GLADIATOR

- Ваше Высочество, вы уверены, что хотите видеть его сейчас? Не лучше ли переждать пару дней?.. - Если я сказал "сейчас", - значит, я хочу зайти туда сейчас. Открывайте.       Прошло несколько месяцев с воцарения Рейниры Таргариен на троне. Законная королева стремилась показать своему народу, кому действительно должна была принадлежать власть, и делала всё, чтобы заткнуть несогласных. Неудивительно, что самым первым указом её стало пленение собственного младшего брата за преступления против короны и покушение на жизнь её среднего сына. Событие это было предано столь широкой огласке, что только глухой не слышал историю о чудесном спасении принца Люцериса из вод Штормового предела, и о том, как поплатится принц Эймонд за свои одержимость и безрассудство. По Королевской Гавани ползли слухи, что так королева планировала избавиться не только от ненавистной второй семьи её отца, но и от всех крыс, что переполнили дворцовые стены.       Люк не был в восторге от того, что матушка требовала его присутствия практически на каждом приёме или собрании, словно он был для неё чем-то сродни оберега, талисмана или живого свидетельства существования Семерых богов, в конце концов. То, как она делала акцент именно на его присутствии, как она давила на то, что "зелёные" чуть не лишили её самого важного в жизни, как она благодарна судьбе за то, что уберегла её сына от такой мучительной и страшной гибели... Этот фарс заставлял кипеть кровь в теле юного принца. Столкновение с дядюшкой в небе над морем, разумеется, оставило заметные следы как снаружи, так и внутри юноши: он больше не стремился быть мягким и справедливым, блеск его глаз цвета каштана потух, а белая прядь кудрявых волос осторожно касалась носа, где сливалась в единую линию с длинным шрамом, пересёкшим поперёк правую щёку. "Хоть что-то теперь в нём есть от Таргариенов..."- шептались у него за спиной, пока Люцерис проходил мимо в коридорах дворца. Как же плевать.       В очередной раз, когда он подошел к массивным дверям, что вели в темницу, его попытались развернуть: - Ваше Высочество, вы уверены, что хотите видеть его сейчас? Не лучше ли переждать пару дней?.. - Если я сказал "сейчас", - значит, я хочу зайти туда сейчас. Открывайте. Насколько же осточертели эти вечные отговорки. После всех тех спектаклей, что разыгрывала Рейнира каждый божий раз, когда речь заходила о наследии, семье или, не дай Семеро, об Алисенте Хайтауэр, его воспринимают не как будущего Лорда Дрифтмарка, не как наследного принца, а как чертову фарфоровую статуэтку, на которую даже посмотреть страшно - может разбиться в любую секунду. Люк мысленно описал стражников на входе не самыми лестными словами и, когда они всё-таки соизволили дать ему дорогу, зашел внутрь.       Люцерис поднял голову, осматриваясь. Тяжелые цепи спускались с самого потолка высокой башни, будто в ней заперт не человек, а великан из-за Стены; на стенах почти не было факелов, из-за чего вероятность улететь головой вниз с постамента в ледяную воду увеличивалась с каждым неосторожным шагом. Посередине возвышалась платформа, на которой юноша едва смог различить знакомый силуэт. Выглядел Эймонд, признаться, прескверно. Запёкшаяся на голове кровь, на удивление, гармонировала со спутавшимися платиновыми волосами, расцветающие ссадины и глубокие порезы по всему телу напоминали о присутствии Дэймона во дворце, напряженные от вечно поднятого положения руки дрожали от малейшего движения цепей, и только сапфир в пустой глазнице напоминал, кем на самом деле являлся этот пленник. Услышав знакомые шаги, Таргариен медленно поднял голову и ухмыльнулся едва шевелящимися губами. Высокомерен до последнего. - Ваше Высочество... Какими судьбами? - еле слышно произнес Эймонд, тяжело дыша. Почувствовав, как его в очередной раз за этот день пнули поддых, он сплюнул сгусток крови под ноги принцу и кое-как смог выдавить из себя насмешку, - Не думал, что вы решите посетить столь ужасного преступника, что чуть не лишил вас жизни. - Замолчи, будь добр, - устало бросил Люк, поморщившись и наклонившись ближе к дяде. Всё, чего он хотел сейчас - это увидеть хотя бы малейший намёк на раскаяние за содеянное, но вместо этого он смотрел на грязного, побитого пса, что продолжал зубоскалить перед лицом смерти, - Матушка считает, что твое наказание уже началось, но мы оба знаем, что для тебя не найдется лучше кары, чем вечно гореть в пламени на том свете. Жаль, что я не увижу, как твоя душа будет страдать. Но я не могу понять одного - зачем ты позволил мне жить?       В какой-то момент Люцерис почувствовал, что срывается на крик. Ну и пусть. Он взревел, словно дракон, высвобождая пламя своей ненависти к себе, своей жизни. Люк кричал Эймонду в лицо о том, как жалеет, что выжил; жалеет о том, что Вхагар не перемолотила его тогда в кучу мяса; о том, что жизнь юноши теперь - это чертова пьеса, в которой ему даже не отведена роль. И во всём этом был виноват человек, что сейчас стоял перед ним на коленях, закованный в цепи и навсегда погибший в этих карих глазах. - Ты так сильно жаждал мести, так почему не довел дело до конца? Почему ты вдруг возомнил себя вершителем судеб и решил за меня?! Кто дал тебе право так распоряжаться моей жизнью?! - Я хотел мести, но никогда не желал твоей смерти! - зарычал Таргариен, дернувшись всем телом к племяннику, - Да, я увлекся погоней, но и в мыслях не было убивать тебя!       Пощёчина. Люцерис испуганно отдернул руку от лица Эймонда и отступил на пол шага от пленника. Ещё пощёчина, на этот раз более уверенная. Таргариен засмеялся. Его плечи содрогались от истерического смеха, заставившего племянника отойти ещё дальше. Люк простоял в ступоре несколько секунд, пока ему не подали факел. И только тогда он увидел влажный след на щеке мужчины.       Последним, что Эймонд запомнил в тот день, была белая прядь кудрявых волос, щекотавшая его нос, пока их губы соприкасались в прощальном поцелуе. А после - мир для него застыл навсегда.