Пленница

Пыль, зной и смрад ударили в нос сразу, как только Лиру вытолкнули из клетки. Яркое солнце больно резануло по глазам, ослепляя и дезориентируя. Она оказалась в самом сердце огромного рынка, где кипела жизнь, словно в муравейнике. Толпы, ярко одетых и разноголосых, сновали между рядами клеток, осматривая «живой товар». Запах пота, крови, экскрементов и каких-то незнакомых восточных благовоний смешивался в удушливый коктейль. Лира почувствовала себя маленькой и беззащитной в этой кипящей массе людей. Она огляделась вокруг. Рынок был огромным, он тяжело раскинулся под палящим солнцем. Клетки с рабами стояли в длинные ряды, словно товары на ярмарке. Здесь были люди всех рас и национальностей — от смуглых южанок до светловолосых северян. Все они были измождены и унижены, в их глазах читался страх и отчаяние. Лира почувствовала, как ее сердце сжимается от боли и сострадания к этим несчастным людям. Особенно много было северянок. После падения Севера они стали «ходовым товаром» на этом рынке. Многие не пережили тяжелого пути и издевательств западных надсмотрщиков, погибли в дороге, так и не достигнув этого проклятого места. Лира с горечью подумала, что и ее ждет такая же участь. Она знала, что северянки, в таком количестве, уже не считаются экзотикой и не могут рассчитывать на высокую цену. Она боялась, что ее продадут в какой-нибудь дешевый публичный дом, где ее будут использовать и унижать. Мысль, что ей придется пройти через все это, вызывала у нее приступы тошноты и головокружения. Она чувствовала себя грязной и испоганенной, и ей казалось, что никто и никогда не сможет смыть с нее эту грязь. Она хотела исчезнуть, раствориться в этой толпе, но знала, что это невозможно. Ее судьба была предрешена, и ей оставалось только смириться с ней.

***

Она стояла посреди этого рынка, забытая и брошенная всеми. Ее душа была полна боли и отчаяния. Она чувствовала себя маленькой и беззащитной перед этим жестоким миром, где люди торговали друг другом, словно вещами. Она не знала, что ее ждет впереди, но чувствовала, что ничего хорошего. Это был только первый этап. Лира понимала, что это оптовый рынок, где работорговцы покупают рабов, чтобы потом перепродать их в другие города и деревни. Те, что посильнее, попадут на поля или рудники, где их ждет тяжелая работа и короткая жизнь. Те, что покрасивее и помоложе, в лучшем случае попадут в гаремы или богатые дома, где их ждет жизнь в роскоши, но без свободы. Измученные и полуживые молодые, некогда красивые девушки, скорее всего, окажутся в притонах, где вряд ли долго протянут. Лира понимала, что ее ждет незавидная судьба. Ее мучили воспоминания. Сначала она потеряла мать, ее силой забрали из родного дома. Она долго привыкала к новому месту, и смогла полюбить ту, кто увез ее из родного дома, и как только она снова стала счастливой, как только она полюбила Алию, как только она почувствовала себя счастливой, нужной и желанной, она потеряла все. Алию…ту, кого она так любила… Теперь все… ее детство в замке с матерью, которая души в ней не чаяла, ее жизнь во дворце прекрасной любящей Алии, все это казалось далеким сном, какой-то чужой жизнью, чем-то не реальным… а реальность… реальность это палящее солнце, вонь, кровь и смерть. Сидя на солнцепеке, в окружении полуживых северных рабынь Лира тихо плакала… Лира сидела на земляном полу, окружённая девушками, с которыми её привезли сюда. Они сбились в тесную группу, словно пытаясь защититься от чужих взглядов и происходящего вокруг. За то короткое время, что они провели вместе, они успели сблизиться, став чем-то вроде семьи, пусть и вынужденной, сложившейся из отчаяния и общей беды. Но их становилось всё меньше. Некоторые не выдерживали издевательств, голода, насилия. Их тела, обессиленные и измождённые, однажды просто переставали подчиняться. Тех, кто умирал, без сожаления оставляли у дороги или сбрасывали в канаву. Время от времени к ним подходили. Женщины с наглыми, оценивающими взглядами осматривали их. Эти мгновения были самыми унизительными и пугающими. Лира всякий раз сжималась в комок, стараясь стать невидимой, но это лишь привлекало больше внимания. Её поднимали грубые руки, заставляя встать. Серое платье, больше похожее на грязную тряпку, срывали с неё, обнажая худое, ослабевшее тело. Грубые пальцы касались её кожи, ощупывали её грудь. Она до боли сжимала зубы, чтобы не разрыдаться, ни закричать. Но хуже всего было, когда их заставляли раздвигать ноги. Она закрывала глаза, чтобы не видеть их лиц, чтобы хотя бы на мгновение представить себя в другом месте, где нет этого унижения, этого ужаса. Иногда кто-то бормотал что-то себе под нос, иногда громко смеялся, отзываясь о ней как о чём — то бесполезном. «Опять западные дикари привезли эту дохлятину», — бросила одна из покупательниц которая подняла ее что бы осмотреть, а потом резко отпустила её. Девушка рухнула на колени, дрожа и прижимая к себе платье, будто пытаясь спрятать остатки своего достоинства. Когда «осмотр» заканчивался, Лира возвращалась к девушкам. Они молча собирались вокруг неё, обнимая, как могли, утешая прикосновениями. Никто не говорил ни слова. Слова давно стали ненужными. Каждый из них понимал боль и стыд, которые испытывала другая, потому что проходил через это сам. Их молчание было громче любого крика.

***

К вечеру разобрали только самых выносливых девушек. Таких измождённых, как Лира, просто бросили. Они сидели, притихшие и растерянные, когда уже стемнело. К ним подошла беззубая, страшная женщина, от которой несло потом. Её тяжёлые шаги и уродливый силуэт в тусклом свете факелов внушали страх. Когда она склонилась над оставшимися рабынями, её язык раздражающе прищёлкивал, а голос жалобно тянул, сетуя на то, какие они худые и слабые. От женщины разило зловонием, исходящим из её беззубого, гнилого рта, все чувствовали отвращение, но никто не осмеливался хоть как-то это показать. Эта женщина отобрала вместе с Лирой ещё несколько девушек. Их всех связали вместе, туго перетянув запястья грубой верёвкой, и выстроили в шеренгу. Никто не объяснил, куда их ведут, и, возможно, это было даже к лучшему. Лира шла, уже не особо задумываясь, что с ней будет. Она лишь хотела поскорее убраться с этого проклятого рынка, уйти от тех взглядов и рук, что ощупывали её, словно вещь. Она шла и шла, не глядя по сторонам, будто всё происходящее касалось кого-то другого, а не её. Как будто её больше не было здесь. Как будто она уже исчезла.