитным. Но старается быть ещё не таким смелым, как хотел 15-летний Бомгю, но уже рискуя выражать больше, чем мог допустить 25-летний Бомгю. Но почему-то его доверие и честность включают Ёнджуну не сердце, а мозг. — Прости, — говорит Ёнджун, и сыпется в своём строгом стержне настроения, отпуская Бомгю руку. — Я сам это начал, но только сейчас понял, насколько это было неуместно. Блять, я убью тебя, — думает Бомгю. — Ты издеваешься сейчас?! У меня татуха с твоим эскизом, и тебе ещё, блять, неуместно что-то со мной делать?! Ебанутая формулировка, ебанутый резкий крик, ебанутый Ёнджун со своими хорошими тонами голоса. — Бомгю, послушай… Нет-нет-нет, только не это. Это реально его ответственный голос. Он сейчас начнёт нести всякую чушь, которую диктует его грёбаная дистанция — а значит, его надо срочно завоевывать обратно. — Конечно, у меня будет татуировка! — давит Бомгю, одёргивая рукав рубашки и пальто, и закрывая свою кожу. — Потому что я всегда держу свои обещания, в отличие от тебя. — Что?.. — Ёнджун охреневает и цепляется; идеально, это так и должно было сработать. — В отличие от меня? — Конечно, от тебя, — упрямо повторяет Бомгю; он до дрожи хочет залезть под рубашку Ёнджуна в ответ, и посмотреть на его татуировку, но Ёнджун сейчас с этим пошлёт нахер, поэтому приходится судорожно искать, к чему докопаться. — Где, например, моя карбонара на день рождения? Ты обещал мне её. — А это прям сейчас надо решать? — А когда? Ты всё равно скоро опять уедешь. — Окей, мы завтра это решим. — Я уже прожил тысячу «завтра» без своей карбонары. Реши это со мной сейчас! Ёнджун в ответ смотрит так, что Бомгю снова страшно. Снова жаль, что он не может его контролировать. И снова волна прилива счастья от того, что Ёнджун до сих пор смотрит на него так. Прошло три года, а внутри — ни паузы, ни замедления, ни долбаного перерыва. Это чувство не осело, не затухло, не переплавилось. Оно просто стало совершеннее и острее. Как эталон того, что с тобой может делать один человек. Насколько интересным, физическим, эмоциональным, драматичным и сексуальным он может быть для тебя. И, наверное, Ёнджун чувствует что-то похожее, потому что он

*****

соглашается решить это «сейчас». Блять, он соглашается. И так с вызовом кидает Бомгю «ну хорошо, поехали со мной», что Бомгю только в круглосуточном супермаркете осознаёт, в какую ситуацию он их двоих втащил. Первые минуты он ещё охреневал с того, что реально сейчас в одиннадцать ночи ходит между стеллажами и выбирает с Ёнджуном всё для карбонары. (И плюс ещё по дороге Бомгю заказал, как за проценты, что-нибудь понтовое). Но это смятение быстро сменилось попыткой врубиться, как в настолько хаотичном планировании Ёнджун вообще способен что-то творить на кухне. — Я снял квартиру, пока здесь, так что дома нихрена нет, — бормочет Ёнджун, рассматривая полки с приправами. — Что у тебя в руках? — замечает он, переводя взгляд на Бомгю. — Молотый перец? — Бомгю даже проверяет надпись на пакетике, потому что Ёнджун, комично-недовольно морщится на него. — Что не так? Он же идёт в карбонару. — У меня ещё есть гордость, чтобы это не использовать. Быстро положи обратно и больше мне это не показывай, — реально обижается Ёнджун, на секунду вспыхивая в интонации. — Перец всегда должен быть свежемолотый. И его надо сначала обжечь. Сухая сковорода, минут пять, потом уже перемолоть. И только тогда ты поймёшь, что такое запах и вкус чёрного перца, а не этой пыли из пакетика, — автоматит лекцией он, уже переключаясь обратно на стеллаж: — Что там вообще ещё было…? А, ну если Ёнджун настолько педантично собирается к каждому ингредиенту подходить, то, в целом, Бомгю реально увидит свою карбонару «завтра». — Можно было написать список, — ещё раз пытается согласовать эту затею Бомгю. — Да он уже написан, — так же ещё раз отмахивается Ёнджун, сканируя пакетики приправ. — Он у меня в голове и называется «рецепт». — Ты мне уже говорил про рецепт, но мы снова здесь, — мешается под руку Бомгю, настаивая на своём и получая от этого тонкое удовольствие; живой Ёнджун, с которым можно спорить по мелочи. Ему так этого не хватало. — Тшшш, — просит Ёнджун, и делает это даже мило, а не грубо одёргивает, как раньше. — Я не хотел говорить, — но всё-таки говорит Бомгю, открывая заметки на телефоне. — У меня уже есть список, и… — Не надо, я сам со всем уже разобрался, — перебивает Ёнджун и быстро кидает в корзину пару пакетиков с верхнего ряда; явно наобум. — Всё. Идём в следующий отдел. — Вообще не всё, — смотрит в корзину Бомгю, чуть рассмеявшись. — Я реально записывал за тобой, и ты не совпадаешь со своим же списком. Посмотри сам. Ёнджун ловит его взгляд, но не выдерживает долго, отводит глаза и усмехается; мягко и по-приятному смущённо. — Хорошо, давай свой список, что там? — сдаётся Ёнджун и подходит с правого плеча так близко, что Бомгю чувствует его парфюм, а потом и его ладонь, накрывающую руку с телефоном, чтобы развернуть экран к себе. (Нет, в этом не было необходимости). — Знаешь, сколько минут мы бы сэкономили, если бы ты сразу меня послушал? — торжествует Бомгю, потому что у Ёнджуна проскользнуло в мимике "а, это еще надо было взять". — Ты три раза говорил про рецепт, но мы дважды возвращались к приправам. А можно было просто послушать одного Бомгю. Я же прав? Скажи, что я прав. — Ага, — без особого энтузиазма отзывается Ёнджун и, вслепую захватив с соседнего стеллажа рандомную пачку кофе, отдаёт Бомгю: — Это тоже возьми, это я в тебя дома кину.

*****

Ну, если честно. Бомгю вообще не понимает, в каком Ёнджун сейчас настроении. С одной стороны — как был нервно-раздолбанный, таким и остался. С другой — вдруг раскалывается в улыбку. Один раз даже коротко засмеялся, и Бомгю чувствует, будто выторговал этот смех у него с боем. Теперь Бомгю у него в квартире, в съемной студии и в полумраке, потому что у обоих болят глаза от резкого освещения после мягкой темноты ресторана. Над плитой тусклая вытяжка, а в комнате — пара светильников в глубине. Это всё, по идее, должно быть романтично. Но Ёнджун не ведёт себя романтично. Он резкий, собранный и немного закрытый. Так что освещение — вообще не важно. И, Бомгю, кстати, прекрасно понимает, что готовить Ёнджун особо не собирается. Ну, точнее, да, Ёнджун реально сейчас методично разбирает все купленные продукты, раскидывая их по только ему понятным зонам, а ещё что-то постоянно переставляет на территории кухни, двигает, открывает, перекладывает. И всё делает без намёка на предварительное мышление. Но он же просто тянет время. И когда Ёнджун замирает, что-то обдумывая, и зависая на коробке пасты перед собой, Бомгю снова тяжело переживает тишину, длящуюся больше минуты. Бомгю знает ответ, но всё равно пытается: — Я могу помочь? Я могу там что-то смешать или порезать, или… — Нет, — ожидаемо отшивает Ёнджун, выходя из задумчивости. Он не спеша забирает к себе на столешницу разделочную доску и контейнер с шампиньонами, а потом придирчиво возится с выбором ножа в нижнем ящике. — Потому что ты хочешь выпендриться, что ты крутой повар? — Потому что разве тебе можно доверять? — коротко улыбается ему Ёнджун, но Бомгю почти физически ощущает укус в его кожу этой фразы. И это неприятный укус. И Бомгю терпит его весь день. Ёнджун отрывается на нём с первой минуты их встречи. — Мне можно доверять, — с усмешкой возражает Бомгю, поддерживая разговор на цепко-легкой ноте. И подходит ближе к столешнице, сбоку от Ёнджуна — достаточно близко, чтобы наблюдать за каждым его движением, но не настолько, чтобы мешать. — Ты никогда не выполняешь свою часть примирений, — замечает Ёнджун ещё мягче и игривей, с тем тоном, от которого непонятно, он сейчас тянет к себе или мучает до конфликта. — Какое может быть к этому доверие? — Выполняю, — настаивает Бомгю; он до дрожи покладистый в этом диалоге, он хочет довериться ему, поэтому ни одной попытки схитрить, веди меня куда хочешь. — Я же сделал луч, — почти полушёпотом повторяет он, и внутри так приятно от трепета, с каким он рискует быть принадлежащим. — Но ты всё ещё не веришь, да? — с нежной улыбкой перехватывает он молчаливую реакцию Ёнджуна, и доверчиво вытягивает левую руку вперёд. — Проверь. Давай. (Бомгю так понравилось, когда Ёнджун забирался под рукав его рубашки на улице; Ёнджун выглядел таким образцово сдержанным, но ранимо зависимым от результата). — Ты можешь сам закатать свой рукав, — тихо уклоняется Ёнджун, не отрываясь от контейнера, но в его голосе щекочет что-то неровно-взволнованное. Господи, как же сладко и откровенно он волнуется перед ним — и Бомгю решает, что именно это состояние Ёнджуна должно было быть его личным подарком на день рождения, а не карбонара. — Но это же твой луч, — у Бомгю в голове было сотни версий этой сцены, но ни в одной он не звучал таким милым. Может, срабатывает именно такая интонация. Или почти вслух озвученное это твоё, значит, только тебе ко мне прикасаться, и только тебе закатывать мою одежду, чтобы посмотреть, что под ней. Бомгю получает желаемое — Ёнджун поддаётся. Разворачивается, берёт его за руку и спокойно расстёгивает пуговицу на манжете рубашки. Затем аккуратно поднимает белую ткань вверх, раскрывая предплечье, и тёплой ладонью обхватывает голую кожу. — Видишь? Я держу свои обещания, — упрямо повторяет Бомгю, замирая на вдохе, пока Ёнджун всматривается в тонкую чёрную линию луча. Ёнджуна сложно прочитать. Взгляд опущен, лицо скрыто под чёлкой, а пальцы медленно скользят по татуировке, пару раз приглаживая кожу. Прикосновения мягкие и осторожные, но в них искрит тонкое напряжение, словно любое неверное движение — и он сделает что-то резкое. (Но, возможно, Бомгю и не против этого резкого). — Как ты её объяснил другим? — едва слышно спрашивает Ёнджун. — О чём ты соврал? — Я не соврал. Ёнджун кошмарно очаровательно прячет растерянность в усмешке и снова проводит большим пальцем по линии луча, обнимая раскрытой ладонью предплечье. — Вряд ли ты сказал, что набил её по моему эскизу. — Так и сказал, — негромко подтверждает Бомгю и рвано выдыхает от того, как Ёнджун изучающе-приятно проводит пальцами линию от татуировки, вдоль вен, и спускается к самой кисти. А потом возвращается назад. — Ты правда назвал моё имя? — улыбается Ёнджун так красиво-уязвимо, что Бомгю тонет в этой реакции и так сильно хочет его поцеловать. — Нет, я не… Конечно, нет, — усмехается Бомгю, назвать имя было бы очень странно. — Я просто сказал, что это по голосовому эскизу одного человека. Но мне никто не поверил, — он чуть смеётся. — А что говоришь ты, когда тебя спрашивают про твою татуировку? (Бомгю так хочет её увидеть, и ему так важно, что другие тоже видят её на Ёнджуне) Но настроение Ёнджуна ощутимо меняется. Улыбка пропадает, а пальцы больше не гладят кожу Бомгю с той пленительной тактильностью, от которой Бомгю расслаблялся до нежности. Вместо этого его ладонь плотно сжимает руку Бомгю чуть выше запястья. — Бомгю, я её не делал. ... — Но ты же... — в болезненном отрицании выдыхает Бомгю, слова крошатся, язык не слушается, а его легкие сжаты, будто он пережил падение спиной на асфальт. — Я не делал татуировку, — четко повторяет Ёнджун; и Бомгю ошибся, когда думал, что Ёнджун был злым в ресторане; вот сейчас он злится. — Но ты же должен был её сделать! — «Должен»?! Почему я снова тебе что-то должен?! — резко перекрикивает Ёнджун и Бомгю дергается от резкой звуковой волны и замирает на выдохе. Он пытается выдернуть руку — хватка Ёнджуна в ответ каменеет, уже не просто удерживает, а как силой вдавливает ему под кожу запрет на побег; пальцы до синяка вжимаются в кость, давление уходит вглубь, перекручивает мышцу, впивается в кровяные сосуды, и от плеча до локтя тянет вязкой, колющей судорогой. — Ты врубаешься от кого именно ты вечно что-то требуешь? — Ёнджун захватывает взглядом; голос держится низко, но в каждой следующей фразе гнев поднимается всё ближе к срыву. — Ты это требуешь у того, кому ты несколько раз уже отказал. С кем всегда ведёшь себя так, как удобно тебе. И каждый раз тебе плева… — Мне не плевать, — выдохом перебивает Бомгю. — И я понимаю, что у тебя накопило… — Да, у меня дохера накопилось за столько лет! Посмотри, что каждый раз с нами происходит! Ты делаешь только то, что тебе хочется! То «приди», то «уйди». То «почему ты всё не контролировал», то «я буду тебя контролировать, и ты не можешь мне запретить». То «я бегаю за тобой», то — «вот моя девушка». Как тебя самого это не заебало?! Ты даже сейчас должен быть не в моей квартире в час ночи, как ты этого не понимаешь?! Половина монолога тонет в белом шуме. Запястье горит, сдавленное ладонью-спазмом Ёнджуна. Горячей, цепкой, выкручивающей сухожилие ладонью. — Но я же не единственный, кто всё это инициировал, — успевает сказать в паузу Бомгю. — Нас в каждом случае было двое, — он очень не хочет закидывать Ёнджуна словами-триггерами. — Да, я иногда хреново показывал свою привязанно… (Но Бомгю сам по себе — его триггер). — Иногда? — язвительно цепляется Ёнджун, но уже не кричит, его это еще так по-злобному веселит. — Давай попробуем вспомнить хоть один момент в нашей с тобой жизни, где этого не было. Может, когда влез в мои первые отношения? Может, когда во вторые? Может, когда свалил на меня признания с подтекстом «и это ты во всем виноват»? А может, — голос остро повышается, — когда тебе показалось тактичным прислать мне спустя два с половиной года дебильную посылку, ещё и будучи в отношениях!? — У меня нет отношений, послушай, это очень долгая истор… — Мне плевать, есть они у тебя или нет! — срывается, взрывается, током прошивает, а его голос трясет. — Всё, что я хочу, чтобы ты, блядь, вбил себе в голову, что я не твоя собственность! И никогда ей не был! И ты не можешь вечно управлять всем, как тебе хочется! Бомгю резко втягивает воздух сквозь зубы. Лицо искажается, а мышцы на скуле подёргиваются. — Ты мне сейчас руку сломаешь, — выдыхает с перекошенной веселой усмешкой. — Я понимаю, месть еще с детства ждала своего часа, но всё же… Он машинально подаётся вперёд, скручивается в спине, а плечо дёргается, пытаясь инстинктивно уйти от захвата. — Хватит притворяться, я не так сильно сжимаю! Бомгю громко шипит и опускается на пол, на правое колено; запястье в чужой руке выворачивается, плечо отходит назад, спина округляется, лопатки сводит и тело замирает в сдавленном, перекошенном положении. Ёнджун обрывается на полуслове. — Встань, какого чёрта…! Все происходит буквально за пару ударов сердца. С Ёнджуна слетает напряжение, он пугается, разжимает пальцы, и запястье Бомгю выскальзывает из его хватки-наручника. В ту же секунду Бомгю подаётся вперёд, вцепившись в его левый рукав свитера. Ёнджун растерянно отшатывается, и даже что-то громкое кричит, но не успевает резко оттолкнуть — Бомгю рывком сдёргивает ткань свитера вверх, оголяя его предплечье до локтя. И взгляд врезается прямо в татуировку луча. — Моя ты собственность, — шепчет Бомгю на глубоком, неровном дыхании и, выдохнув, отпускает свитер, чуть отклоняется спиной назад, оставаясь на полу. — Всё... — выдох. — А теперь можешь ломать мне руку дальше, — добавляет он в полушёпоте тяжёлого дыхания, поднимая взгляд и вытягивая руку вверх к замеревшему Ёнджуну. — Забирай обратно, давай, — с слабым смехом подбивает он. Ёнджун не двигается и смотрит на него в смеси мягкости, бессилия и сожаления. С него слетает вся сила, весь запал и вся злость. В взгляде проскальзывает хрупкость, ранимость и тонкая, тёплая податливость. Такой Ёнджун ничего не будет разруливать, никакого «старшего и ответственного» в нём больше нет. Такой Ёнджун хочет рассыпаться от обстоятельств. Такого нужно ловить в свои руки и гладить сначала словами, потом руками, а потом губами. — Ты такой идиот, — спокойно и ровно говорит Ёнджун, даже сложно поверить, что минуту назад он так громко кричал. — У тебя только что был шанс всё закончить и вернуться к своей нормальной жизни. Я же пытался тебе в этом помочь. Зачем ты всё разрушил? — А, ты так помогал мне отшить себя? — Бомгю усмехается, криво и с усталой иронией, опуская протянутую руку. — Ну, я буквально перед тобой на коленях. Как тебе такой результат своей помощи? Ёнджун отводит взгляд в сторону. По нему видно, что на новый круг ссоры у него не хватит ни сил, ни слов. Но он всё равно пытается что-то из себя вытащить, обрывается на полувыдохе, но снова открывает рот — и Бомгю это уже раздражает. Он поднимается с колена, без резких движений, выпрямляет спину — и оказывается ближе. — Ты сейчас сделал всё ещё слож… Бомгю прерывает его, осторожно обхватывая лицо двумя ладонями, фиксируя их под скулами. Из Ёнджуна вырывается удивлённый выдох. Он по инерции кладёт руки на запястья Бомгю, избегает прямого взгляда и слабо пробуя отстраниться; ещё и с каким-то растерянным напряжением. — Всё, нет, пожалуйста, я тебя поймал и у нас тайм-аут, — тихо и настойчиво просит Бомгю, сжимая чуть плотнее. Ладони скользят ниже и уверенней; одну Бомгю прячет в его волосах на затылке, а другую — укладывает на шею, ближе к ключице, проводя плавную и теплую линию по открытым участкам кожи. Бомгю гладит его подушечками пальцев — очень медленно, круговыми, успокаивающими движениями. И снова поднимается к лицу. И даже не понимает, что все это время продолжает пытаться его заговорить — настолько это происходит интуитивно и естественным рефлексом. Низким шепотом, ритмично и гладко «ты потом сделаешь со мной всё, что захочешь, только отдай мне себя сейчас хотя бы на одну минуту, пожалуйста, потом будет все, что ты захочешь, я обещаю, я исчезну навсегда, если ты захочешь, я все сделаю, что ты захочешь, я клянусь, но отдай мне эту одну минуту с тобой». Фразы текут одна в другую, бархатные, гипнотические, без пауз, как перевод с его касаний на настоящие слова. Пару секунд Ёнджун ещё показательно морщится — будто слова раздражают его, как и слишком трепетный физический контакт. Но потом он заслушивается этими словесными прикосновениями. Плечи оседают, его хватка на запястьях Бомгю становится мягкой, а через несколько секунд он вообще отпускает его руки. И, поддаваясь инстинктивно, — закрывает глаза. Бомгю говорит почти только на одном дыхании «все будет хорошо, расслабься, пожалуйста, доверься мне сейчас» и ещё бережнее ведёт по коже, словно уговаривая её не бояться. Подушечки скользят от выступающих скул вверх, к вискам, потом по дуге вниз, вдоль челюсти, задерживаются у уголков губ. И снова, и снова, и снова. Всё по одной и той же траектории — медленно и тонко. Ёнджун расслабляется, начинает даже чуть двигать головой, сам подставляясь под пальцы. И это так охеренно. Бомгю чувствует себя всемогущим.  Парень, которому хватило бы сил сломать ему руку, который сегодня был самым неуправляемым торнадо, который может, кажется всё — сейчас вот так млеет под его осторожными и неуверенными движениями.  Через какое-то время Ёнджун мягко начинает вырываться. Сначала шеей, как кот, которому вдруг что-то не там почесали, потом открывает глаза, а потом смотрит на Бомгю, как на свою мышку и медленно спрашивает: — А что бы ты сделал, если бы у меня не было никакой татуировки? — Прогуглил бы круглосуточные тату-салоны, — отвечает Бомгю так серьёзно, что из Ёнджуна сразу вырывается глупая усмешка, и он окончательно выскальзывает из его рук. (Ну, пусть и дальше думает, что это шутка). Бомгю отходит на шаг. Сразу становится неуютно — им вообще как будто в реальность нельзя возвращаться. Было бы легче, если бы они остались так близко, как были. В касании, в дыхании и в том хрупком состоянии, где ничего не нужно объяснять. Бомгю знает за что ему прилетит в первую очередь, поэтому действует на опережение: — Прости, что я сказал это про «собственность». Я не имею это в виду, я просто…  Это бесполезно — Ёнджун слабо отмахивается, даже не пытаясь принять это за настоящее извинение. Ну, он слишком давно его знает, чтобы всерьёз поверить в эту пародию на искреннее сожаление именно за такое слово от Бомгю. — Ты самое худшее, что со мной случалось в этой жизни, — признаётся Ёнджун, отводя взгляд, его голос немного выдохшийся, и по-простому искренний. — Но и самое лучшее тоже. Поэтому я не понимаю, что с тобой делать, — чуть нервно смеётся он, открыто спрашивая: — Что ты вообще хочешь от меня? Слишком много вещей. У Бомгю было три года, чтобы составить этот список. Но он не уверен, что у него хватит смелости озвучить его вслух не в состоянии эмоционального припадка. — Конкретно сейчас, что я хочу от тебя? — немного сбавляет серьезность вопроса Бомгю. — Для начала, я хочу тебя уничтожить за то, что на пару секунд реально поверил, будто у тебя нет никакого луча.  — Мы тут совпадаем, — вторит интонацией сарказмом Ёнджун. — Я тоже хочу уничтожить тебя за эту выходку с падением на колени, чтобы залезть ко мне под свитер. Тон Ёнджуна немного заостряется, вероятно, он считал такой ответ Бомгю за самозащитную несерьезность и, если сейчас что-то не сделать, Ёнджун снова закроется. А Бомгю столько времени и сил потратил на то, чтобы получить для себя такого Ёнджуна. Поэтому Бомгю мягко улыбается и смело говорит: — Я хочу поцеловать тебя через десять секунд, — (и он никогда не думал, что такое прямое сообщение о собственном намерении, ещё и с таймером, может вызвать у него настолько приятный кульбит где-то в лёгких). — Мы до сих пор совпадаем? Ёнджун усмехается, отвечая: — Нет, здесь не совпадаем, — и это звучит хитро. — Я хочу поцеловать тебя через пять секунд. Бомгю накрывает ладонью его затылок и притягивает к себе. Чтобы поцеловать через две.