В 18 по Цельсию объявили войну

Сухой прозой пропитаны тесные манжеты. Ею же прошиты подошвы-полумесяцы, вытянутые из лап жадной консультантки. И без гаданий ясно, что в рубашку-тиски больше – ни-ни.  Чанбин чихает.  Свет в кабинете пыльный, оседающий кривоватой пленкой на красноносой аллергии. Слепит. Все глянцевые шкафы блестят вчерашней уборкой, а солнце-то протереть забыли. Нужно кварцевать.  Парень еще раз оглядывается. Сжимает пальцы за спиной. Отвоёвавыть себя и свои минуточки-секундочки раньше получалось. На сей раз он влип. Точно так же несвезло, когда разбил фару на отцовской тачке. Тогда попал не по своей воле, как и сейчас. Но по глупости. Как и сейчас.  Перепутал газ с тормозом, нога дернулась не в момент. Сейчас… Сейчас, может быть, тоже что-то попутал. – Со Чанбин, Вас назначили старостой курса, так что будьте добры, выполняйте обязанности без лишних пререканий. – Но ведь… Есть более подходящие на эту должность люди. – Назначение на пост происходит без опоры на портфолио. Решение принимают с использованием рандомайзера. – Но ведь это несправедливо?.. Кто-то старается, чтобы достигнуть этого уровня, а я- – Более чем обычная практика. – Но разве столько всего может… Один человек…  – Студент Со, пожалуйста, освободите деканат, в данный момент решаются более важные вопросы. И его выпирают взашей. В первый же день учебы, в первые часы в новой должности. Должности, которая требует внимания, ответственности, возможно, ответственности и еще немного ответственности.  Вереница недописанных домашек царапает глаз. Он в сотый раз зевает, проклиная тех, кто придумал рандомайзеры, таблицы Эксель и спортивные соревнования. Еще пол-единицы упавшего зрения, и он сам влезет в бутсы, чтобы встать в нападение. Очень смешно, что дела футбольного клуба теперь на его шее. Где ему в середине сезона искать нового игрока вместо повредившего ногу?    Он воет от отчаяния весь следующий день и тот, что после следующего. Немного капает на уши Сынмину, много пишет. В основном, матерных на молоке списка подконтрольных ему групп. Шлёт отчёт по волонтерской деятельности ректору, перечень документов для соцвыплат – старостам групп, «заебался» – Сынмину. Главное не перепутать. Засыпает за столом. Так и не открытый учебник по физике порицает и, похоже, снится в какой-то момент.  Утром в чате висят непрочитанные: нашел для тебя футболиста вспомнил, что видел его на осеннем кубке в прошлом году но он не будет за вас играть Со щёткой во рту парень печатает:

тогда зачем пишешь?

ну мало ли, тебе захочется попытать удачу «Сейчас мне хочется только захлебнуться зубной пастой» – думает. У них в кафетерии кремовые стены с пятнами-подошвами, которые кто-то надёжно прячет под столики-квадраты. Со заглатывает сэндвич с ветчиной в один укус, моргая так, будто еще немного, и веки придавит к полу гравитацией. Ким-отчаянный-благодетель-Сынмин тянет ухмылку, резину и банановый милкшейк из автомата. Его хихиканье не внушает доверия, но Чанбин достаточно стрессоустойчив, чтобы это стерпеть.  Нужного ему человека он застает за гипнозом кладки близ курилки. Добирается, правда, по координатам Сынмина. Бритую макушку замечает издалека, потом ловит за хвост смутную, нехорошую догадку, а, подступая на расстояние десяти шагов, уже планирует, каким кирпичом сможет раскроить череп. Себе. Ему. В Хван Хёнджине нет ничего святого, только вам об этом никто не скажет. Никто, кроме Чанбина.  В вопросах фальшивых улыбок, скроенных по неровным трафаретам и склеенных просроченным ПВА, он поднаторел так, что от всамделишной кислотности ублюдка сводит зубы. А от гаденьких прозвищ тянет выскоблить желудок. – О, привет, киса. Вельветовой шепелявостью скребёт позвоночник. Чуть-чуть – и начнёт отделяться надкостница.  Ну же, Чанбин, запихни свое дерьмо поглубже и делай то, что обязан. Сучкам наверху похуй, какие у вас с ним тёрки. Смотри, главное, в кровь не сотрись, на тебе еще в декабре два научных съезда висят. – Хёнджин, не еби мне мозг, – так, гладко не получилось, попробуй еще раз, – Хёнджин, спортивной секции позарез нужна твоя помощь.  – М-м? – Сделай хорошее дело, поиграй пару матчей, нашим нужно забрать кубок.  Он даже не ждёт окончания фразы – ещё чего – спешно разворачивается по направлению к воротам. – Не горю желанием. Честно. Поищи другую жертву. Нос дёргается. И под действием тщательно натянутых под разными углами нервов – рука. Рубашка у него плотная, хоть и выжжена хлоркой до инея. – Не надо. Не успею. Едва не вывалившись через перила лестницы, Хёнджин мешком костей виснет на облупившихся сизой зеленью прутьях. Даже смешно: он бы в любом случае не поломался, упади с полутораметрового крыльца, а оглядывается плотоядно.  – М, а вы мне что? – Интересную игру? Футболку с логотипом университета? Бесплатную выпивку, когда и если принесете победу? – Не-е интересует. К предыдущему вопросу Чанбин успел подготовить аргументы. От столкновения же со стеклянным безразличием порядочно дрожит его инвалидизированная стабильность. И он поступает совсем не как староста курса. Второй раз – в контексте этого диалога. В, наверное, тысячный – за все время их знакомства вообще. Забивая в угол мораль и сдаваясь в руки полного бессилия, он тыкает в чужую обтянутую хрустящей тканью грудь и до искр вдавливает палец в мышцу, не встречая никакого сопротивления. С губ слетает пара матерных, Со едва ли акварелью не выводит на заборе то, какой Хван «чертов засранец» и «как таких вообще в приемной комиссии пропускают». Хёнджин нескладный монолог с удивительным вниманием выслушивает, взглядом преследуя нахмуренные брови и не выпуская полуприщуренные глаза, пока Со не сдувается. С минуту гоняет во рту карамельку, заталкивая ее за другую щеку. Причмокивает и притворно дружеским жестом кладёт руки на чужие плечи. От него перманентно несёт сыростью и заплесневелой тоской по чему-то, что Чанбин понять не в состоянии. Занудством и хамоватой резкостью. Очарованием, способным обвести многих вокруг пальца. А еще яблочными леденцами, господи упаси. – В субботу, говоришь? Хм… Ну там же дела у меня… Поспать до обеда, позавтракать в полдень… Сам понимаешь, тяжело променивать на потную гонку с нашими-то болванами. Ну что же делать… Будешь мне отгул должен, из-за ваших сраных сорев выходной терять. И… Соглашается. Чанбин до последнего не ждет, что засранец явится, но всё утро субботы на стадионе не стихают свистки-крики. Стриженная под троечку макушка мозолит глаз. С поклоном и корзиной фруктов приходится тащиться к декану и выбивать выходной для «студента Хвана из 21 группы». Неважно, как и почему. Матчи оттарабанивают и втаптываются в пластиковую зелень. Не возникает желания знаваться. Семинар по экономике – и достаточно. Очередной вырванный у него из-под носа вопрос, очередная сниженная из-за узкоглазой гадюки оценка, очередное «спасибо за ответ, Чанбин, но Хёнджин более полно раскрыл тему». Зигзаг на полях по-змеиному шипит. Он вдавливает в него зеленые чернила и ломает ручку. А еще определённо не планирует пересекаться – какая-то сволочь снова и снова забывает бейдж, стирает его в барабане, теряет и, возможно, ест. Из деканата поступает жалоба. Со строчит в чаты обоих потоков, приносит извинения штату, отвлекается на заучивание законов, а потом снова получает по шапке. И тут уже не выдерживает: запрашивает фамилию и номер группы с намерением если не довести дело до выговора, то хотя бы наорать на подонка. А потом спотыкается о ёмкое «Хван, 21», и, честно, у него совершенно нет сил. В двадцать первой только один Хван, не человек даже, а мигрень, тромбоэмболия или обморожение четвертой степени. – Хёнджин, ебаный в рот, неужели так трудно засунуть этот бейдж себе в задницу и перестать повсюду терять его?! Животное топит ладонь в пуховике-гусенице. Отвлеченно растирает мыском ботинка грязь на плитке. Снег не пошёл – слишком белый для чанбинова настроения.  – Я не для того с корзиной фруктов таскался к главному, чтобы поставили тебе уважительную причину на время отгула после сорев, и с букетом, чтобы не выписывали штраф за, блять, бумажку, которая просто должна всегда валяться у тебя в сумке. – М? С букетом венерических? – криво усмехается, довольный собой, шуткой, злостью. – Ты чем вообще думаешь?  Ничем, просится ответ, но такого быть не может. У Хёнджина успеваемость выше девяноста процентов, энигматическая репутация и сраные дырявые руки. Нельзя так обращаться с картонкой, без которой ты студентом столичного вуза не считаешься вовсе.  Даже если на ней уёбищная фотка, прерывистая печать и порча. Плечи поникают. Гусеница сдувается. Шмыгает носом, растягивает губы синтетической нитью. Со ждёт подлянки, выпрямляясь. Ничего не происходит. – Да ладно, ладно, киса. Больше не повторится. Зуб даю.  – У гусениц не бывает зубов. – Чё? Не отвечает – уже отвернулся, слетел со ступеней и двинулся прочь. Подумал, что двинулся умом: невозможно, чтобы хоть какая-то частичка этой сцены заставила его улыбнуться. Хватается рукой в перчатке за щеку, больно щипая, чтоб не повадно. Чанбин, ты долбаеб.  У Хёнджина трещины на костяшках и замерзшие до синевы ладони покойника.

*

День паршивый, можно не проверять. Осколок невезения катится по эстакаде законсервированных мыслей, задевая баночки с «эмо-периодом 2019» и «кризисом самоопределения», шмякнувшись прямо на дно его личности. Возможно, в процессе разбивается «я понимаю, что делаю».  На самом деле, Чанбин такой страшный неудачник. День паршивый, и это заразно. Хёнджину не повезло с ним сегодня столкнуться: сцепились, едва не вспоров друг другу животы пластиковыми ложками. Смешная ситуация, но Сынмин почему-то схоронился на раз. Кто-то из них прошипел, кто-то толкнул, кто-то наехал с нихуя. Возможно, это был один человек. День паршивый, и Хёнджин не понимает, как к такому заключению вообще приходит. С утра же только радовался, что всё у него заебись. Не гудит голова, не тошнит от завтрака, не осталось хвостов. Восхитительная диверсия. Приходится взяться за оружие и шмалить до талого. Ну не прям до талого, конечно: их с бешеной отдачей разводит в разные стороны сила взаимной неприязни. Хотя, немного помогает блонди-второкурсник и тот парень, которого, кажется, Сынмин зовут, и который, кажется, минутами ранее решил принять железобетонный нейтралитет, бодрой походкой удалившись в сторонку. Хёнджин бы с ним позалипал как-нибудь, если бы место уже не было занято. Дурацкий Чанбин. Так бы взять его и раздробить на мелкие кусочки. К сожалению, и оружия-то по факту никакого нет. Яд не в счёт – совсем порченный какой-то, не действует. Или только на конченных мудаков не действует. Сегодня нужно позаниматься с Нини. Он плетётся домой в дерьмовом настроении. Под кожей ползают опарыши. Они воняют негодованием и обидой. За последнее ему совсем тошнотворно становится. Говорил себе, что не задевает не капельки, что «терпи, ты сильнее», что «привыкни, это же не впервые». Но ощущается так, как будто с Чанбином всё – впервые. И возмущение, и гнев, и злость, и восторг. Как привыкнуть к тому, что ощущается таким далёким-предалёким, таким незнакомым? Хёнджин снимает рубашку в ванной-аквариуме, не оглядываясь на рыб, впечатанных в покрытую плесенью шторку. Ему кажется, что они не заметят, если отвернуться. Кафель под коленями усыпан выпавшими волосами и мелким мусором. Съезжать по стеночке стекляшечно-фарфорно – абсурд, до которого он не должен был докатиться. Хлопок комкается в дрожащих пальцах, изрубцовываясь заломами на выглаженной только вчера ткани. Воротник пахнет одеколоном и столовкой, но ни капли – Чанбином. От этого лучше. От этого можно и хочется дышать. Хёнджин кричит, затыкая себя рубашкой. Невкусно.  Полосатые рыбы в ванной-аквариуме отворачиваются, не желая видеть на пыльном кафеле ничьих слёз.

*

Голова совсем не включается, когда он соглашается помочь отцу на складе их магазинчика. Первую коробку тянет на ура, вторую – с меньшим энтузиазмом, остальные не хочет считать – прогоняет в голове требования к реферату на право. С последней ношей справляется лишь эпизодом самоубеждения и едва не разъёбывая товар внутри. Чуть-чуть жалеет, что в его окружении все малахольные и сами Хёнджина на помощь зовут. Вспоминает, правда, одного коренастого, которому и горы не помеха, и море – лужа. А секундой позже – прочь его из головы. Прочь, прочь, прочь. Получается ровно до понедельника. Второй семестр сверлит очередную сквозную в затылке. Таких набирается с десяток, потому что вдруг оказывается, что с двадцать четвёртой у них теперь сдвоенное не право, а зарубежка, экономика и даже матан. Хёнджин и на потоковые лекции теперь соваться совсем не хочет: раньше схорониться проще было, а теперь за частотой встреч перманентно ощущает себя в ловушке. Дверцу захлопнуть – и он задохнётся. На перерыве выползает во двор морозить задницу. Капюшон с синтепоновыми кишками сминается, врастая в дерево лавочки. Сон, как невосполнимый ресурс, повышается в цене. Совсем скоро Хёнджину будет нечем заплатить. Ворочается, не находя нужного положения. Вздыхает. Отключает мировосприятие – почти спит. Вздрагивает от резкого хрипа. – Чё за татами на лавке? Ну не-ет.  Не может этот идиот склеить себе губы и пройти мимо молча, как сделал бы всегда до этого, правда же?  Незапланированные встречи вызывают изжогу, и в перспективе маячит лишь убийство. Впервые это пугает, потому что он вообще не чувствует в себе запала продолжать войну. Понимает, что среди жертв не найдётся тела с улыбкой плейбоя и мышцами, которые очень хочется сжать. Смять. Укусить. Зато его собственное – покорно растворится в земле.  – Киса, хватит мурлыкать мне на ушко, сходи погуляй. – Я и вышел на прогулку.  Из груди рвётся звук отчаянной боли – приходится запереть его за решеткой зубов. Надежда на то, что эмаль уцелеет. В суставах протезы из битого льда. Пальцы – едва движутся – прилипают к заиндевевшей краске от усилия, с которым удаётся поднять торс. Позвоночник, как лестница: чем ниже очаг, тем пронзительнее простреливает.  – Соскучился, милый? – По тебе – не в здравом уме. – Никто и не говорил, что твоя голова в норме. – Уж тебе-то в расстройствах разбираться, да? – Ты ищешь себе консультанта? Извини, не по адресу.  Чанбин закусывает щеку, загружаясь. Ему надоедает. Невыносимо.  По факту Хёнджин – это хуже неизлечимой болезни. Потому что он никогда, сука, не сможет довести дело до конца. До точки. В последнее время только и занимается тем, что вытягивает ниточки его нервов, и, не утруждаясь распутываением узлов, нарезает их на соломку маникюрными ножницами. А жить как прикажете?  И сегодня. Что сегодня? Что сегодня делает Чанбин? Скукоживает лицо, даже в словах-царапках его не обойдя, и все равно сдает погранпост. Из него хуёвый полководец бы вышел. Сказываются тройки по истории. Бросить бы дурацкую должность к черту, и того гляди не придется половиной расписания жертвовать. Но эти восковые мечты сразу опалили, поэтому все, что получается – швырнуть шелестящий комок куда-то в забитую жидкой карамелью грудь. – Это что? Заминировано? – Да, советую не открывать. От крыльца долетает звук: имени или просто шутливого окрика. Чанбин сбегает даже не на него – ему неизвестно, кто на пороге топчется. Просто не выдерживает дольше десяти минут напротив опального лица. Тем более, когда не может спрогнозировать реакцию. Тем более, когда творит лютую дичь. Хёнджин разворачивает конверт и целый день не дает руки в обиду. А вечером отдает перчатки Нини.

*

Утром одиннадцатого января у него в мозгу сгорает вся пиротехника. Плечи, лоб, скулы до сих пор покалывает теплом. Он умывается: с лица стекает сонливость. Взамен возвращается боевой дух. Вчера Нини закрыл физику и алгебру на пять. А это почти как получить новенький гранатомёт. Чанбин шугается от вздоха в самое ухо. Хватает за воротник и порывается воткнуть карандаш-гарпун куда-нибудь в область глаз.  – Как дела, Со? – Яблочно. Хёнджин округляет глаза, и Чанбин ненавидит этот невинный, потерянный, пушистый взгляд. Резко выдыхает, прочищая нос от пуха-невидимки, и языком собирает с зубов налипшую сладость. Больше он ни в жизни в рот это дерьмо не возьмёт.  – Чё с тобой?  – Отравился походу. Рожей твоей. В кулаке сжимает фантик. Он вспорет себе брюхо, если Хёнджин начнет ассоциироваться с конфетами. Теми, которые он уплетал, сидя у бабушки в кресле-качалке.  – Да ладно, мы не пересекались дней пять, уже можно было отойти, – он плюхается на рядом стоящий стул и длинно потягивается, до хруста сворачивая суставы.  – Нахуй ты меня на зарубежке затопил? – Стой, ты серьёзно? – Хван дёргает, гремя локтями о стол, – Ты сам себя затопил, когда японские войны спутал. – Это не то. Ты не мог вопрос адекватный придумать, когда она попросила аудиторию поучаствовать в обсуждении? – Да каждый, блин, знает про отряд 731. – Херню несёшь. – Ты же сам, блять, про биологическое оружие написал.  – Тц… С появлением лектора желание спорить пропадает. Тяги к знаниям не добавляется, впрочем. Час стирается в монохром из треска ручек и подавленных зевков. Оставшееся время у него шуршит. Возможно, где-то под фасцией. Туда-сюда, от фаланг до корней волос. По уцелевшим ганглиям. Шуршит громче: когда Хёнджин не может усесться удобнее, жалея, что не успел подняться на свое место вверх по ряду. Шуршит в области ключиц, когда Хёнджин прямо в зале взрывает пачку шоколадных подушечек и начинает грызть одну за другой. Сынмин щипает Со в левый бок, мол, свали с дороги. И даже не парится, перегнувшись через него. В секунду знакомится с чанбиновой проблемой номер 1, делается с ней лучшими подружками и с жадной радостью получает полные ладошки сладкой взятки. Песочная коса крошек протягивается через непричастные к бесчинству брюки. Когда все стихает, Чанбин отряхивает ткань и набирается безумства выпалить: – Слушай, тебе выговор выписали. У дилеммы дёргается уголок губ.  – Откуда инфа? – Видел в официальных бумагах. Сумасбродство из глаз-мазутных луж можно черпать экскаваторным ковшом.  – Что ты натворил? Почему я не знаю? – М?  – Нарушил устав?  – Смотри, он не ту дату в презентацию вставил, – дёргает носом в сторону доски, но Чанбин не ведётся. – Матерился в коридоре? – Чё?.. – Подрался? – За кого ты меня держишь? Сынмин снова перевешивается через них гибким канатом, только в этот раз щипает за колени и пребольно.  – Тш! Хёнджин воспринимает это как акт аннексии и пихает в него всю оставшуюся пачку. Потом их съедают еще десять минут невыразительного бубнежа, и он растекается по сидению пастилой. – Проспал. Опоздал, – по очереди дергает плечами. – Давно? – Последний раз – позавчера. Ну, и до этого чуть-чуть, – ковыряется в обивке, застревая взглядом в чанбиновой тетради. Пялит на синего ужа и название темы посреди чистого листа. Запоздало шепчет, – Примерно с ноября. – Ты че, сдурел? Ни в жизни бы не сказал, что тебе на учебу посрать. – У меня просто телефон не срабатывает в некоторые дни. Видел, такой баг у многих с моей моделью. – Чё за нах… – Со прикусывает карандаш и разгрызает его до грифеля, пока пялит в экран. Открывает и просматривает таблицу с расписаниями, листает список университетских контактов, кому-то печатает, кому-то отвечает, перекидывается с Кимом взаимными обзывательствами, зевает. К концу лекции в тетради появляется третья запись. Ее замечает лишь дома. Случайно роняет рюкзак со стола. Конспект раскрывается на последней странице. В голову врезается кусаче-елейное: «киса»

*

Некоторые звуки спозаранку убивают в Хёнджине последнее человеческое. Особенно, если заставляют проснуться в половину шестого. Он мычит, вырубает звук, спихивает телефон к ногам. Пяткой топчется по корпусу, заклиная рычащую вибрацию. Аэродвигатель так и не думает смолкать. Через пару минут чуткий Нини тарабанит в стену. Изнутри поступает жалоба на сотовые вышки. Нужно возрождать бумажно-почтовую систему коммуникации. – Срань, алло, кто?! – … вас беспокоит закрытое каннибалистическое общество.  В трубке виснет молчание. Хван аж продирает глаза.  – Подождите… Повторите? – Господин Хван, а вы любите мясо? – … – А мы ваше да. – … – Господин Хван?.. Не опаздывайте сегодня. И лишь в последний миг механизм срабатывает. Плечи под одеялом насупливаются, отёкшая за ночь щека неосторожно защемляется меж зубов от гнева, потому что: – … Чанбин, пошёл нахуй!!! Потрепанный мобильник заходится знакомым хриплым.  – Действенный метод, а? Скажи, бодрячок? – Да чтоб ты знал, я!.. – Хёнджин, у тебя все нормально? – в дверной проем заглядывает подернутое усталостью и миндальным загаром лицо. Парень тут же подбирается, свесив ноги на пол. Сука, еще родителей не хватало поднимать. Извиняющимся тоном заверяет: – А? Да, пап, извини. Иди. Ложись. Я дальше тихо. Дверь глухо затворяется.  Динамик откашливается смехом. – Со Чанбин! Это уже перешло все границы! – Тих-тих, не думаю, что этот яростный шёпот сможет меня напугать.  – Ты невыносим… – Не могу согласиться. Ну насколько же я замечательный человек, да? – Омерзительный. Всю жизнь бы не слышал. И жмёт не «Конец вызова». Истощенно растворяется в скомканных островках одеяла.  Заснуть теперь едва ли окажется под силу. И, скорее всего, бессмысленно – первый будильник сработает через 15 минут. Затем – через 17, и ещё 21 штука сигналов каскадом с интервалом в несколько минут.  С утра домашним хочется повеситься. Не настолько же отчаянно, как ему, но Хёнджин максимально приблизил эти две величины. Не нарочно.  Еще девять полных оборотов секундной стрелки он пялит в потолок. Часы у него не тикают – те, в которых был звук, разбились. В темноте одевается, кидает в с вечера готовый рюкзак распечатки вопросов, через силу проглатывает чай и звездочки с молоком, подцепляет связку ключей и утыкается носом в январский мороз. На следующей неделе ситуация повторяется. Он сбрасывает звонки, но со сном ничего поделать не в силах. С утра успевается повторить пару страниц учебника и сделать домашку наперёд. Отыскав делинквента в правом крыле среди пособий столетней давности, он предъявляет с порога: – Со Чанбин, объяснись.  На железо слов кто-то даже оборачивается. А проклятие кокетливо закладывает карандаш за ухо и вытягивает из Хёнджина жизненные силы.  – Что происходит, Чанбин? – А что происходит? – Ты переступаешь черту. Я не считаю, что ты вправе вторгаться в мою частную жизнь.  – Ну что ж, Хван, значит, ты плохо посчитал, – Со безынтересно окидывает его взглядом и возвращается к графитовым линиям. Чертит ловушку в тетради, натягивает против него сеть. Хёнджин больше попадаться не намерен. – Послушай… – Нет, это ты послушай. Мне на твои проёбы фиолетово, что там у тебя с будильниками – тоже. Но ровно до тех пор, пока это не снижает общий рейтинг нашего университета. Тебе рассказать, как за то, чтобы сюда поступить, грызут глотки? Да ты же сам лучше меня знаешь. Скажи, долго мечтал? Чанбин, возможно, не подозревает, как глубоко режет. Вдоль по линии альба, распарывая бесконечно взращиваемую выдержку. Кулаки в карманах брюк сжаты до хруста кожи. Каждая подконтрольная мышца надувается. Рубашка захватывает плечи в тиски. Все дни из книг, блокнотов и ручек, все ночи в зубрёжке, все глупые шутки, все колючие взгляды, все враждебные руки – случайно возрождаются в памяти.  Хёнджин дал себе слово, что больше никогда и ни за что не воспользуется тактикой выжженной земли. Он достаточно зрелый, чтобы не отступать. Он достаточно умный, чтобы замечать, как нравится людям. Он достаточно опытный, чтобы различить заурядную зависть и стерильную неприязнь. Он достаточно стойкий, чтобы справиться. Он передергивает плечами. Он впечатывает край парты в давно напрашивающиеся рёбра, шипит в самое лицо: – Удали. Нахуй. Мой. Номер. Где-то с краю аудитории поднимается робкий щебет, расползающийся по углам и за спину. Ничего страшного. Убравшись подальше, он не может вспомнить ничего, кроме болезненно расширившихся глаз.

*

Чанбину раньше нравилось ковыряться в себе.  Перекраивать что-то, шить заново. Реставрировать лоскуты неоправданно забытого, закрывать заплатками оставленные кем-то дыры. То, что не соответствовало собственным требованиям, распарывать и сжигать. Чанбину нравилось избавляться от черт, которые мешалось, как мозоль на пятке. Неуверенность, жалостливость, медлительность, безотказность. Хорошо прижились организованность и пунктуальность. А упрямства у него всегда было чуть больше, чем положено иметь человеку.  Стратегия – рабочая и удивительно полезная, если оглядываться на все, с чем ему когда-либо приходилось иметь дело. И в случае столкновения с острым противодействием поменяй подход. По-ме-няй под-ход. Чанбину раньше нравилось кроить себя. Но с появлением Хенджина он все больше и больше стал путаться в нитках. Дни ощутимо замедляются, множа недомолвки. Пары – вялое месиво звуков, слов и мела. Ему кажется, что он больше не видит иглы, хотя раньше с закрытыми глазами попадал в ушко. Сынмин не скупается на упрёки. Одно только «Ты какого хера так себя с ним ведёшь? Это даже для тебя, блять, слишком» успевает раздробить в Чанбине уверенность и заставить стушеваться.  Игра в молчанку. Четыре непрочитанных висят со среды. Номер не удалил. Возможно, Хёнджин его заблокировал.  Неделя порицания Сынмином. Десять дней без гранат и эмоционального подрыва. Бесконечность без оскольчатой ухмылки. Чанбин ненавидит Хёнджина за то, как он забирает себе все его замечательные баллы, прямо перед носом вырывая их из зачетки. И за напрашивающийся на неприятности взгляд ненавидит. И за стриженный ежик. Круглую нижнюю губу.  Хёнджин Чанбина – за «не помогу, вы уж как-нибудь сами», написанное на лице, и зачеркнутое вторым «я забрал у вас контроль ситуации и вежливо посылаю нахуй». Уж определись, шиз биполярный. Ну, и в целом. За ненависть он его ненавидит, за ненависть. Из-за чего Хёнджин больше не отсвечивает, наверно, ему не стоит думать. Конечно, не следует узнавать, с кем и где живет. Всецело не рекомендуется хватать с вешалки куртку-кокон и мчаться из дома. Грустно, что умные мысли посещают так поздно. Возможно, в этом присутствует закономерность, которую он пока не рассмотрел. Запись к окулисту забита чертями, его приём только через полтора месяца. Одиннадцать остановок ощущаются как щелчок, когда не знаешь, зачем. От волнения сгрызается губа и очередная мысль-токсикант. Выход горит красным. Не кажется удачным предзнаменованием.  Впереди маячит круглосуточный. Чанбина тянет на свет просто как мотылька-трёхдневку. У входа двое выпутываются из бледного электрического мерцания, вплетая себя в прозу тусклых кварталов. Видеть удаётся лишь благодаря окнам-прожекторам в оживших кладовках. В Корее слишком узкие улочки по ночам. Ему мерещится, что Хванов на один квадрат местности оказывается больше, чем заложено природой. Сцена не немая – сцена немеет как при недостатке никотиновой кислоты. Двое из троих напрягаются. Оставшийся анализирует густоту зимнего воздуха между ними, считает отлетевшие-ослепившие искры. От травмоопасности последних щурится. Маленький и черненький, весь – сплошь углы, взъерошенный, с глазами лисицы, он нарочитым громким шёпотом бросает в ночь: – Хён, это случайно не тот пидорас, который тебе нервы треплет?  Непредвиденный выстрел. Бам-бам. Во вражеской армии появился ювелирный снайпер. Чанбин, поперхнувшись, со всей дури бьёт себя в грудь.  – Нини, следи за языком, – Хёнджин отчитывает, перекладывая холщовую сумку в левую руку, – Да, это тот пидорас.  Еще бы. Что ж сразу не пособник оккупации?  – Хёнджин, нужно поговорить. – Уверен, Со? Когда смотрят так недоброжелательно – сомневаешься, а не одному ли тебе сдался этот разговор. Упорство, Чанбин, вспомни, сколько в тебе упорства. И умения вести переговоры.  Но с ним-то никогда и не получается. Вдох-выдох. Уже было бесчисленное количество попыток и осечек, чтобы научиться держать себя в рамках.  – Я не хочу еще раз ссориться.  Он знает, что ему не мерещится, как скептично Хёнджин ведёт бровью.  – Я понимаю, как это всё выглядит. Я прошу у тебя прощения за наш последний разговор. Дашь мне объясниться?  У мотылька трепещут крылья и надежда сыпется пыльцой.  Лишние глаза не помогают: хочется, чтобы «Нини» оставил их ненадолго. Но «Нини» цепляет старшего за рукав и одной насупленной позой выдает весь спектр эмоций, которые испытывает по этому поводу.  – Что тебе нужно от брата? – Мне нужно… Мне только хотелось извиниться.  – Ты уже извинился. – Я правда не хотел задеть. Я не знал.  – Ясно, – квартира-маяк на третьем потухает. У мелкого несдержанно раздуваются ноздри. Хёнджин все еще молчит. Время истекает. – Ты всё? – «Нини» буравит взглядом почище, чем когда-либо мог его брат, – Если да, то мы пойдём. Со сглатывает. Ощущение, что где-то его крупно наебали.  Но дальше гнуть смысла нет. Сколько ему позволили, он сказал. Лицо покалывает от несостоятельности всего, что от него зависело и не случилось. Дорога опустевает. Кто-то рвёт лямку, и сверху сыпется полудождь-полулёд. Зима сама не знает, что она такое. У Хёнджина пальцы были кроваво-красные от тяжести пакета и от мороза вокруг. Вглядываясь в две удаляющиеся фигурки, он недоумевающе склоняет голову к плечу. Почему-то черные вязаные перчатки с белой снежинкой посередине замечает не на тех руках. Интересно. Просветил ли Хван своего цепного в подробности дарения? Скорее нет, чем да. Иначе шерстяные давно бы оказались в желудке мусорного бака.  Он не может отследить, в какой именно момент забивает полные легкие хлёсткой мороси и кричит-рычит, сотрясая бетонные фундаменты: – Хёнджин! Перчатки или варежки? Парень ошарашенно оборачивается. Маневр срабатывает: от неожиданности у него вырывается испуганное: «варежки». В кукурузном сумраке едва видно лица, но он уверен, что у Хвана сейчас брови где-то под краем низко надвинутой шапки. Мелкий честность не оценивает – бьёт его в плечо и утаскивает быстрее, чем на носу у Чанбина успевает раствориться капля-осколок.

*

Ничего не налаживается, но можно сказать, что уже терпимо. Враньё! – Чанбин, ты хоть тему напиши, оболтус. – Ага. – Что «ага»? Ты напиши, сказал, – Ким выдержанной мелкой скорописью заполняет разлинованную страницу. Как только объявляют перерыв, оглядывается еще раз. Разочарованно пялится. – Дай сюда! – звонко цокает и отбирает тетрадь. Чанбин лениво перекатывается на другое плечо, слегка скашивая взгляд на последние ряды. Устало отпихивает пессимизм.  В первом семестре он так за этой гадюкой набегался, что, думал, больше по доброй воле и на пушечный выстрел не подойдет. И расстояния между ними было достаточно. И никаких пересечений вне университета. Всё могло бы даже не так начаться: Хёнджин бы не скалился, не сыпал дразнящими «киса» на каждом шагу, не кусал за самооценку только своим нахождением в радиусе одного государства; Чанбин бы… Чанбин бы его не заметил. Не сунул нос в чужие дела, не стал бы артачиться в ответ. А вон оно как. Получилось. Со будто не оттаивает после сна без ежедневных стычек-перестрелок. Чего-то не находит в завтраке, с кем-то не тем делит места в лекционном, где-то не там торчит. А Хван будто замерзает с каждой секундой всё глубже. И смотрит.  Не день, не два – неделю, следующую, и после следующей. Новых варежек не носит – Со следит. Хочется верить, что шпион из него искуснее.  Сынмин бы так не сказал.  Сынмин бы перевернул на него ушат дерьма и ткнул носом. – Вы, блять, сжигаете друг другу рожи взглядом, пока думаете, что этого никто не заметит. Пока кто-то из вас отворачивается, – гундит, как базарная бабка. И гоняет в стаканчике трубочку: сегодня клубничный, которому «до бананового, как тебе, Чанбинчик, до эмоциональной стабильности». Нет, это явный саботаж. Ему не нравится всё в этой формулировке. Февраль откровенно мучает. Покрывает плечи хандрой и щедро сыплет простуды за шиворот. На пятках облазит кожа, «похоже, от недостатка витаминов». Он съедает три апельсина на обед и едва не пишет Сынмину: «привет, мой друг, как поживает мой враг?». И, конечно, почти признает узурпацию власти неожиданно возникшей третьей стороной, получив:  привет уверен на 200%, что ты сейчас жрёшь может быть, параллельно думаешь о Х*ндж*н* хотя не помню за тобой такой многозадачности мы с ним сегодня попали в одну группу на матане, кстати и он всё ещё ходит со сложным ебалом но могу экспертно заверить, что его мозг всё еще работает как реактивный двигатель видишь, не все такие семиклассницы, как ты чувак пережил расставание и двигается дальше  а ты кушаешь свои пятки…  И три черепа в конце.

это гиповитаминоз, еблан

не надо отговорок!! ты хоть перед употреблением помыл?.. От бана Кима предохраняют только четыре сообщения по теме, в которых, конечно, совершенно нет ничего примечательного. Со не перечитывает ни одно из них и уж точно не проверяет чат в надежде получить новые. С полки исчезают все оранжевые фрукты. Ему без разницы на кожу, лишь бы температура поскорее прошла.  Со знает, что витамин «С» – последнее, в чем он нуждается.  Его исключительное и неоспоримое – стакан яда, который доктор велел выхлебать до капли. Затянувшиеся носовые платки, градусники, отвары, имбирь с лимоном, от которого хочется блевать, сиропы и таблетки практически иссякают. Голова собирается по кусочкам, остатки болячки застревают в деревянных мышцах. Шея ноет ежеминутно. На сбитые потные простыни тяжко смотреть.  И потом в середине месяца выпадает снег. Вместе с загоревшимся «до сих пор болеешь, паршивец?» из кошмарно одинокого чата. Карманы заполняются леденцами и счастливыми монетами, когда он бежит, опаздывая на пару, за автобусом. Ловит, втискивается в двери, вставляет наушники. Впервые за месяцы включает любимый плейлист и считает перекрёстки до вуза. На двухчасовых ломаются от усердия два карандаша, и Хван какой-то придурошный, но с ним он видятся только на перерыве, поэтому «придурошный» заранее, заведомо и несомненно.  Они даже не говорят – уплетают рис с овощами из столовки. Трещит Сынмин. Про добавившиеся к зачету вопросы, про нежданный пух на улицах, про «гирлянды, которые уже хотел снимать», про пролитый на пиджак кофе, про разодранную псом спинку сидения, про холодные кроссовки, про «Чанбин, тебе сон пошёл на пользу» и «Хёнджин-щи, а какой у тебя любимый милкшейк?». Не успеваешь осознать, когда предыдущая глупость переходит в текущую. То ли мысли бродят, то ли Ким не оратор. Зато Хёнджин над казусом и при демонстрации фотографий ущерба, нанесенного  пиджаку, смеется. Недолго, негромко. Но Со перехватывает взгляд Сынмина и читает в нём «Я думаю, что всё хорошо». Столовая становится точкой начала чего-то совместного. У Хвана по рюкзаку теперь перманентно распиханы какие-то шелестящие и яркие. Подряд вишня, яблоко, виноград, яблоко, лимон, яблоко, яблоко… Все, которые Чанбин нашел в лавке по координатам бабули.  Ему лишний раз не хочется бередить, даже речь сама собой отфильтровывается от налипших «блять» и «хуй вам». Он больше молчит и слушает. Воспринимает свою тактику как успешную. Ошибочно. Потому что Хёнджин щиплет глаза, першит в горле, чертит на полях, возвращает себе способность пугать, подходя со спины, задевает локтем. Иногда – специально. Однажды склоняется к уху на очередной недолекции и, припоминая все неправильные, озадаченно интересуется: – Ты какой-то пресный. Что с тобой?  Со дергается как от пощёчины. Заторможенно переводит взгляд, утыкаясь в синее от шариковой на бледной щеке. В тонкую складку меж бровей. И правда. Что он из себя шьет?  Если Хёнджин – сломанное ушко у иглы, тогда можно смело убирать все нитки в дальний ящик. И просто смотреть, что случится дальше. Чанбин сталкивает их колени, усмехаясь. – Ничего, Хёнджин. Теперь ничего. Будни возвращаются в норму.  Что-то повторяется. – Слушай, Хёнджин-а, мне приятель с параллели недавно за своего сокурсника задвигал. – М-м? – Говорит, мол, есть у них один «опаздун», которого от отчисления отделяет всего два выговора.   – Ага-а. – У тебя что-то случилось? Чанбин навостряет уши, чуть тише отхлёбывая газировку – Почему сразу у меня?  Можно было бы заложить квартиру за то, чтобы хоть раз в жизни увидеть фирменный кимовский взгляд исподлобья. Скептичность затапливает скукоженный до размера табакерки буфет и рискует отмыть разводы с заляпанной плитки.  – Хёнджин-а, анекдоты-то не сочиняй.  Хван чешет затылок, проводя по волосам вперед-назад, взъерошивая ежик. Немного отрос и похож на одуван. Пусть так будет зимой теплее. – Неужели кому-то не насрать и даже интересно молоть об этом языком? Молчание между ними твердеет. И голоса вокруг кажутся тише, когда Ким наклоняется и шепчет: – В человеке нет ничего древнее и проще, чем потребность перетереть чьи-то кости в труху. И будь ты хоть богом, они найдут, за что уцепиться. Еще хуже – когда есть повод для зависти. А теперь вообрази, какой ты сам по себе фактор раздражения. Я ставлю почку, печень и лёгкое на то, что у тебя рейтинг выше раза в три, лицо казистее и что по тебе тайно сохнет его девчонка. Даже когда ты надеваешь чудовищные серые брюки, которые носил всю осень. Честно, лучше бы сразу в адиках, как на физру. Тебе подходит. – Да нормальные брюки, чего пристал… А насчет остального…  Чанбин знает, какая мысль сейчас проносится у него в голове. Сынмин такую голую истину каждый раз озвучивает, но все равно пока от него не услышишь, не поймёшь. – Ну так что? Парень вытягивает ноги, отстраненно стукая мыском по мартинсам Чанбина. Раз, второй, третий. Со несильно стукает в ответ. – Да не знаю я, – он устало трет веки, – родители уехали за товаром недавно. Раньше кто-то из них мог подняться и растормошить меня, если что. Нини уходит в школу в восемь. Мне нужно проснуться в шесть… А у меня то сигнал не срабатывает, то я его не слышу. Может быть, сбрасываю и дальше продолжаю спать… Я не могу за этим уследить. – Странная история. А другой будильник купить? – Уже есть. С, – скользит взглядом по пальцам Чанбина, обхватившим жестянку, – января примерно. – Неужели не помогает? Он тяжело вздыхает. – Я сам не знаю, что делать. – Родителям? – Не говорил. Они и так много трудятся, я не могу заставлять их переживать из-за пустяков. – Но дело стоит о выговоре?.. – Знаю. Знаю. Это моя проблема, – поводит корпусом. Медленно: раз, второй – плечом. Ким досадливо морщится, отворачиваясь. Редко когда у людей получается лишить его всех аргументов. Просто глупо забывать, с кем он имеет дело. В том, чтобы обезоруживать окружающих, Хёнджин поднаторел безупречно. Он скучающе пеленает пищевую пленку из-под сэндвича, пока у них за спиной гудит аппарат с напитками. Впервые за весь-весь разговор в обсуждение встревает Чанбин. И тут же огревает: – Ты правда такого высокого мнения о себе? Плечи, обтянутые толстовкой с крохотной надписью “dynamite” слева на груди, вздрагивают.   – Что, прости? – Почему считаешь, что нельзя ни у кого попросить помощи? Это госпреступление? Это не соответствует твоему имиджу? Это каким-то неведомым образом сделает тебя в глазах людей слабаком?  С каждым словом брови Хёнджина ползут вверх. У Сынмина, наоборот, надвигаются к переносице и складываются в волшебное «ты с хрена ли опять начинаешь?». А он не начинает. Он придерживается своего обычного тона и озвучивает то, что думает. Пару месяцев назад подобный эпизод между ними накалил бы воздух до температуры, при которой гнут сталь. Но то тогда. Что-то неуловимо изменилось. Никто из них сейчас не хватается за снаряды и не спешит брать чужую крепость осадой. Хёнджин считывает интонацию и немного загружается, закусывая щёку.  Думает.  У противоположной стены сдвигают столики для компании, которая по законам физики не сможет в комнатке-табакерке поместиться. Поднимается галдёж. – Наверно, я бы мог проснуться, если бы у меня не было возможности сбросить сигнал.  – Хм-м? – Помнишь, как ты мне звонил в начале семака? – поднимает взгляд, находя за смоляной чёлкой внимательные глаза, – Способ хоть и уёбищный, что стопроцентно отвечает твоему стилю, но рабочий.  Нисколько не удивляясь, Со пожимает плечами. – Естественно. – Тогда… Может, если в твоей ахуительно занятой утренней рутине найдётся три минуты, чтобы обрывать мне трубку, пока я не поднимусь, ты займёшься этим? Сынмин крестится, хоть он и атеист.  – Ой, зря ты это затеял, Хёнджин-а, моему чертиле только дай над людьми поиздеваться, боже упаси. Хван покатывается со смеху, тарабаня о столешницу ладонью, и между глубокими вздохами вставляет «я знаю». Следующим утром Хёнджину звонит посольство Северной Кореи. Ловят отступников родины и отправляют на расстрел. Потом им интересуется агентство «Ритуальные услуги», отделение хирургии, ищущее донора сердца, и морская свинка из пусанского зоопарка. Сначала он по шесть раз сбрасывает, как будильники или штрафные, потом стонет, перекатывается на спину, пихает телефон на пол, испуганно ловит, сбрасывает чисто из пакости, зажимает сновидение и голову между матрасом с подушкой, снова хнычет, играет с Нини в азбуку Морзе сквозь стену, путает ноги в одеяле или одеяло в ногах, отказывается принимать реальность и посвящается в новую религию, прощает обидчиков и обижается на весь мир, забирает у удачи удачу, настраивает канал для красивой планеты, резонирует в ноту с ее лучом, переключается на агентства, сердца и зоопарки и в са-а-амом конце пихает в микрофон хрипящее: «Алло». Чанбин предлагает ему приобрести буклетик с Иисусом и нормальные связки, выслушивая в динамике лишь свистящую цензуру. Через минуту голос снова рождается. Родители возвращаются с новостями, полным грузовиком электроники и предчувствием хорошего в зеркале заднего вида. Но звонки со случайных точек сине-зеленого воздушного продолжают поступать. Аргентинская сборная, пустыня Аравии, Мидсомерская деревня, в которой накануне произошло убийство. Каждый раз новая легенда, лабиринт стран и интонаций, целая полуреальность в его полусне. Неисчерпаемый источник чего-то, что он пока не решил, как назвать. Немного похоже на ломоть правильного настроения, соль голоса, который хочется положить в рот и разгрызть, ложку неравнодушия и лапку мотивации, заваренных и настоянных в соответствии с рецептом.  Двери-тупики для него окончательно иссякли. Хёнджин препарирует навык «как себя подать» и собирает урожай. Замечает, как преображается. Метаморфоз удается лишь потому, что становится спокойно. В том, как теперь не приходится оглядываться назад. Потому что сзади, за чернявой челкой и грудью-бастионом не видно ни-ко-го.  Для Чанбина все остается на своих полочках и в слепых ящичках, в которые уберешь и больше не откроешь. Затворка только изнутри.  С оторвой-мятежником его впервые перестаёт мотать. На дне живота, в сгибах коленей, под ступнями оседает устойчивость. Зажигается мелочь, которую он не обязан менять. Мелочь воспитывается высокой, светлой, фигурной частностью с сомнительным чувством стиля. Частность порой забывает учебники и по секрету засыпает на экономике.  Частность незаметна на задних рядах и вообще всегда, пока сама этого не захочет. Частность восхитительна. Восхитительна от скуки. Частность гипнотизирует, когда появляется в комнате. Частность носится со своим братом и любит до умопомрачения. Частность живет на втором этаже. Частность раздаёт советы всем, кто у нее попросит.  Частность давно обросла сотней знакомств и полезностей, но до сих пор держится с ним. Частность – хаотичное существо, почти зверь или Сцилла. Частность знакомит с братом, но теперь все по-другому. Частность зевает. Пишет. Жует. Выдыхает. Разминает плечи. Красивые плечи. Ворочается. Обижается. Спешит. Не по-настоящему обижается. Болит. Толкает. Моргает. Давит. Удивляется. Зависает. Заламывает. Шуршит. Угрожает. Стоит. Следует. Плечом трется где-то поблизости, немного сверху и справа. Прекращает скармливать пальцы морозу. В конце марта Хёнджин надевает варежки.  Это смешно. Конец. И больше ничего. Чанбин улыбается. Сжигает нитчатые катушки.