За гранью сознания

Я могу тебя очень ждать,

Долго-долго и верно-верно,

И ночами могу не спать Год, и два, и всю жизнь, наверно!

Пусть листочки календаря

Облетят, как листва у сада,

Только знать бы, что все не зря,

Что тебе это вправду надо!

Я могу за тобой идти

По чащобам и перелазам,

По пескам, без дорог почти,

По горам, по любому пути,

Где и черт не бывал ни разу!

Все пройду, никого не коря,

Одолею любые тревоги,

Только знать бы, что все не зря,

Что потом не предашь в дороге.

Я могу для тебя отдать

Все, что есть у меня и будет.

Я могу за тебя принять

Горечь злейших на свете судеб.

Буду счастьем считать, даря Целый мир тебе ежечасно.

Только знать бы, что все не зря,

Что люблю тебя не напрасно!

Эдуард Асадов

Oblivion» — M83 «The Night We Met» — Lord Huron «Experience» — Ludovico Einaudi. (инструментальная версия) Утро ворвалось в квартиру полосами янтарного света, пробивавшегося сквозь щели штор. Чонгук сидел за столом, медленно размешивая ложкой в тарелке с овсянкой, чей пар смешивался с ароматом какао. Тэхен, с тёмными полумесяцами под глазами и растрёпанными волосами, напоминал тень — едва опустившись на стул, он потянулся к кружке, словно напиток был эликсиром, способным вернуть его к жизни. — Это ты сегодня мне во сне шептал стихотворение? — спросил Чонгук, отложив ложку. Его голос прозвучал как трепетный лист на ветру — будто он боялся, что ответ разобьёт хрупкую надежду: «А вдруг это был он? Вдруг во сне он со мной?». Тэхен замер, пригубив напиток. Какао оставил на его губах влажный отблеск, а в воздухе повисли ноты корицы, — он всегда добавлял щепотку. — Стихи? — он хрипло рассмеялся, проводя ладонью по лицу, словно стирая остатки сна. — Нет, я спал как убитый. Тебе, наверное, приснилось. Чонгук кивнул, но взгляд его упёрся в окно, где за стеклом танцевали снежинки в солнечных лучах. Он хотел верить, что те строки — не случайный сон, а подсознательный мост между их душами. Сквозь окна пробивался мягкий свет зимнего утра, наполняя комнату уютным теплом. Тэхен, стоя посреди гостиной, смотрел на Чонгука, который сидел, сгорбившись, на краешке стула. Его руки дрожали, а взгляд был устремлен в пол, будто он пытался найти ответы в узорах на деревянном покрытии. — Скоро Рождество, давай сегодня украсим дом? — предложил Тэхен, стараясь звучать бодро. Его голос был наполнен надеждой, но в глубине души он чувствовал тревогу. — Хочу много-много гирлянд, чтобы на каждом окне, живую елку и на ней много-много игрушек. Чонгук медленно поднял голову, его глаза встретились с взглядом Тэхена. В них читалась смесь страха и стыда. — А у нас есть столько гирлянд? — тихо спросил он, словно боясь нарушить хрупкую тишину. — Нет, нужно купить, — ответил Тэхен, стараясь говорить мягко. — Поедешь со мной по магазинам? Его голос дрогнул, когда он произнес эти слова. Он знал, как тяжело альфе дается даже мысль о выходе из дома. Но он все же надеялся, что, может быть, сегодня что-то изменится. Чонгук резко вдохнул, его ладони стали влажными, а по спине пробежал холодный пот. Он каждый день, на протяжении четырех долгих месяцев, пытался преодолеть этот барьер, но страх сковывал его, не давая сделать и шага за порог. Предложение Тэхена вызвало в нем настоящую панику. — Я не могу, Тэхен, извини меня. Не могу, — прошептал он, опуская голову. Его голос дрожал, а на глазах выступили слезы. Тэхен подошел ближе, его сердце сжалось от боли за Чонгука. Он осторожно погладил его по темным, слегка неровно подстриженным волосам. Чонгук сам попросил его подстричь их, но Тэхен, конечно, не был мастером в этом деле. — Все хорошо, Гуки, ничего страшного, не расстраивайся из-за этого, — мягко сказал он, опускаясь на корточки перед парнем. Тэхен смотрел на него снизу вверх, стараясь поймать его взгляд. Его руки мягко обняли Чонгука, а пальцы осторожно коснулись его щек, смахивая слезы. — Утри слезки, это не стоит того, чтобы плакать, — прошептал он, чувствуя, как его собственное сердце сжимается от боли. Чонгук закрыл глаза, его дыхание было неровным. — Знаешь, Тэ, — начал он, голос его дрожал, — я каждый день пытаюсь. Каждый этот чертов день, но ничего не выходит. Я не знаю, что делать. Тэхен почувствовал, как его собственные глаза наполнились слезами. Он знал, как сильно второй хочет преодолеть свой страх, как он борется с собой каждый день. Но страх был сильнее, и это разрывало его изнутри. — Это неважно, — мягко сказал Тэхен, стараясь звучать уверенно. — Я могу заказать все в интернете. Давай этот день проведем, валяясь в кровати? Я почитаю тебе вслух все, что захочешь. Только не грусти. Чонгук опустил голову, его пальцы сжались в кулаки. — Мне так стыдно, что ты на себе все тянешь: учебу, работу, меня, а я обуза для тебя. Было бы лучше, если бы меня вообще не было, — прошептал он, его голос был едва слышен. Тэхен почувствовал, как его сердце сжалось еще сильнее. Он осторожно взял Чонгука за подбородок, заставляя его поднять голову. — Ну что ты, милый, — сказал он, стараясь звучать как можно мягче. — Если бы тебя не было, то и меня бы не было, глупый. Мы важны друг для друга. Его пальцы снова коснулись щек Чонгука, смахивая новые слезы. Тэхен знал, что путь к выздоровлению будет долгим, но он был готов быть рядом с ним каждый шаг этого пути. — Давай просто проведем этот день вместе, — предложил он, улыбаясь. — Без давления, без страхов. Просто ты и я. Чонгук медленно кивнул, его глаза все еще были полны слез, но в них появился слабый проблеск надежды. Тэхен знал, что это только начало, но даже маленький шаг вперед — это уже победа.

***

Дом был пропитан густым ароматом мандариновой кожуры и пряного имбиря, будто невидимые руки рассыпали по углам засахаренные звездочки гвоздики. Печенье, которого никто не пек, будто материализовалось из воздуха — хрустящее, с янтарным отливом, как будто сошло со страниц рождественской сказки. Чонгук провел пальцем по подоконнику, где лежала малюсенькая крошка, и усмехнулся: может, духи праздника решили пошалить? Или соседи за стеной, как одержимые, замесили тонну теста, чтобы заглушить тишину предновогоднего одиночества. Гирлянды, развешанные Тэхеном, мерцали словно созвездия, сплетенные из расплавленного золота. Они отражались в темных окнах, превращая комнату в капсулу времени — здесь царило странное, почти мистическое ожидание. Чонгук ловил его на вкус: сладковато-горькое, как шоколад с перцем. Казалось, сама вселенная затаила дыхание, готовясь перелистнуть календарь и вручить ему что-то… иное. Стихи все также приходили по ночам. Шепот скользил по стенам, обвивался вокруг висков, проникал под кожу. Слова, от которых мурашки бежали по спине: о ледяных реках, застывших во времени, о тенях, танцующих между мирами. Чонгук вскакивал с кровати, хватая воздух руками, но застать Тэхена врасплох не удавалось. Тот лишь смеялся, звук смеха — колокольчики, припорошенные инеем: «Стихи? Чонгук-а, ты всё перепутал. Это ветер в вентиляции». Но ветер не пахнет жасмином. И не касается губ едва слышным «до завтра». — На площади сегодня ярмарка, — Тэхен завязывал шарф, не поднимая глаз. Его голос был гладким, как лед на реке. — Пойдем с нами? Глинтвейн, музыка… Коньки возьмем напрокат. Чонгук почувствовал, как в горле застрял отказ. «Нас». Не «тебя». Он улыбнулся, делая шаг назад, к дверному косяку, будто ища опору. — Не сегодня. Развлекайся. Тэхен замер на мгновение, будто хотел что-то сказать. Но вместо слов притянул его за пояс, прижавшись губами к уголку рта. Поцелуй длился меньше вздоха. — Не скучай, — бросил он на прощание, и дверь захлопнулась, оставив за собой тишину. Омега больше не настаивал. Чонгук видел, как тускнели его глаза при каждой отговорке. Может, стыд? Ведь альфа, который дрожит от голоса невидимого призрака, забывает выключить чайник и никогда не просит познакомить его с друзьями. Разве это не бракованный альфа? Сегодня Чонгук решил поспать подольше. Сон не принес облегчения. Он проснулся от прикосновения — губы, теплые и настоящие, скользнули по его рту. Сердце взорвалось надеждой: «Тэхен?» Но комната была пуста. На часах — всего полтора часа с момента ухода. Он провел рукой по лицу, будто стирая следы незваного гостя, и содрогнулся. Воздух пах жасмином. Поэзия кошмаров продолжилась. Призрачные пальцы запутывались в его волосах, скользили по ключицам, оставляя на коже ледяные росчерки. А утром зеркало показывало лишь его одного — с синяками под глазами и губами, покусанными до крови. Тайна жила в старом альбоме, припрятанном под матрасом. Фотография Джина выпала оттуда, как лист осеннего клена, — яркая, необъяснимая. Юноша на снимке смеялся, закинув голову, а солнце ловило в его волосах блики меди. «Откуда я тебя знаю?» — Чонгук впивался ногтями в виски, но память была белым холстом, на котором кто-то нарисовал черную дыру. Он собрал вещи ночью, пока Тэхен спал. Рюкзак, документы, фотография… Дом больше не был безопасным. Стены шептали стихами, запах имбиря превратился в удушающий смог, а в зеркалах мелькали тени — высокие и пугающие. — Я схожу с ума. Но где-то в глубине души, под слоем страха, жило предчувствие: Новый год принесет не праздник, а ключ. К правде. Или к пропасти. Тэхен вернулся ближе к полуночи, принеся с собой морозный ветер и звонкий смех, застрявший в складках шарфа. Его щеки пылали румянцем, глаза блестели, как ёлочные шары, — казалось, он впитал весь свет ярмарочных огней. Но радость рассыпалась, как конфетти, едва он переступил порог. В прихожей царила тишина, густая и тягучая, будто смола. Чонгук не вышел встретить. Он сидел в углу дивана, сгорбленный, будто невидимые цепи вдавили его в подушки. Тени от гирлянд ползали по его лицу, превращая черты в мозаику из света и трещин. — Всё… хорошо? — Тэхен произнес осторожно, будто слова были осколками стекла. Он снял перчатки медленно, слишком медленно, словно оттягивая момент, когда воздух взорвется. Молчание. Тиканье часов на стене превратилось в барабанную дробь. — Нам нужно поговорить. — Голос Чонгука прозвучал так, будто его выковали в ледяной кузнице. Он поднял глаза, и Тэхен вздрогнул: в них плескалась тьма, живая, пульсирующая. — Я не… не понимаю, — омега отступил к стене, будто ища опору. Его пальцы сжали край комода, побелевшие суставы выдавали страх. — Что происходит, Чонгук? — Я схожу с ума, — шепот сорвался в рыдание. Слезы падали на колени, оставляя темные пятна на ткани. — Они повсюду… Стихи, руки, дыхание… Я чувствую их кожей. Это не ты. Тогда кто? Тэхен замер. Его веки дрогнули, словно он пытался удержать запертые за ними образы. Потом, резко, словно отрезав невидимую нить, он шагнул к окну. Рука дрожала, когда он толкнул раму. Ледяной воздух ворвался в комнату, смешавшись с запахом имбиря. — Закрой, — Чонгук вскочил, голос сорвался на крик. — Ты с ума сошел? Девятый этаж… — Ты не должен был задерживаться здесь, — Тэхен говорил в пустоту, глядя на огни города, мерцающие внизу, как россыпи потерянных звезд. Его пальцы впились в подоконник. — Я думал… ты сам найдешь выход. Прости. — Что ты несешь?! — Чонгук рванулся к нему, но Тэхен повернулся молниеносно. Его лицо было маской — красивой, хрупкой, с трещинами по краям. — Твой мир — там, — он указал в черноту за окном. Ветер рвал слова, уносил их в ночь. — Тэхен, перестань… — Чонгук протянул руку, но омега схватил его за запястье. Прикосновение обожгло холодом. И тогда всё завертелось. Тэхен рванул его к себе, обнял так, будто хотел переломить пополам. Губы коснулись виска — быстро, как укол шприца. — Пора. Рывок. Руки, обвившиеся вокруг талии, стали капканом. Чонгук успел почувствовать, как пуговицы на рубашке Тэхена впиваются в грудь, как пахнет его парфюм. Потом спина наткнулась на пустоту. Он летел. Ветер выл в ушах, вырывая крик: «Тэхеееен!» Огни этажей мелькали, как кадры старой пленки: пятый — кухня с одинокой лампой, третий — силуэт в окне, поднимающий бокал, первый — гирлянды на ёлке во дворе. Воздух резал лицо, слепил глаза. В последний миг, перед тем как тьма поглотила всё, он увидел лицо Тэхена вверху — красивое, разбитое, со слезой, застывшей на реснице. А потом — тишина. Но не удар. Моя группа Вконтакте:https://vk.com/cherryvoid