Певчая птичка в комнатах демона |Songbird in the Demon's Hall

      Комната, где его держат — мала. Цепи на запястьях, лодыжках, шее — их делают короче. Он не может лечь, но может медитировать — скрещивает ноги, кладёт руки на колени, разум его где угодно, только не здесь — не в этой комнате без единого окошка и c полом из неотёсанного камня. Тишина — вот всё, что у него теперь есть, и он использует своё оружие так искусно, как только может, не предаваясь отчаянию.       Одно время он разбавлял своё одиночество поэзией.       Теперь же каждое стихотворение, что он знает, отдаёт горечью на губах.       Одно время, чтобы не бояться темноты, он пел сам себе — песню, что выучил на коленях матери в сияющих залах небес, что наполняла теплом даже самые холодные комнаты и покоем даже самые разбитые сердца.       Теперь он не станет петь.       Медитация не может заставить молчать рычащее существо, прорезающее дыру в его животе, прогрызающее нутро изнутри за неимением ничего, что можно было бы съесть. Фее, конечно, хватило бы лишь утренней росы или лунного света, чтобы насытиться.       Была бы разница, если б он мог отличить день от ночи в своей каморке, не говоря уже о том, что не смог бы впитать лунный свет — или росу — даже если бы здесь было окно и он мог бы видеть тот мир, которого его лишили.       Если он споёт, ему разрешат поесть.       Ещё год назад он счёл бы себя вполне счастливым, находясь в этой комнате. Ведь раньше он возвращался сюда лишь вечерами и пощипывал музыкальные инструменты, или рисовал, или упражнялся в каллиграфии, прежде чем провалиться в сон.       Теперь же с его кровати сняли постельное бельё. Теперь он сидит по центру комнаты, цепи не дают сдвинуться, пригвождая к полу. Теперь он не поест, пока не споёт.       Раньше он тоже не ел, пока не споёт. Только вот раньше он этого не знал — счастлив был петь для тех, кто зовёт его почётным гостем, кто приютил его в своём поместье после того, как его собственный дворец на небесах предался разрушению. Он был благодарен — и он пел, и он смеялся, он читал стихи и заливался сладкими слезами… а потихоньку и отказался от тренировок — по просьбе хозяев.       К тому моменту, когда он понял, что имелось в виду под «почётным гостем», мозоли на его руках уже зажили и он мог найти оружие лишь на поясах стражников, что просто-напросто схватили и окружили его.       — В этом нет нужды, — с сожалением произнёс его «щедрый благодетель».       — Согласен, — ответил Се Лянь, — прикажи им отойти и открыть дверь.       — Мой драгоценный почётный гость, не глупи! Куда, по-твоему, тебе идти?       (Он никогда не забудет жестокость и усмешку. что увидел в улыбке мужчины в тот миг. Он никогда не забудет, как они эхом разошлись по всем улыбкам, что были прежде)       Может, прошёл уже год. Может, больше. Вскоре после этого открытия последовали кандалы, подавляющие те немногие силы, что ещё в нём оставались. И вскоре они начали впиваться синяками в ту самую кожу, которую ранее холили и лелеяли.       За это время он перепробовал множество способов. Притворялся, что смирился — и «приходил в себя», вёл себя так, как они хотят — для того лишь, чтобы обратить против них начавшие было восстанавливаться силы.       Он успел убить пятерых, а потом шестой, седьмой и восьмой избили его до полусмерти.       Его лечили те же, кто держал в плену — было почти невыносимо.       Он осознавал, что смерть стала бы его победой. Несмотря на то что его «благодетельные хозяева», похоже, любят смотреть на его страдания, они вновь и вновь старались поддерживать в нём жизнедеятельность.       Это потому, что они думают, что однажды он сломается. Однажды он снова будет мило улыбаться и петь для них, и забудет о прутьях своей клетки ради прекрасного вида за её пределами и золота её убранства.       Тот, кто убил бы его, нарушил бы их планы — и поступил бы правильно.       И всё же...       — Такой упрямый, — вздыхал отец, который никогда не смотрел на него без необходимости.       — Живи, — велела ему мать, когда прощалась с ним, закрывая лицо руками.       Теперь их нет. А он всё ещё не может определиться, имели ли их слова хоть какое-то значение.       Замок на его двери со стуком открывается, и он выходит из медитации, слушая удары сердца и запихивая в себя тонкие нити духовной силы, которые ему удалось сэкономить, чтобы не чувствовать горечи, проступающей за зубами, и голода, раздирающего изнутри.       Совсем скоро они ослабят бдительность. Совсем скоро они подумают, что его дух сломлен. Совсем скоро у него вновь появится шанс. К этому времени он должен быть готов, а значит... Он должен поесть. Так что…       — Дорогой гость, — произносит слуга, кланяясь в дверях, в то время как стражники приближаются, чтобы отстегнуть цепи, удерживающие Се Ляня на месте, оставляя позолоченные концы свисать, словно украшение, что капля за каплей стекается к кандалам, ещё не так давно сковывающим его запястья и лодыжки. — Вас зовут, чтобы предстать перед господином.       Се Лянь не удосуживается ответить. Не имеет значения, что он скажет.       (Оба стражника носят копья за спиной, на поясах — короткие мечи. Они даже не держат их наготове. Два стражника и один слуга. Когда за ним приходили в прошлый раз, было пятеро. Если он сможет поесть… если сможет восстановить силы, не дав им увидеть огонь в его сердце, он мог бы... возможно, он смог бы...)       Зал полон спесивыми, эгоистичными, напыщенными людьми. Се Лянь идёт босиком, и ковры, расстеленные на каменному полу, возмущают своим комфортом. Ноги его, он это знает, в синяках от цепей и твёрдого пола его комнаты. Лицо его, он это знает, только-только начинает походить на его прежнее: синяки последнего наказания начали сходить.       Люди в зале смеются, и он не знает, над ним ли, но предполагает, что так и есть. Ему бы склонить голову — притвориться сломленным слугой — но он не может опустить головы им на потеху. Вместо этого он держит подбородок высоко. В этом его слабость — он знает. Когда кто-то толкает сзади, он хочет толкнуть в ответ. Не имеет значения, насколько сильны они, не имеет значения, насколько слаб он. Даже теперь, втоптанный в грязь, он будет продолжать сопротивляться.       — А, вот и моя певчая птичка! — голос его благодетеля.       Се Лянь позволяет своему взгляду скользнуть по нему. Сидящему на возвышении ото всех, но не в одиночестве. Рядом сидит незнакомец, облачённый в алое. Он откинулся в кресле, раздвинув ноги в снисходительной властности, губы же кривит холодная улыбка. Она будто отражала больше нетерпения, чем удовольствия. Его чёрные волосы подчеркивают изгиб кроваво-красных рогов, возвышающихся над головой. Выходит, демон, думает Се Лянь.       Демон, который поворачивается тогда, когда Се Лянь рассматривает его. Демон, чей единственный тёмный глаз расширяется при виде его.       Се Лянь отводит глаза, но мимолётное мгновение встречи их взглядов заставляет его измученное сердце панически колотиться. Что это был за взгляд? Возмущение от того, что на него пялились? Одержимость? Нетерпение? Он не уверен. Присоединится ли он к избиению Се Ляня его хозяином в случае очередного отказа? Такое уже случалось: лорды подстрекали друг друга к большей боли и насилию, чем он готов был вынести.       Он может не пережить этого, думает он, с трудом сглатывая из-за ошейника, который теперь всегда носит. Ему придётся петь и, возможно, даже танцевать, пусть он и чувствует дрожь в ногах. Если он будет танцевать, то непременно упадёт, но он должен попытаться. Если не будет есть, то зачахнет. Если не будет выступать, его убьют. Если он хочет жить, то должен...       Где-то в зале раздаётся звон колокольчиков. Смех повсюду стремительно стихает.       — Чэнчжу, куда ты...?! — окликает хозяин.       — Молчать. — отвечает глубокий голос, пронизанный презрением и угрозой расправы.       Всё тело Се Ляня напрягается. Зал вокруг него погружается в тишину. Он не сводит глаз с пола, что плывёт под ним, создавая ощущение, будто он качается. Он в шаге от того, чтобы зашататься, но стоит твёрдо, когда видит руку, протянутую… ладонью вверх. Длинные пальцы с когтями. Сильная рука. Он не может прочитать линии на её ладонях. Он не знает, почему...       — Почтенный, — произносит низкий голос, теперь мягкий, предназначенный для него одного, уже не тот холодный, яростный тон, которым он встретил вспышку гнева хозяина. — Не желаете присесть?       Се Лянь колеблется. Рука по-прежнему вытянута перед ним, но он видит, как дрожат пальцы.       — Почтенный, могу ли я помочь вам сесть? — спрашивает голос, и тот, кто говорит, подходит на полшага ближе, чтобы спросить. Он высок. Он наклонился вперед, чтобы говорить с ним тихо, но держится на расстоянии — не нависает.       — Не издевайтесь надо мной, — онемевшими губами взывает Се Лянь, его сердце грозится выскочить из груди.       — Никогда, — тут же отвечает демон; пылкий шёпот. Обещание.       По большому залу разносится тревожная возня. Сотни голосов дружно шепчутся при виде их.       — Ха, ха, ха, — хозяин подчёркивает каждый смешок, как утверждение. — Лорд Чэнчжу, вы уже очарованы? Видимо, это первая фея, которую вы видите? Давайте, садитесь, и я прикажу ему выступить перед вами!       — Он причинил вам вред? — спрашивает демон, и голос его такой мягкий, такой обеспокоенный, такой...       Наверняка это обман. Наверняка ловушка. В этом мире нет ничего, что не причинило бы ему вреда. Нет ни одного обещания безопасности, которое не превратилось бы в обман или петлю вокруг шеи.       — Я буду петь, — говорит Се Лянь, не поднимая головы.       — Конечно будешь! — Хозяин звучит удовлетворённо. Самодовольно. Се Ляня тошнит от облегчения, которое он испытывает при этом звуке, и всё же облегчение есть. Слишком сильное облегчение. Его колени подгибаются, и он замирает от боли.       Руки с когтистыми пальцами подхватывают его за локти и осторожно ведут вниз.       Се Лянь моргает при виде красных коленей, упирающихся в мраморный пол перед ним. Зал замирает, увидев, как гость их повелителя опускается на колени перед пленённой феей.       — Почтенный, — выдыхает мужчина, его руки, обтянутые шёлком, нежно и тепло касаются рук Се Ляня, — Они заманили вас в ловушку.       Се Лянь вновь сглатывает. В горле стоит ком, который он всегда носит вместе с ошейником.       — Да, — шепчет он, стыд переполняет его, как ведро воды, вылитое в маленькую тару.       — Вы можете закрыть глаза, — говорит демон, и его руки — тёплые, такие теплые, такие… сжимают его предплечья, а затем осторожно отпускают.       Се Лянь покачивается на коленях от внезапного отсутствия опоры. Прошло столько времени с тех пор, как... Он вздыхает, проводит руками по своим бёдрам, затем медленно сжимает кулаки, погружая пальцы в тонкий шёлк, который его заставили надеть. Демон отдаляется. Каждый шаг его звенит, как колокольчик.       — Чэнчжу, если тебе приглянулась эта моя птичка… — начинает было владыка. Когда его голос сменяется бульканьем, зал громко вздыхает.       Се Лянь смотрит в пол. Он не закрывает глаз, но и не поднимает взгляда. Даже когда вздохи переходят в крики. Даже когда зал наполняется звуками хруста костей и брызг крови. Даже когда шаги слышатся всё ближе, а потом резко замолкают, не дойдя до него. Даже когда алая жидкость медленно стекает на мраморный пол, умирая на сияющей белизне.       Он смотрит на густую, жидкую кровь, в то время как запах железа заполняет зал. Остальные шаги, спотыкаясь и пошатываясь, совершенно точно удаляются от него. Ни одно тело не упало настолько близко, чтобы он мог увидеть его, не поднимая головы. Ни одна капля красного не запятнала его идеальные, ужасные, прекрасные одежды.       Его мучает жажда. Он голоден. Вокруг него один за другим умирают те, кто держал его в плену. Он должен стоять. Он должен бежать. Воспользоваться неразберихой и бежать, скрыться в лесу и больше никогда не встречаться со смертными.       Мысли блуждают по его пустому, неподвижному телу, как будто они полностью отделены от его физической формы. Его пальцы едва шевелятся, не говоря уже о неподвижных бёдрах. Истощение, стресс, голод — всё это сделало его сродни неживой вещи, какой его хозяин и хотел бы видеть.       Поздно осознаёт, что в зале воцарилась тревожная тишина. Больше не слышно не то что криков — даже собственного дыхания. Он втягивает воздух и задерживает его, боясь оглохнуть от заунывного рёва, вызванного всепоглощающей паникой. Но хотя кровь всё ещё стучит у него в ушах, тишина не переходит в нечто иное. Он не сводит глаз с краснеющего мрамора, представшего перед ним - то остатки жизни, вылившиеся в прекрасный и уродливый мир.       А затем раздаётся звон колокольчиков, и дыхание останавливается. Он вздрагивает, и в тот же миг перед ним предстаёт кто-то. Один человек не просто не бежал — на нём ни царапины. Или, поправляет он себя, когда вновь появляется колено в красном одеянии, безвольно опустившееся в пролитую кровь — один демон.       — Почтенный, — снова произносит этот голос, низкий и добрый. Он даже не запыхался. Смрад крови заполняет комнату.       Никогда ещё у Се Ляня не было подобного шанса. Один человек, один-единственный человек между ним и свободой. Расправился над теми, кто его держал. Даже слабый, даже хилый, умирающий и помещённый в клетку, он побеждал при худшем раскладе. Он убивал при худшем раскладе.       — Позвольте помочь вам, — говорит демон, придвигаясь ближе, — здесь грязно.       Он вздрагивает, чувствуя, как ткань обволакивает его плечи. Он подмечает верхнюю багровую мантию, что опускается на него, защищая от прохладного воздуха. Она ещё хранит тепло тела демона. Мысль о насилии дрожит и сворачивается внутри него, словно растение, скукоживающееся от огня. В голове у него всё плывёт, а горло сжимается от ощущения, которое нельзя назвать ужасом, но и ничем другим его тоже нельзя назвать.       Руки обхватывают его и поднимают. Он не издаёт ни звука, когда легко оказывается в воздухе, словно он невесом. Грудь, к которой он прижимается, твёрдая и тёплая. Он отворачивается от того, кто его держит, и оглядывает зал.       Повсюду лежат тела, но взгляд его устремлён на хозяина. Его «благодетель», распростёрт на троне и мёртв, глаза по-живому открыты, а тот самый прут, которым он не раз хлестал Се Ляня, теперь воткнут ему в рот и торчит из горла.       Он не может оторваться от этого зрелища, пока магия не обволакивает его — тёмная, дикая и слишком сильная. Его внимание ослабевает, не выдерживает и сворачивается в темноту. Он успевает лишь мельком увидеть алый шёлк, прежде чем тёмное оцепенение, охватившее его тело, застилает последние остатки сознания.