В 18 по Цельсию объявили войну

Астеризмом питаются дома-консервные банки с их перемолотыми-перерезанными жителями. По крышам убегает солнце, впрочем, не зная, от кого убегать. Время после полудня принадлежит тепловатому карминовому и домашней плите. Исподтишка пекут хлеб.  На улице свежо. – Смотри, нам нужно отнести этот поддон в ту зону. Конечно, постепенно, эти коробочки очень много весят.  – И стоят. – Ага, и стоят. Ждут, когда кто-нибудь захочет надорваться. Со вскидывает брови. – Да ладно тебе, дело пятнадцати минут.  – Зря ты так. Ой как зря. Начинают работу в толстовках в три слоя, ведь оттепель зубоскалит, но в конце почему-то оказывается, что в пыли испачканы у обоих футболки, а верхнее свернулось в один большой сугроб на низеньком табурете. Чанбин утирает пот со лба. Хёнджин зеркалит, только у него получается фруктово-живописно. Во всем виноваты вены-змейки в теле яблочной гремучей. И его подтянутые бицепсы. Достаточно крепкие для такого долговязого тела. Чанбин звонко цокает и отворачивается. Зал не растил его слабаком, а плечевую с трехглавой все равно тянет. В воздухе оцепенение на фоне забитых проводками и железяками полок. Молчаливый от натуги, Со оглядывается на деревянные балки и с отстранением думает: тут приятно. Светлый пол, лакированные стены, одинокая касса, невидимка-кладовка, задний двор впотай. Из того, что не видел, но о чем рассказали – родительская спальня, кухня, выше – две личных комнаты, ванная и крохотная гостевая. Ощущение громадности конструкции и лаконичности вписавшегося домашнего.  У Хвана отменная грузоподъемность и талант бить фаянс, из которого изготовлена тишина между ними. Справляется заливистым свистом. Пару песен с радио Со узнаёт, остальные нет. Может, импровизация. А еще Хёнджин хорошо раздаёт приказы. Прикрывая бесстыдную забывчивость. – С меня, как и обещал, ужин, но нужно кое-что докупить.  Посылает Чанбина в тот прошлый гастроном с витринами-айсбергами, опасную ночную ловушку, а сам плетётся за ведром, спотыкается в кладовке и затапливает штанины водой. – Купи быструю лапшу, изобретём омлет. Когда Чанбин возвращается, пол влажный от чистоты, а Хёнджин на карачках оттирает порог от монтажного клея, которому лет больше, чем им двоим, умножая на два. Бедра все в отпечатках-траншеях от грязных пальцев. – В дом можно войти только снаружи. Обойдём. Кухня – сразу справа. Воздух улицы холодит. Есть риск, что один так и не одевшийся, зато отменно вспотевший молодой человек сляжет к завтрашнему. Чанбин подгоняет его, наступая на пятки.  В доме тоже дерево, светлый, окна. Не по правилам безмолвно, не хватает голосов. Хёнджин тоже неприязненно ведет головой. – Не люблю, когда никого нет. Чанбин начинает говорить. Позволяет отвести себя к кухонной раковине, умывается, вешает толстовку на стул. Начинает нарезать ветчину, пока младший с топотом уносится наверх, сменить футболку. Спрашивает про бабушку, которую уехали навестить, про банки солений в ряд у торца шкафа, про невесть откуда взявшиеся закуски (Хёнджин врет, что в холодильнике телепорт), про отломанную ручку у сковороды и лужайку на заднем. К каждому пункту следует ответ, а если не ответ, то шутка. Хёнджин иногда приукрашивает реальность и людей вокруг. Почти без боя снимает с Чанбина пропитанный внеплановой тренировкой верх и пеленает в черный трикотаж. Самый бесконечный лонгслив, который смог найти. Со опрокидывают на стул и выставляют дурачком. Пока Хёнджин готовит, можно несанкционированно глазеть. На нем майка, больше похожая на расползающуюся ветошь. Скорлупки от яиц в руках и все крохотные осколки на сковороде. В трещинках на губах – застывшая Чанбинова сентиментальность. На лице пригрелась улыбка, а в закате – глаза-улыбашки.  – Я совсем не убежден, что это съедобно. – Ну что ты, Чанбини-хён, нужно быть более уверенным в своей жизни. А он бы хотел, чтобы чёрно-жёлтые вечера иногда случались.  Он бы хотел, чтобы на ужин была хрустящая не от хорошей участи лапша, и с ней вперемешку – тыквенные лучи, застревающие у Хенджина в зубах. Он бы хотел, чтобы тепло было не от теряющих силу батарей, а от длинных ног, которыми обхвачены его лодыжки под столом. Он бы хотел хоть изредка смотреть, не убегая, не отводя взгляд.  Ветряные мельницы оживают, разгоняя по телу легкость и желание прикасаться. С ним всегда опасно оставаться наедине – наружу выныривает всё, что Со отказывался показать. И опаснее становится с каждой секундой. Он вздрагивает, когда осознает, что младший давно перестал трещать о новом профессоре на богом забытой кафедре и теперь бесхитростно тычет языком в щеку, наблюдая за гостем в молчании. Эмоциональный интеллект равен нулю, когда его загоняют в плен шоколадных родинок, разбросанных по этим бесстыдным щекам. Как он должен двигаться, как обязан вести диалог, на что смотреть и ссылаться? Нечаянно из-под рук пропадает стол и полупустая тарелка. Неожиданно появляются тонкие узловатые пальцы на его ладони, и они касаются запястья едва-едва, не уверенно и не настойчиво, как будто до конца не решился. Хрустально распускается безымянный цветок внутри. Успокаивающе Хёнджин задевает дыханием висок. Кто-то из них сглатывает, даже громче, чем звук капель-самоубийц из-под старого смесителя. Удивительно точно всё истинное возвращается на свои места.  Не к месту в прихожей хлопает дверь и, сшибая все на пути, в хрупкий вечер врезается морковно-рыжая бейсболка. – Хэй-йо, хён, ты дома? Со стола слетает вилка, перекашивается скатерть, звенят ножки стульев, отскакивает от кафеля пластиковая литрушка, потухает их «желто-черный». – О, Чанбини-хён, ты тоже здесь. Чонин проходит к раковине, по пути совсем как опытная снегоуборочная машина забрасывая разодранные на полоски пакетики из-под лапши в ведро, и споласкивает руки.  – А что это у вас тут за кулинария? Хён готовил «выходное»? Чанбин отлипает от окна, неровно отбрасывая прядь волос с глаз. – Выходное? – Ну, типо блюдо на особый случай, которое вроде и не нарядное, но и не повседневное. – Вот так значит? – Со встречается взглядом с расплавленным янтарем, в который солнце превратило радужки Хёнджина. – Врёт. Не верь.

*

В комнате темно и можно заблудиться.  Дверь ванной подсвечена мигающими наушниками, она видна за углом его собственной двери. На ощупь находится телефон. Последнее сообщение – в семь вечера, потом тренировка у Нини, реферат и хлопоты перед ужином. Возможно, слишком утомительно. Чанбину некоторого не понять – но он старается на полную, вплетает себя в «чужое» настолько, насколько ему позволяют. Забирает Нини по четвергам и иногда средам, кашеварит по маминым рецептам на кухне с обоями в цветочек, тащит их на свежий воздух, когда наваливается всего и безнадёжно.  Он трет немного пробивающуюся щетину. Пишет в чат фаталистичное «скучаю», но тут же стирает, не желая отвечать за глупую, оголенную, кровоточащую… Чем бы она не была. Он не хочет! И дело с концом. … Хёнджин оживает одним: «засыпаю» В черной комнате немного светлеет от ненамеренно выпущенной на свободу улыбки.  И вдогонку: «разбуди в 6» Чанбин переворачивается на правый бок. Печатает, пока полуспящий абонент еще в сети. 

договор

спокойной

не проспи Следующим утром воздух пропитывается молоком. В рыхлой белизне исчезают кирпич и бетон. Машины появляются из тумана неожиданно, в паре метров от остановки, и так же растворяются.  Смотря на расползающееся красное от светофора, он вслушивается в сонный шум. Одеяло шелестит в рифму с «привет-привет, киса», через зевок – «спасибо, что разбудил» и уже более осознанно: «сраное утро». Пока в Хёнджине доживают свои последние секунды крылатые грёзы, он в совершенно непривычной манере совмещает диминутивы с грязными ругательствами. В привычной – днем позволяет всем страждущим отодрать от себя кусочек, спутывается в обсуждении проекта, новой кафешки и плиссированной юбки Мёнджин. – Ты правда считаешь, что она милая, Хёнджин-оппа? – Да, – парень улыбается, – выгодно подчеркивает твою фигуру. – Спасибо! А мне нравятся твой жилет, – поёт умильно-слащаво. Чанбин не находит причин не поперхнуться. Она стебётся, правда? Он ещё раз скашивает взгляд на красно-оранжевые треугольники шерсти. Что поменялось? Ничего не поменялось. Стабильно катастрофа модной индустрии. Хоть бы оказалось, что это чей-то подарок, а не хвановская прихоть оставить стипуху в угашенном переходе. Когда они реанимируют от общего переохлаждения лавочку своими задницами, Со закидывает удочку и получает неудовлетворительный ответ. – А? Нет, не тратился, – трёт заледеневшие уши и вскидывает брови, – Ну, пряжи купил и показал бабуле, какой рисунок хочу. Блять, Чанбин сейчас разрыдается. Уродливо и громогласно.  – Это обречено… Не понимаю… – он закрывает лицо ладонями и высчитывает единицы урона, нанесенного его моральному состоянию, – … ладно, слишком много получается… – Что? – Говорю, ноги в руки, и пиздуй за шапкой в гардероб! Или заходим обратно.

*

Глаза пробегаются по строке. – Что-то как-то это… Заёбисто выглядит. Хёнджин чешет макушку. – Давайте еще раз подумаем. Ким согласно кивает и утыкается в условие. Чанбин подпирает подбородок и грустнеет. Из-за старостата не успел даже с теоретической частью ознакомиться. Они втроем зависли в библиотеке. Причина – заколдованные задачи по матану и предстоящий итог. – А если… – длинная линия формул неустойчиво прерывается, когда поблизости появляется тень. Слышится негромкое покашливание. В сосудах застывает слюда. Комкается бляшками и облепляет стенки.  – Эй, Хёнджин-оппа, у тебя нет свободной минуты? – Да, Мёнджин, что такое? – Нужно в программе документ открыть, а у меня не получается, сможешь помочь? Скашивая взгляд на чужой столик, Хёнджин озадаченно ведет головой. – Давай посмотрим. – Спасибо! Отойдя на шаг от стола, он оборачивается:  – Бин, Сынмин-а, я на секунду. Секунда длится половину астрономического часа. Резные арки и стеллажи успевают намозолить глаз, ожидание – надоесть , а раздражение – появиться. – Он намеренно заставляет нас ждать или просто теряет счет времени? – Может, у нее реально какая-то хрень с доком. – Послал бы к кому-нибудь другому, в чем проблема. – Но ведь она подошла не к кому-нибудь другому. – И? – Думаю, в отношении людей, с которыми он не так близко общается, ему хочется выстроить репутацию, на которую можно будет опереться.  – Во всяком случае, понятию приличий его не учили. – Да нет, он до мозга костей приличный, – прикрыв глаза, Сынмин натягивает рукав свитера и протирает телефон, – пока дело не доходит до тебя. – Чертила высветленный. – А еще ты очень раздражительный в последнее время. Со хмыкает. – Дел много. – У тебя всегда много, – Ким отодвигает пеналы, конспекты и ноутбук, внушительно оперевшись на локти, – Может, что-то происходит? – Нет. – М? – Ничего у меня не происходит. – Уверен? – Сынмин, пасть прикрой. Этот диссидент сведет его в могилу. Со крутит у виска пальцем, пока Ким гонит про ревность и всякое такое. Затыкать приходиться едва ли не силой. Обыденность сворачивается трубочкой и пригревается в желточных стежках. Чанбину мартинсы дороже родины. Их по паре на каждый сезон: с мехом, без меха, гладкая кожа, молния, молния между шнурков, вставки, фрезерованная кожа, высокие, низкие, одни – с мелким-мелким рисунком на внутренней лодыжке, золотым секретом-скарабеем. Трёхэтажная платформа. Ладно, их больше, чем по паре. Когда уже выпишут персональную скидку? Причем жулики сидят не только там. От стен тянет моющим антисептиком и смесью девчачьих духов. Дышать едва ли под силу. Весной в людях что-то просыпается, и это что-то не желает давать спуску.  Из всего спектра запахов вероломство распознаётся наиболее точно. От окружающих не ждешь ничего, кроме лицемерия. По отношению к проблеме с жженым сахаром в легких – тоже. Его совсем никуда отпускать не хочется. Ни к Сонхо на сейшн, ни к черной кожанке, ни к платью-мини в лакированных сандалиях. В них не видится ничего, кроме частного интереса. А зовут на соревы, опять. Показался тренеру умельцем. Гарпия – это Со, но он держится.  На парах и собрании после съедят мозг, кстати, но пока он прячется в переписке, можно не обращать внимания. Контакт: «Сложный» 4 непрочитанных сообщения тут тьма народу мы уже отбегали один тайм ветрено, даже через лонг продувает как думаешь, я простыну? 

тем меньше проблем

вот ты вонючка

нет

да

нет

ладново киса-вонючка

ща бля блокну

ага пять раз Через часы он стоит на остановке. Прилетает новое: слушай я запарился пиздец а они не отпускают 

матчи отбегали?

угу какие-то бумаги заполняют  в душе не ебу

хрень какая-то 

замерз?

какая разница?

просто ответь да нет

неважно

еблан

Подъзжает родная двойка. Сорок минут – и ты дома потягиваешь чай. Чанбин пропускает людей, кидает взгляд в окно. Здоровается с водителем кивком. Переходит дорогу. На красном стоит какой-то мелкий китайский джип. Интересный бампер.  Со накапывает наушники. Провожает взглядом заполненный автобус и открывает карты.  Стадион «Мир». Двенадцать остановок, двадцать шесть минут. Пятый номер. Ходит каждые девять. – Отлично. На улице фиолетовая шипучка отскакивает от кованых ворот, когда удаётся выползти из трамвая-людоеда. Миряне со спортивными сумками наперевес растворяются по пешеходным и тротуарам. Оглядывается. Практически принюхивается. Считает темные макушки и неправильные шапки. Скорее всего, опоздал. – Апчхи! Ноги срабатывают быстрее, чем мозг успевает обработать сигнал. Синяя спортивка с лампасами и трилистником выплывает из-за калитки. – Я вижу, ты решил развести тут соплезавод. – Чт-… – Хван шокировано пялит глаза. – Откуда ты взялся? – Из нужного места. В спортивном костюме, не оставляющем простора для творчества, гиперемия выглядит капельку лучше, чем во всем остальном. Колется ли ежик? Чанбин отворачивается, кидая взгляд на деревья-паутины.  – Делать что ли нечего? – Да заткнись. Хёнджин устало улюлюкает и объявляет по слогам: – З-ла-я ки-са. Боюсь, как бы не заразиться бешенством. Со просто вскидывает брови, утягивая его за рукав к палатке с напитками и вручая горячий шоколад. Подстраивается под темп прогулки. Медленнее, чем обычный хвановский ультрамарафон. – Хм, а мог бы просто сказать, что без моего великолепного лика и свет не мил. Я переведу. – Нахуй иди, – вяло, больше по привычке на все эти миндально-вафельные, – По морде себе переведи. На какую остановку тебе? – М? Мы уже прошли. – Почему ты не сказал? – Потому что хочу еще погулять чуть-чуть. Подожди, или тебя ждут? – Я самодостаточный и независимый. – Пизди. – Сам заткнись. Хёнджин успевает толкнуть в лодыжку, захохотать и обжечься в одно мгновение. Многоаспектная деятельность – его конёк. Окружающих может вывести из строя или слегка смутить.  Чанбин смущаться не намерен и очень даже горазд кинуть ответочку, но шоколад взаправду горячий, а ожоги – не конек Хёнджина. Идут в тишине. Проходят, правда, остановку, и даже не замечают. У спортивной сумки полиэтиленовое шуршание, у немного продрогшего – не свой бомбер на плечах и целлофановый голос: – Сам не замерзнешь? – Пощупай мои руки и задай этот вопрос еще раз. Кожа – предохранительный слой, мышцы – печь. Кончики пальцев жжёт. Слишком похоже на неисправные батареи. От них много проблем. Хван шмыгает носом и закапывает руки в карманы. Нащупывает ключи, наушники, фантики от жвачек, от конфет. Цепляется за них как за охлаждающий компресс.  Все-таки, ожоги это не его конек. Но он любит вызовы.

*

В чат факультета спамят приглашениями на алкогольную пати. Зачитывая одно, пока они прутся в деканат за справками, он интересуется: – Пойдёшь? – М?  Чанбин запарился подрезать перья своей напряжённости.  – Не планировал.  Он заглядывает в себя. Встречает желчь и раздражение. Все эти вопросы-прилипалы начинают приберегать нездоровый оттенок. Придурок. Пошел нахуй, ты ему кто, тюремный надзиратель? Еще бы блять в прутья заковал.  Зубы хватают щеку изнутри и сдавливают до таких кругов перед глазами, после которых на учебник геометрии не получиться кинуть взгляд в принципе. – Думаешь?.. Но там текила, красотки… Можно подцепить кого-нибудь? Глаза Хёнджина – глаза побитого оленя с отрезанными рогами. Едва ли не обиженно выпяченная губа. Читая мысли собравшихся, Сынмин озвучивает: – Ну, это так-то… сборище пьяных уродов… – Именно, Бин. Он понимает. Как осознаёт и аномалию, поражающую организм. Радиация сочится из пор и поселяется в печени. Уютно. Повседневность не помогает. Учеба, «должность» не отвлекают. В коридорах, эхом, все чаще – знакомые семь.  Про Хёнджина давно начиркали в самаритянском пятикнижии, а он и не в курсе.  – Хёнджин-хён, уже смотрел расписание праздников? – Хёнджин-оппа, не хочешь быть четвертым для презентации? – Хёнджин-щи, пойдёшь с нами в кафе? – … эй, Бин, ты хоть на пять секунд отворачивайся… Сынмин пидорас, хоть и проницательный. Но ревность дразнит. Ревность щекочет, кусает, вьёт себе гнездо. Преследует по лестничным пролётам, по пути домой, по квадратам на чужих штанинах, по лабиринту лжеучений. Поначалу хочется встать и выйти. Потом – взять Хёнджина за шкирку и выйти с ним. Со себя едва там же на месте и не душит. Какая ему разница? И даже если разница есть – кто бы ему позволил? Он замечает, что хмурится, и заставляет себя перестать. Кислое копится на языке: если не сплюнуть, можно заработать язву. – Извини, Минхёк-щи, нет, я занят, но спасибо за предложение. Несобранность набухает и превращается в отёк. Серьезно давит на нервные. Потом Чанбин пропускает завтрак. Мутит чуть больше, чем обычно.  С утра в голове каша. Ему безвыходно. Нужно проветриться. Стаскивает с вешалки бомбер, напихивает в карманы карточки, жвачку, наушники, ключи, леденцы. Закидывает рюкзак на плечо. Нажимает на быстрый вызов, выжидая окончания гудков, слышит хриплый вздох. Бродит в темноте, только на четвертом квартале замечает резаную в небе. Из нее вытекает сукровица. Лимонный сок.   Под козырьком безымянной остановки толпится-толкается неразличимое месиво.  Чуть поодаль – пятно жидкой латуни, завёрнутое в графитовый шарф поверх винтажной спортивки. Со подозревает, стащенной из гардероба отца. Ориентировочно датирована 90-м.  Пятно тычется в экран без единой трещинки, пачкая нос светом – холодным и белым. Зашуганно вцепляется ногтями в руку у себя на предплечье. – Ты откуда вылез, чупакабра? – Это ты откуда вылез, дитя сомнительной культуры. – Что?  В определенный момент в гонке бестолковых высказываний лидирует Чанбин. Замешательство Хёнджина стоит дороже халявного обеда, УП на целый день и бесхозной купюры в пятьдесят тысяч вон на тротуаре. Еще приятнее, когда он растерянно оглядывает себя, дергая из шарфа нитки. – Нахуй иди.  Так-то кости подмораживает, когда он пялится. Хочется уцепиться за последнее привычное. Хочется вырвать артерию. Они просачиваются сквозь слой плотно утрамбованных тел лишь благодаря отчаянной жажде крови и ослиному упрямству. Возможно, сжимаясь до размера атомов. В бок втыкаются локти-спицы. Школьники в транспорте – второе раздражающее событие. Сразу после пенсионеров в транспорте. Сука, а когда Хенджин складывает на него свои конечности, которым конца и края не видно, у Со на уровне микросхем сгорает проводка, и всё, что остаётся: лаять и кусать. – Э, убери руки. У меня плечи болят. – Потерпишь. – У тебя что, мышцы атрофировались? Уж подержать телефон не можешь? – Не дыши мне в шею, и так жарко. – Да кому, блять, нужна твоя вонючая шея. Сиреневый пуховик теснит к стене. У Чанбина только два положения: полунаклонённое, прямо над седыми волосами пропитанной нафталином бабули, и сугубо вертикальное, с упором в острый кадык. Нужно вырвать зубами, пока есть возможность. Хёнджин, может, читает мысли и немного боится – сглатывает. На очередной кочке врезается ему в глаз, и для Со это вооруженный конфликт. Личное оскорбление. Раздражение так и свербит, так и просится наружу. Он примеряется, прикидывая в голове силу нажатия, оглядывается и. Кусает.  Младший орёт во всю глотку. Приходится затолкать ему в рот грязную перчатку и с силой зажать, чтобы не привлекал внимания. Наверно, поздно. Вокруг них образуется пространство, почти священная земля шириной в ценнейший шаг, и наконец получается разъединить слипшиеся куртки, джинсы, кожу. – Ты еблан?! – громкий шёпот запихивается в ухо, аккурат после снятого кляпа. Со чувствует миллиметровые капельки слюны на мочке. Мизерная плата за осуществленную месть.  – Нет, я справедливость. Потишь, потишь, парень. Злобно-обиженное сопение – звук лучше музыки. И не стыдно даже, какую хуйню натворил. Он прячет наушники в карман.

*

Чонин спотыкается об усталость и валится на мат. Нужно отдышаться. Мысленно пишет жалобу на сломанные мышцы и потянутые кости. Не забывает отметить покорёженный сустав.  Не успевает закончить – отрывают в самый ответственный момент: – Вставай, нужно все убрать. – Отстань, дурак. – Ты не один устал, Чонин.  Вяло цокает и перекатывается на колени. Еще чуть-чуть и встает, правда. В раздевалке пусто, когда они заканчивают с залом. На младших всегда все шишки валятся, пока «опытные и свое отбегавшие» занимают душ и ржут на все здание в затхлом помещении. Почти всегда – курят. Смешивают душок потной формы с табачным амбре. Воняет пиздец. Чонин раздраженно закатывает глаза и пихает кочан одежды в сумку. Минуты за две испаряется, сбегая по лестнице. Врываясь в свежесть, свободу, вечер. Пару раз обзывает членовредителей для баланса вселенной и шугается от неожиданности:  – Эй, мелочь, чего такой злой? – О, Чанбин-хён! – «мелочь» вытягивается по струнке ровно и почти достает старшему до переносицы. Рост – семейная фича, правда? – Да ничё, все как всегда. – Заставили зал драить? – Та это плевать. – Отмутузили? – Я, между прочим, тоже. – А-а, накурили? – Со понятливо щёлкает пальцами. – В точку. – Блин, повесь там елочку на люстру, я не знаю. – Чанбин-хён, там нет люстры… – проникновенно всплескивает руками, – только лампочка на проводке. – М-да, куда смотрит администрация… – Дураки все какие-то потому что. – Ты бы за базаром следил, мы даже на пять метров не отошли. – Пусть знают свои минусы. И превращают их в плюсы. – И не поспоришь… Да с Чонином вообще спорить себе дороже, мелкому об этом – каждый день. – Голодный? – Готов съесть тебя, если ты мне что-нибудь не купишь. – Вот так тебя учили общаться со старшими? – Как меня учили значения не имеет, тем более когда я отхожу от токсичных флюидов.  – Господь, мне иногда кажется, что ты скоро перещеголяешь своего брата в этих подстёбках. – Повезло тебе, хён, жить в эпоху с лучшими. На этот раз Чанбин ничего не отвечает – качает головой, улыбаясь до трещин в щеках. Чонин мельком на это – и тоже хихикает. Обоняние почти реабилитировалось. – Кимпаб или бургер? – М-м, давай бургер. – В маке сейчас очереди. Дома не хватятся? – А я хёну уже написал, что сегодня попозже вернусь. – Вот значит как… Со вчера планировал меня облапошить?  Чонин зубасто подмигивает. – Возможно. На самом деле, не совсем поэтому, но всё же. Парень оглядывается на табло и прикрывает глаза, наслаждаясь неподвижностью после тренировки. Чанбин поправляет чернющую кепку, умело маскирующуюся в угольном и вихрастом, и удивительно четко чувствует настроение, предполагая, что лучший момент помолчать – сейчас. Чанбин порой поражает наблюдательностью. Нарезает аккуратными порциями шутки, хранит в голове-шкатулке семейные причуды, даёт – по случаю – советы и не дергает, когда не стоит. С ним комфортно. Не комфортнее, чем с хёном, но по-своему хорошо.  – И всё-таки, жуткий квартал у твоего кружка юных костоломов, не было чего поближе к дому? – М? А мне нравится, – булка утрамбовывается за щеку, – Я давно говорил, что меня встречать не надо. Я бы хотел сам возвращаться ночью. – Не зассышь?  – Применил бы отточенные навыки в жизни. – Ты в себе уверен! – А что я, зря корячусь? – Не зря, не зря. Доедай давай. … и, спрашивается, что мешало применить эти чудесные черты характера в отношении другого человека?  После еды тело нагревается. Пальцы шарят за молнией, расстегивая ее. – Эй, куда, простынешь, погода обманчивая. – Я спецом надел под низ водолазку, хён, не начинай. Со кидает взгляд на сборную солянку из спортивных вещей, капустно-слоисто наложенных друг на друга. С оглушительным ошеломлением осознаёт, что ему она нравится. На фоне бедствия, петляющего среди лампасов-тропинок в преисподнюю, любой будет выглядеть как кинозвезда. – Знакомое лого. Уже студентом заделался? Младший тыкает в грудь расписной футболки. – Брат пригнал. Осенью. С сорев, подарили. Он чётенько играет. – Мне ли не знать. – Кстати об этом. Тон неуловимо меняется. Шаг замедляется, пока не обращается в остановку.  Ну, давай, Чонин, жги. – Что у вас с ним происходит? Заведомо ничего предполагать не хочется, чтобы ненароком не расшибиться, но по выражению лица человека напротив становится ясно: ночь началась с верного вопроса. – Нини, – он трет глаза, в один момент растеряв заряженность и беззаботность, и из-за этой мрачно-неправдоподобной перемены продолжать диалог вдруг не хочется, – … трудно сказать. – Хм. Мне нравятся чужие трудности, но мне не нравится, когда они включают в себя хёна. – Ты… прав.  – Попробуй объяснить. – Можно сначала вопрос? – Давай. – Почему ты вообще об этом задумался? – Ну… – язык блуждает по верхнему ряду зубов, выковыривая кусочек салата, – Для начала потому, что у хёна стабильно странно-загруженное выражение лица. Что можно спутать с волнением по поводу учебы. Если не знать, как он грызет эти книжки вечерами. По-моему, только в этом… как его блять по-научному… м… аспекте!.. его жизни сомневаться не приходится. – Ага. – И! Тогда остается еще вариант: его волнует кто-то из знакомых. Вообще, знакомых много, можно было бы закопаться. Если бы я не знал о прецеденте того, как ты, Чанбин-хён, умело довел его до белого каления… – Нини, я не хотел- – … хоть я и знаю, что ты сожалеешь и больше так не сделаешь. Да, хён? – с присущим нажимом. – Да, это правда. – Ну так вот. В последний раз резкая смена настроения была в начале зимы. До этого он просто был себе на уме, а вот в январе у вас случилась… Он сказал, ссора. Потом стало лучше. И, честно, я радовался, потому что невыносимо смотреть на него, когда его что-то гложет.  Со вскидывается: – Сейчас он подавленный?.. Разве? Мне кажется, я бы заметил. – Да нет же! – Чонин дёргает по очереди плечами. Точь-в-точь жест, который Чанбин видит только и лишь в одном человеке, – Дай договорить. Нет, не подавленный. Он… как же описать… он… немного игривый?.. блять, азартный?.. как в начале учебного года. Как будто, м-м… боже, я не знаю, как объснить. В общем, думает много, зависает, потом, блять, улыбается, хмурится, опять зависает. Чанбин-хён… Это очень важно… Вы случайно не в онлайн-казино залезли? – Бля, что? – Вот ты матершинник, Хёнджин-хён бы сейчас наругался. – Я-то матершинник?! – Не съёбывайся с темы! – Да нет же, бл- блин, никаких казино мы не посещали… – Врёшь? – Нет. – Ладно, вижу, – он пинает бордюр. Толкает рукой перила моста, на который они продвинулись, и упирается кроссовкой в пыль, – Ну так и в чём дело? – Чонин.  – М? – … я не могу. – Что не можешь, хён? – Я сам не могу понять. – Блять? – он сводит брови. Что происходит с этими людьми? Утайки-недосказки хочется распороть канцелярским ножом и пустить на пылевые тряпки. – Это трудно! – Говоришь так уже второй раз за сегодня! – Ну а что еще мне говорить? – Сказать, что все у вас обоих с головой в порядке и что ни в какие стрёмные авантюры вы не влезаете! Мне хватит! – Нини! Торжественно заявляю: у нас с твоим хёном все заебись, мы дрочим на учебники и ебём себе мозг контролями по каждому сраному предмету. Мелочь прыскает. Немного хохочет, немного бьёт себя в грудь. – Ха! А лучше бы- И резко схлопывается, зажимая рот ладошкой. – Что?.. – Забей, просто забей. Кепка подпрыгивает. Потом взлетают брови, морщится лоб. Затем от земли едва ли не отрываются ступни в понтовых мокасинах. Алеют уши. – Так, интерпретаций много, выберу самую безопасную и буду считать, что именно о ней ты и подумал. – Боюсь, блять, представить, что там за «множество интерпретаций», хён, – школьник вздрагивает нахохленным утёнком, – по-моему, одна. Со почти хнычет. – Чонин-и-и, ты просто не представляешь, какие девушки нас окружают, даже не смей присматривать брату пару из университета. По-моему, грязного белья там наберется с Монблан. Я думаю, если этот вопрос стоит так остро, стоит зарегистрироваться на сайте знакомств или плыть по течению. – Кто говорил про девушек? Земля уходит из-под ног. У старшего. У Нини. Неважно. – Что?.. – Что?.. «Множество интерпретаций»!

*

Небесам выходные не снятся. А он – почетный работник крылатой канцелярии. Срок службы – считая со дня, когда произошел, по словам очевидцев, инфаркт, наверно, миокарда с подозрением на легкий флер смертельного исхода. Но даже отсюда ему видно все-все, особенно то, от чего бежал и что хотел бы больше никогда не видеть. Второе жизнеугрожающее состояние заказывали? Ха, получите, подпись можете не ставить. Хёнджин заявляется в университет в тельняшке. А казалось, после мышкиных брюк и жилета-страха эпилептика дальше некуда. Со с силой зажмуривается. Пожалуйста, хоть бы это глюк. Больная психика. Сынмин, отведи к доктору. Пожалуйста. – Привет, Сынмин-щи, Чанбин-а. – Привет, Хёнджин-а, – отняв взгляд от телефона, Сынмин хрестоматийно выгибает бровь, – Как там погодка на Желтом море?  – Дурак, не пори чепуху. Хрюкнув, Ким не сдаётся: – Нет, серьезно, с какой палубы ты сбежал? Боцман за прогул не четвертует? – Что? – Говорю, чайки все мачты изгваздали, да? Спасу от них нет. Срут и срут, чертовы птицы. Или как у вас там говорят?.. – Сынмин призадумывается. … и всё бы, блять, ничего… – … а, точно! Карамба! … ну правда, что они, сине-белую полоску не видели?.. – … тысяча чертей! … если бы на нем не были идиотские брюки-клёш. От колена. Не обращая внимания, Хван плюхается на свое место, и, протянувшись через весь стол, вытаскивает из распотрошенного пенала ручку, щёлкая колпачком. Со натурально воет: – Тебя одевает мама?.. Бьёт, привязывает к батарее и заставляет ходить так?.. Украденная у Сынмина шариковая замирает над неподписанным тестом. – Мама?.. Мама у меня святейшей души человек! – … но дизайну всё-таки училась по Вог, да? – Ким все еще не может отодрать лицо от столешницы, заходясь чем-то, больше похожим на харкающий кашель, а не на смех. Едва не лихорадочные бредни. Цинга заела. – Бля, вы не гоните, а. Я сам подбираю. И вообще, про мать не смейте больше ничего пиздеть. – Хорошо-хорошо, юнга. Или унтер-офицер?.. – пища на ультразвуке, он уже просто перестает существовать. Погибает в текстурах. – Да чё вы приебались? Кофта как кофта, ну да, полосатая, и? Не в облипку и ладно. – Конечно-конечно… Блять… Ох… Конечно, наш ласковый и нежный шкипер. У «шкипера» кончаются слова. Он открывает-закрывает рот, передергивает плечами, закатывает глаза и в конечном счете решает лечь в дрейф.  Чанбин с выражением тотального ахуевания всем корпусом отворачивается подальше от несносной, безвкусной, несуразной… каракатицы. – Я честно уже не вывожу. У Хёнджина раз на раз не приходится. Иногда это минималистичная замечательность,  а иногда… зелень подкильная. Боль поражает глаза и на опережение прошивает черепушку. Тем же вечером откапываются коробки с одеждой, которая стала мала или узка, перебираются футболки, майки, втайне докупаются рубашка-черная дыра, одни летние брюки и джинсы, потому что чанбиновы на чужой фигурке сойдут за капри. Это неправда и вообще больные шуточки Сынмина, но перестраховаться стоит. Набирается два мешка. Подарочки крестной феи, мать вашу. И он, блять, не спрашивает. Только не в этот раз. 

в субботу свободен?

да а что

ничего

не планируй

ок

дома кто-нибудь будет?

только папа в магазине

хорошо

Таскаться по городу с огромными сумками, полными вероломства и бескомпромиссности, ощущается как настоящее злоключение. Энтузиазм успевает испариться и появиться вновь, когда ему удается дотащить свое тело до нужного дома. По пути заглянув в магазин и шепнув «добрый день, господин Хван», он останавливается на заднем дворе.  – Чанбин, что-то слу… Дверь не распахивается – упирается в набитый пакет. – Хёнджин, сегодняшний день должен что-то изменить в нашей жизни, иначе я за себя не ручаюсь. – Чт… – Отвечаю. – Знаешь, ты бы звучал убедительнее, если бы говорил не сквозь дверь, а смотря мне в лицо. – У меня впереди целый день твоего лица, боюсь передознуться. Он отходит назад. В проеме расцветает фигура руки-в-боки и одухотворенная улыбка. – Типо я наркотик? – Уйди. Баулы сваливаются около полочки для обуви. Потолпившись в проходе, человеческие создания рассасываются по углам. С тихой покорностью Со следует на кухню. Уже смирился с тем, что руки следует мыть только здесь, а раковина в ванной – сугубо для чистки зубов. Семейные причуды. Кто-то мордочкой зарывается в пластиковый пакет. – Бин, а что это?  С подбородка стекает вода, капая на стальной бортик. Забирает с собой теплоту кожи. Со бросает в коридор: – Контрабанда. Хватай и идем наверх. Лестница поскрипывает громче обычного. Полуденный свет прогрызает себе путь сквозь полуприкрытые жалюзи, рассыпаясь на перилах, прямо поверх алмазных пылинок.  Из комнаты Нини выглядывает валяющаяся на полу черепастая худи. Чудесно кричащая, зубасто подростковая. Хёнджин отпихивает ее в глубь комнаты, вырвав из цепкой пасти разноцветную ступню. Проходя мимо, толкает бедром Чанбина, протискиваясь к себе в обитель, и прикипает к разворошенной-распотрошённой кровати. – Подожди, надо заправить. Встряхивает одеяло, из которого вываливается карандаш и зеленое нечто с оленем, полностью покрытое катышками.  – Вау! Я как в кровать не залезу, так каждый раз новый носок нахожу. Держать лицо бессмысленно: Со хрюкает.  Они не пропускают «итак, я внимательно слушаю», «ты с ума сошел?» и «еще чего, не буду, ты за кого меня блять принимаешь?!». Из стадий принятия только гнев и хромоногая капитуляция. Чанбин вежливо выслушивает невежливые ругательства, устойчиво отстаивая своё только на присущем ему упрямстве, раскладывая смешавшиеся лонги стопочкой, и потихоньку лезет в шкаф, методично выворачивая его наизнанку. Он утверждает, что Хёнджин – вероотступник, но церковь готова его простить и принять обратно.  – Срань господня, во что ты превратил мою комнату. – Тиш-тиш, на, надень. В грудь прилетает темно-зеленая толстовка. Хван сомнительно хмурит бровь. – Не короткие рукава? – Померь и узнаем. Шторы трепещат от усиленного вздоха, которым раздевающийся Хёнджин покрывает всю эту ситуацию. У матерных на сегодня солд-аут. Рукава оказываются впритык. – Не очень, – устроившийся у изножья кровати Чанбин качает головой, потянувшись за следующей кофтой, – На, давай сначала те, которые меньше померяем, а потом более поздние.  – Плохая задумка, Чанбин, – парень трет запястье, – Я не, блять- Он в сотый раз обезоруженно поднимает ладони: – Я и не прошу тебя носить. Давай хотя бы посмотрим, какой фасон тебе больше подойдёт, и по мере возможностей будем реализовывать. – Что реализовывать? – План по выведению тебя из амплуа нёрда. – Хмпф! … продолжают со скрипом. Первые полчаса. Потом Хёнджин входит в роль, сноровисто ныряя и выскальзывая из десятка предложенных тряпок, расхаживая вперед-назад и скрипя половицами.  Комментарии модного критика сыпятся со всех сторон: – Нет, мне не нравится, как выглядит телесный. – Лучше поискать без таких огромных принтов. А эту, я уверен, конфискует, если увидит, Нини. – Черный на тебе… ахуенно.  – О, эту я заказывал из штатов. Но на сайте выглядела лучше. Они проглатывают взгляды друг друга и хохочут с раритета, оставшегося после подросткового бума Чанбина. Поначалу это лишь шутка, но впоследствии – отложенная Хёнджином в сторонку тройка вещей. Безразмерная зипка, в которую поместится небольшая деревня, сетка для рыбалки и цепочки на обувь.  – Не могу представить, чтобы ты носил что-то настолько открытое. – Оно не было открытым, – парень играется с рыхлым переплетением кончиком пальца, – сверху что-то шло, не помню уже. Выкинул, наверно.  Хёнджин хитро закусывает губу. – Так-так, киса, не ври, я вижу, как у тебя покраснели уши. – Не вру я. Тень скользит ближе, опускаясь почти-почти. Фантом «черно-желтого» – теплое дыхание в висок. – А по правде? В горле застревает смущение. – … на вечеринку однажды так ходил. Неуютно. Не советую. Хван со смешком отпрянывает, путаясь в том, что уже мерил и нет. Начинает насвистывать. Вздрогнув, Чанбин сгребает себя. Собирается заново, как человечек Лего. Беспричинно потеют руки. Он берется составлять простые комбинации, откладывая их в шкаф. Лишь бы чем-то занять.  Серый свитер оказывается ничего. Футболка с Пакманом тоже. На атласной рубашке у Хёнджина щеки вспыхивают и затмевают ночной Сеул. Зеркало трескается. Волчок вьётся. – Чанбин-а, я эту тебе не отдам! – Хороша?.. – Сколько? – Кого? – Стоила? – Только попробуй, я тебе блять въебу. В конце концов, ожидаемо, что олицетворение идиотского «я не попрошу о спасательном круге, пока не начну задыхаться» не сможет принять что-то задаром. Поэтому Со соглашается на жареную свинину за чужой счет. В перспективе. Надеясь, правда, что Хёнджин забегается и забудет. Фэшн-демонстрация непредсказуемо затягивается. Приходится сделать перерыв на ужин и затопить из шланга мамины цветы. Время близится к семи. Они ныряют в комнату-вселенную, теряясь. Когда стены задыхаются в терракотовом, посреди шмоточной катастрофы выныривает полуоголённая фигурка, обескураженно оглядывающая разруху вокруг. Волосы пачкаются мармеладно-абрикосовой дымкой. Солнечный диск катится по изгибам его предплечья. Предплечья-приманки, предплечья-капкана.  Чанбину где-то давно слышалось и шепталось, что людям можется мечтать. – … красивый. – М? – поводит корпусом, разминая спину, – Я же ничего не надел.  Со сглатывает.  Что там Нини говорил про казино? Было бы славно, если бы тут были замешаны азартные игры. Они, или заёмы, наркота, акты террора. От Хёнджина несет проблемами и обрушением мироздания, а ему все хи-хи ха-ха. Умирать хочется постоянно и не получается совершенно. – Чанбин?.. Трудно. Даже просто оформить это словами – трудно. Снаружи гремят двигателями бандиты-подростки. Кем-то побитые шалопаи-мотоциклисты. – Хёнджин, есть одна вещь, которую я должен спросить. Руки сжимаются. Немотивированно и не к месту. Джинсовые штанины впереди превращается в окоп. Хёнджин – до зависти опытный милитарист. Не глядя лавирует среди нереализованных дизайнерских потуг. Внимательно  всматривается в него, переступая, возможно, через надежду. Надежду Чанбина на то, что они не окажутся еще ближе.  Нет, остановись. – Хёнджин, постой на месте. Но он не слушается – отрицательно качает головой, купаясь в сливочных лучах.  Чанбин не знает, как эти глаза разминировать. Полшага – и залезет под кожу.  Полвзгляда – и поймёт до конца. И он не договаривает – протягивает руку вперед. Получает в ответ тягуче долгое раздумывание. Конечно, хоронит себя там же. И воскресает, почувствовав в ладони отпечаток. Пальцев или снежных льдин. – Хёнджин, ты бы был рядом, если бы я сказал, что мне без тебя безнадежно? Смешинка залегает в уголках рта и кончиках бровей. Топорщится вместе с мурашками на предплечьях. – А позаковыристее не придумал? – А что? – А я возьму и отправлю тебя домой проводить работу над ошибками, чтобы ты еще разок в словах покопался, – осознает он или нет, как снимает напряжение, но кое-что решается бесповоротно. Со второго этажа вываливается сомнение. Приземляется немягко на стебли тюльпанов и ломает свои восемь ног. Коматозно отекает. Уловки больше не срабатывают.  Приходится расплавить суставы руками и притянуть Хёнджина за локти. Врезать в себя, вогнать, втопить. Не выпустить. – Недостаточно однозначно. А вдруг ты просто хочешь меня задушить? – А я и хочу. Если характер Хёнджина – это петарда, то Чанбин уже откладывает на нержавеющий протез. Но прежде – сталкивает их лица носами, лбами, мажет щеками и кусает за губы. Поднимает мятеж, режет по трещинам и зализывает до фианитовых бликов. Мучает или мучается сам. Хёнджин схватку поддерживает, возможно, понимая этот саботаж лучше всего на свете. И переламывает ход в свою пользу. Им уже все равно, у кого очков больше и потерь меньше. Счетчик давно разорвало ударной волной. Лопается что-то громадное, как глупость, и сердитое, как чудачество. Смиренное, как теплота. Шашки не оставляют вмятин на теле, изнашиваясь в труху еще на подходе. Виновато всезнание, до которого им обоим пришлось перегрызть друг другу позвонки и реконструировать по сантиметру, заменяя собственными. А ведь до последнего думалось, что все это – неврастения, проросшая из тщательно обработанной неприязни. Девяносто шесть процентов спирта, три – яда, двести – оголенной тяги. В строго соблюденных пропорциях. Хёнджин снова прикусывает ему язык, до взрывов в ушах сталкиваясь зубами. Хохочет, лезет пальцами в волосы, путает там все к чертям и не может цапнуть в ответ, когда снова тянут за локти. Но теперь переходят легковозгарающимися ладонями на поясницу и щипают за бок. – Ауч. Сынмин научил тебя плохому. – Он и тебя не пощадил? – Ни разу. Со извиняющимся жестом оглаживает кожу-полотно, растирая под ребрами до пятен, и чаруется яркой картинкой. Нечаянно врезается поцелуем в ключицу, кадык, яремную, в последней – хочет утонуть. Не так уж и плохо.  – Прости меня за те разы, когда обидел. – Хм? – очерчивает скулу, – Давно прощен, киса.  В кровати мягкость и еще один карандаш про запас. Втыкается в голень и отпинывается на пол. Постараться бы не прилипать так очевидно взглядом к открытой груди.  Спутанное путается сильнее.  Ногти царапаются, не рискуя разломать захват. Лицо тонет в одеяле. – Так ты согласен? Колючая макушка соскальзывает, устраиваясь на широком плече. Хван мажет губы метамфетамином. Вызывает зависимость и губит здоровье. – Я-то согласен, но тебе придется выучить мои любимые приятности и кормить меня каждый день. – Не проблема. – Как скажешь. Хёнджин выводит предисловие к пакту о перемирии под задранной футболкой. Жмет пальцем на бицепс и вдохновенно толкает ему в рот: – Киса. У Чанбина без малого три месяца и тринадцать дней по карманам распихана карамельная отрава.