За гранью сознания

Глава 1

Буду ждать всю жизнь, ждать моё призвание,

Только отзовись из холодной дали морской.

Чайка за кормой – птица ожидания,

Птица ожидания всё кружит над моей судьбой

Николай Добронравов

«Winter Sleep» – IU Чонгук сидел за кухонным столом, обхватив чашку с зеленым чаем руками. Утреннее солнце пробивалось сквозь шторы, оставляя золотистые блики на деревянной поверхности стола. Его взгляд упал на тарелку с овсянкой, и он тяжело вздохнул, отодвинув её чуть дальше. — Снова овсянка? — проворчал он, вороша ложкой густую массу. Его голос звучал как скрип несмазанных дверей. — Ты что, собрался вырастить из меня лошадь? Тэхен, стоя у плиты в слегка помятой рубашке, обернулся. В его руках блеснул нож, которым он резал спелый персик на тонкие дольки. Аромат сладкой мякоти смешался с цитрусовым парфюмом. — Не просто овсянка, — возразил он, аккуратно выкладывая фрукты поверх каши Чона. — С персиком. Ты же их обожаешь. — Его пальцы, привыкшие к точности будущего врача, двигались уверенно, но в голосе прокралась нотка усталости. Чонгук поднял глаза, встретив взгляд Тэхена. Тот стоял, уперев руки в боки, и его тень, вытянутая утренним светом, казалась вдруг больше, чем он сам. — Тосты с лососем, круассаны, яичница... — перечислил Чонгук, разводя руками. — Мир не ограничивается овсянкой, знаешь ли. Тэхен прищурился, и в уголках его губ дрогнула едва заметная улыбка. — А кто здесь учится на врача? — спросил он, подчёркивая каждое слово. — Один курс, да, но уже достаточно, чтобы знать: завтрак должен быть полезным. — Он пододвинул тарелку ближе, и металлическая ложка звонко стукнула о фарфор. Чонгук закатил глаза, но взял ложку. Три месяца отношений научили его: спорить с Тэхеном — всё равно, что пытаться остановить вагон метро голыми руками. — Если я умру, ты напишешь в свидетельстве: «Причина смерти — овсянка»? — пробормотал он, но уже сдался, поднося ко рту первую порцию. Тэхен отвернулся, пряча улыбку. Его пальцы нервно поправили манжеты, готовясь к долгому дню в университете. — Сегодня задерживаюсь, пары до шести вечера поставили — сказал он, застёгивая рубашку до горла. — Не ужинай без меня. Приготовлю что-нибудь... особенное. Чонгук приподнял бровь, оставив ложку в воздухе. — Особенное? — переспросил он, и в его глазах мелькнул огонёк надежды. — Неужели не овсянка? Тэхен подошёл к нему, и его пальцы нежно коснулись щеки Чонгука. Запах цитрусового одеколонасмешался с ароматом какао, которое так нравится Тэхену. — Дождись вечера, — прошептал он, целуя его в висок. — Обещаю, ты не разочаруешься. Чонгук проводил его взглядом, пока дверь не захлопнулась. На столе осталась недоеденная каша, но в воздухе витало что-то новое — предвкушение, сладкое, как персиковый сок на губах.

***

В их отношениях с Тэхэном не было и тени привычного уклада. Общество диктует стандарт: альфы — защитники и кормильцы, несущие в дом достаток, омеги — хранители очага, чьи руки согревают дом уютом. Но их же жизнь была вывернута наизнанку, словно страницы недописанного романа. Тэхэн, омега с упрямым блеском в глазах, разрывался между подработками и учебой, а Чонгук, альфа с душой, опутанной невидимыми цепями, оставался заложником четырёх стен. Агорафобия — вот что сжимало его сердце ледяными пальцами каждый раз, когда взгляд падал на входную дверь. Он боролся. Пытался вырваться, шаг за шагом, день за днём, но страх, как тень древнего духа, всегда настигал, всегда оказывался сильнее. «Сегодня я должен снова попробовать», — прошептал Чонгук, глядя в зеркало, где отражался худощавый мужчина с бледным лицом, отросшими волосами и тёмными кругами под глазами. Его пальцы сжали край раковины до побеления суставов. «Ради нас. Ради Тэхена». Одежда прилипала к коже, будто сотканная из свинца. Последний кроссовок, надетый с усилием, казался капканом. Дверь впереди напоминала портал в иной мир — враждебный, бескрайний, готовый поглотить его целиком. Воздух сгустился, превратившись в сироп, затрудняющий дыхание. «Газ… Надо проверить газ», — заставил себя подумать Чонгук, отрываясь от зловещего портала. Босиком, оставляя на полу следы влажных от пота ступней, он прошелся по квартире, как тень. Кухня: конфорки холодны, вентиль перекрыт. Ванная: краны затянуты до упора, ни единой капли. Окна — заперты, шторы плотно сдвинуты, словно даже солнечный свет стал предателем. Каждый шаг сопровождался внутренним счетом: «раз-два-три», как мантра против надвигающейся паники. «Всё в порядке. Можно идти», — убеждал он себя, опускаясь на банкетку в прихожей. Шнурки в дрожащих пальцах превратились в головоломку. Первый кроссовок покорился после трёх попыток, второй потребовал битвы — узел расползался, как насмешка. Но вот оба ботинка затянуты, и Чонгук, выпрямившись, почувствовал, как земля уходит из-под ног. Рука потянулась к дверной ручке, металл жёг ладонь холодом. Сердце колотилось, вырываясь из груди, в ушах звенела тишина, густая и давящая. Пот стекал по спине ручьями, одежда прилипла к телу, дыхание спуталось в грудной клетке. А потом пришло оно — то самое чувство, будто невидимые щупальца обвили горло, сдавили рёбра, приковали к полу. Слёзы, горькие и жгучие, застилали взгляд. «Опять… — прошептал он, сползая на пол, прижимаясь спиной к двери. — Чёрт, опять не смог». За окном прозвучал смех прохожих — свободный, лёгкий, будто дразнящий. Чонгук закрыл глаза, представляя, как Тэхэн, уставший после тяжелого дня, достанёт из сумки контейнер с домашним обедом, который не успел съесть и который сам же и приготовил. Сердце и не думает замедлять свой ритм. «Завтра, — пообещал он самому себе, срывая кроссовки с дрожащих ног. — Завтра я сделаю шаг». Но даже эта мысль звучала как ложь, в которую он отчаянно хотел верить.

***

После обеда, который в тот день больше напоминал прозрачный куриный бульон с робкими островками моркови и вермишели, Чонгук помыл тарелку и направился в спальню. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь полуприкрытые шторы, рисовал на стенах узоры из теней, словно стараясь оживить тишину. Он заправлял одеяло, тщательно разглаживая складки, будто в аккуратности скрывался секрет порядка не только в комнате, но и в его собственной душе. «Мы как перевернутая страница в учебнике по социологии, — усмехнулся он про себя, поправляя подушки. — Альфа, дрожащий у окна, и омега, который тащит на себе весь мир». Их квартира, маленькая и скромная, напоминала музей необычных решений. Телевизора здесь не было никогда — ни кнопочного старожилы, ни ультратонкого современника. Когда-то Тэхэн, сгорбившись над скромны бюджетом, сказал: «Лучше купим лишнюю книгу». И они покупали. Сначала по одной, потом стопками, пока печатные корешки не заполонили каждый угол. Книги стояли в шкафу, лежали на подоконниках, прятались в коробках вместо зимних курток и даже составляли компанию банкам с рисом на кухонной полке. Русская классика соседствовала с хрупкими томиками японских хокку, корейские детективы — с потрепанными томами европейского постмодерна. Библиотека омеги, собранная за двадцать один год, напоминала карту мира, где каждая страна была заключена в обложку. Вечера у них текли иначе, чем у других. Когда за окном зажигались фонари, они закутывались в клетчатый плед, выгоревший от времени, и погружались в параллельные вселенные. Тэхэн, уткнувшись в учебники по анатомии, шептал латинские термины, будто заклинания, — медицина была его броней и мечом в борьбе за место под солнцем. Чонгук же выбирал стихи. Слова поэтов лились из его губ тихим ручьем, прерываясь лишь на глоток зеленого чая. Иногда он ловил на себе взгляд своего омеги — усталый, но теплый, — и тогда строки о любви звучали громче, будто обращаясь напрямую к нему. В такие моменты комната наполнялась незримым теплом, словно книги на полках, годами впитывавшие их смех и молчаливые страхи, начинали излучать свет. Здесь, среди страниц и шелеста переплетов, не было места ярлыкам «альфа» или «омега». Были только он, Тэхэн и бесконечный диалог между строчками, где каждый находил то, чего не хватало за порогом: один — силы не сломаться, другой — мужества когда-нибудь шагнуть за дверь.

***

Немного придя в себя, Чонгук, решил навести порядок в кладовке. Он включил колонку, и тихий голос запел о любви и ожидании возлюбленного. Мелодия, словно шёлковая нить, обвила комнату, переплетаясь со скрипом старой полки, с которой он снял картонную коробку. Облако пыли, вспыхнувшее в луче солнца, осело на его ресницах, когда он разглядывал находку: стопку альбомов с потёртыми корешками. На обложке первого, выцветшей от времени, угадывались инициалы «К.Т.». Тэхен… — мелькнуло в голове, и пальцы сами потянулись перелистнуть страницу. Внутри пахло сухими цветами и воспоминаниями. Фотографии лежали, словно застывшие мгновения: вот семилетний омега на пляже в Пусанe с родителями в кепке набекрень, с подтаявшим эскимо в руке, Гук невольно улыбнулся. Вот поездка с классом в музей. А вот фотография уже взрослого Тэ с каким-то парнем. Они сидят в кафе и пьют молочный коктейль. Лицо второго кажется каким-то знакомым. Чонгук пытается вспомнить, где они могли видеться, но на ум ничего не приходит. Спрошу Тэ, когда придет, – думает он. Отложив фотографию, продолжает разбирать коробку.

***

Тени за окном уже сплелись в густой синий ковер, когда Чонгук, вытирая ладони о полотенце, бросил последний взгляд на аккуратные коробки в кладовке. Шелест ключей в замке прозвучал как отголосок его мыслей — Тэ всегда угадывал момент, будто чувствовал, когда о нём вспоминали. Дверь распахнулась, впустив струю холодного воздуха и фигуру в мятом бежевом тренче, от которой пахло аптечной скукой учебников. — Как прошел день, милый? — альфа прижал губы к его холодному лбу, задержавшись в этом жесте дольше обычного. В уголках глаз Тэхена пряталась серая усталость, словно он принес с собой всю тяжесть мира. Омега, скинув сумку с грохотом, разбившим тишину прихожей, провел ладонью по лицу: — Это был ад, зайчик. Две пары анатомии — представляешь, три часа воняло формалином. Потом зачет по химии, где я перепутал формулы, а в конце... — он вздохнул, сбрасывая ботинки, — две пары латыни. «Mens sana in corpore sano», — пародийно скривился Тэхен, — а я сейчас готов рухнуть как corpus non sanum. Чонгук, улыбаясь, подхватил его пальто и повесил в шкаф: — А я прибрался в кладовке. Тэхен замер, будто услышал неожиданный аккорд в привычной мелодии. Его глаза, широкие и чуть влажные от усталости, отразили вспышку удивления: — Серьезно? Я же обещал... сколько раз собирался. — В его голосе прокралась виноватая нежность, словно кладовка была их общей тайной, запертой в пыльных углах. — Самое малое, что я могу сделать, — Гук обнял его, вдыхая запах лекарственной горечи, въевшейся в воротник рубашки. Его пальцы невольно вцепились в ткань, будто пытаясь размять напряжение, сковавшее плечи Тэхена. — Ну, и чем ты хотел меня сегодня удивить? Тот оживился, словно кто-то щелкнул выключателем в его потухшем взгляде: — Точно! — Он порывисто полез в сумку, вытаскивая мятую брошюру с глянцевой обложкой. — Смотри, в журнале про здоровое питание нашел рецепт — треска под соусом из песто с пюре из брокколи и картофеля. Говорят, сочетание идеальное для мозгов, убитых латынью и прочей медицинской хренью. Чонгук, листая страницы, остановился на фотографии, где рыба лежала в золотистой корочке, окруженная ярко-зеленым пюре. — Выглядит... амбициозно, — он сдержанно улыбнулся, отмечая, как Тэхен нервно теребит манжету. — Но попробовать стоит. Помочь тебе? — Если не хочешь, чтобы я уснул лицом в разделочную доску, — омега потянулся, и его позвоночник хрустнул, как ветка под снегом. Альфа кивнул, направляясь на кухню. Вода в кастрюле уже закипел, когда Тэхен, переодевшись в мягкий свитер с выцветшими елочками, вернулся на кухню. — Картошку чистить будешь ты, — Чонгук, закатав рукава, уже натирал рыбу смесью трав, от которых воздух наполнился ароматом розмарина и надежды. — А я займусь соусом. Они двигались словно в танце: Тэхен, аккуратно счищая кожуру с картофеля, украдкой наблюдал, как Чонгук, прикусив губу, взбивает брокколи в блендере. — Ты уверен, что в рецепте не было волшебного порошка? — пошутил Чонгук, указывая на гору посуды в раковине. — Только если считать волшебным порошком кофеин, — Тэхен фыркнул, но вдруг замер, уловив запах горечи. Они засуетились, смеясь над дымящейся сковородой, и в этом хаосе Чонгук поймал себя на мысли, что даже неудавшееся блюдо пахнет счастьем. Потому что главный рецепт был прост: он, Тэхен, и вечер, где усталость таяла.

***

— Знаешь, получилось очень вкусно, — произнес Чонгук, отодвигая пустую тарелку. Его пальцы невольно провели по краю стеклянного стакана, оставив мутный след на гладкой поверхности. — Правда? — Тэхен прикрыл ресницы, словно пытаясь спрятать внезапную робость. Его руки, сжали салфетку в комок. — Я думал, ты считаешь мою еду… удачной разве что в теории. Чонгук рассмеялся — мягко, как будто звук рождался где-то глубоко в груди, согревая воздух между ними. — Ты хоть что, Тэ, конечно нет. Когда я отпускаю свои фразочки насчет овсянки, — он намеренно смягчил голос, — это просто шутки. Мне нравится, как ты готовишь. А еще… — он наклонился через стол, ловя взгляд Тэхена, — я люблю тебя. Щеки омега вспыхнули, как маковый сироп на блинах. — А я уже собирался записываться на кулинарные курсы, — пробормотал Тэхен, отводя глаза к окну, где уже ярко светилась луна. — А, кстати, совсем забыл… — Чонгук встал, скрипнув стулом скрипнул по полу. Он вернулся с фотографией в руках — снимок с неровными краями, будто его много раз роняли. — Нашел сегодня в коробке. Мне кажется, это лицо очень знакомо. Не подскажешь, кто это? Тэхен взял фото, и его брови взметнулись вверх. — Это же Джин! — воскликнул он, будто имя вырвалось само, как пробка из шампанского. — Мы дружили все детство. Потом он переехал из Тэгу в Квачхон, а я — в Сеул. Номер потерялся. — Он провел пальцем по изображению, где два парня в мешковатых свитерах пили молочный коктейль. — Вряд ли ты его знаешь. Ты же в Пусане вырос. Чонгук почесал затылок, морщинка легла между бровей. — Да… Наверное, показалось. Они допивали чай, но образ парня с фотографии застрял в сознании Чонгука, как заноза. «Я точно его где-то видел… Но где?» — мысленно повторял он, наблюдая, как Тэхен лениво рисует пальцем узоры на скатерти. — Я помою посуду, иди, отдыхай, — Чонгук собрал тарелки, звон фарфора нарушил тишину. — Ты еле на ногах стоишь. — Спасибо, зайчик… — Тэхен потянулся, его свитер задрался, обнажив полоску бледной кожи на пояснице. На кухне вода лилась теплым потоком, смывая остатки соуса и тревожные мысли. Чонгук машинально вытирал тарелки, вслушиваясь в тишину квартиры. Когда он вошел в спальню, сердце сжалось от нежности: Тэхен лежал на боку, уткнувшись лицом в подушку, в домашних штанах и свитере с пятном от песто. — Спокойной ночи, милый, — прошептал Чонгук, целуя его в висок, где пульсировала усталость. Он накрыл омегу пледом с оленями — подарком прошлого Рождества — и задержался на секунду, вдыхая запах апельсинового шампуня и учебников по латыни.             Моя группа во Вконтакте:https://vk.com/cherryvoid