Сто фотографий Феликса

      Вот и началось. Я сделал глоток чая. — Нет. — Ну как нет? Я рассказывала. — Ты рассказывала о многих людях.       Мама закатила глаза. — Очень смешно.       Отец усмехнулся, а мама продолжила: — Она замечательная девушка.       Я молчал. — Закончила медицинский университет.       Молчал. — Уже работает в хорошей клинике.       Молчал. — Очень воспитанная. — Мам... — Что? — Зачем ты мне это рассказываешь?       Она посмотрела на меня так, будто ответ был очевиден. — Потому что тебе двадцать с лишним лет.       Я устало вздохнул. — И? — И тебе пора начать с кем-нибудь встречаться.       Я прикрыл глаза. Вот именно этого разговора мне и не хотелось. — Мам. — Что мам? — Я сейчас не думаю об отношениях. — Все так говорят. — Я серьёзно. — А я серьёзно говорю, что Ёнхи тебе понравится.       Я почувствовал, как начинает болеть голова. Отец неожиданно поддержал её: — Хотя бы познакомься. — Папа... — Что? — Вы сейчас вдвоём на меня давите. — Потому что ты упрямый.       Я тихо рассмеялся от абсурдности ситуации. Но внутри было совсем не смешно. Мама накрыла мою руку своей ладонью. — Один раз. — Мам... — Один раз встретитесь и всё. — А если нет? — Тогда нет.       Я посмотрел на неё. Она явно не собиралась отступать. Вообще ни на шаг. Я медленно выдохнул. — Ладно.       Мама буквально просияла. — Правда? — Да. — Вот и замечательно!       Что-то в её слишком радостной реакции заставило меня насторожиться. И не зря. Потому что через секунду она сказала: — Тогда всё отлично. — В каком смысле? — Встреча уже назначена.       Я замер. — Что? — На следующей неделе.       Я моргнул. Потом ещё раз. — Ты уже договорилась? — Ну конечно. — Мам... — Что?       Я смотрел на неё несколько секунд. Внутри поднималось раздражение. Не на Ёнхи и не на саму встречу. А на то, что решение приняли без меня. Словно моё согласие было простой формальностью. Но я ничего не сказал. Просто сделал ещё один глоток давно остывшего чая.       Мама выглядела довольной. Отец тоже. А я вдруг почувствовал себя странно чужим в собственной гостиной. Словно все вокруг уже знали, каким должно быть моё будущее. Кроме меня самого.       Дом встретил меня тишиной. Не той тишиной, которая успокаивает, когда возвращаешься после долгого дня и наконец закрываешь дверь за собой. А другой. Плотной, тяжёлой, почти вязкой. Такой, в которой слишком хорошо слышно собственное дыхание и шаги по полу.       Я снял обувь у порога, но не сразу прошёл дальше. Несколько секунд просто стоял в прихожей, опустив руки вдоль тела, и смотрел на свою куртку, которую только что повесил на крючок. Ткань чуть шуршала, медленно выпрямляясь после дороги.       Я прошёл в комнату, не включая верхний свет. Только лампа у письменного стола горела мягким жёлтым кругом, потому что я забыл выключить её перед уходом. На полу всё ещё стояла одна неразобранная коробка. На подоконнике — чашка, которую я утром так и не убрал. На мольберте, у стены, темнела картина с ночной рекой Хан. Два силуэта на мосту. Я задержал на ней взгляд всего на секунду и тут же отвёл глаза. Я чувствовал себя слишком уставшим для собственных мыслей. Слишком пустым.       Я дошёл до письменного стола и почти упал на стул. Он тихо скрипнул подо мной, колёсики слегка сдвинулись по полу. Я откинул голову назад, прикрыл глаза и выдохнул так глубоко, будто всё это время держал воздух внутри. Перед глазами сразу всплыла гостиная родителей. Телевизор. Новости. Голос отца и мамино согласное покачивание головой. Слова, которые будто не должны были касаться меня напрямую, но почему-то ударили именно туда, где было самое уязвимое.       Я сглотнул. Горло было сухим. Я сидел так долго, не двигаясь. Просто слушал, как за окном где-то далеко проехала машина. Как в квартире тихо гудел холодильник. Как в стенах нового дома постепенно оседал вечер.       Мне хотелось убедить себя, что всё нормально. Что это был просто обычный визит. Обычный разговор. Обычные родители, которые волнуются за сына, спрашивают про работу, квартиру, будущее. Обычный отец, который ворчит на новости. Обычная мать, которая хочет познакомить меня с хорошей девушкой. Всё обычное.       Только почему тогда внутри было так тяжело?       Я открыл глаза и посмотрел на стол. На краю лежала ручка. Рядом — стопка бумаг, которые я так и не разобрал. Чуть дальше — ящик. Тот самый, где лежал дневник. Я некоторое время смотрел на него. Потом потянулся и открыл.       Дерево мягко скользнуло, внутри что-то тихо стукнуло. Дневник лежал сверху, как будто ждал. Я достал его, положил перед собой и не сразу открыл. Было странно. Каждый раз, когда я брал его в руки, казалось, что я добровольно вынимаю из себя что-то слишком честное. То, что проще держать внутри.       Я открыл дневник на новой странице. Белая бумага лежала передо мной слишком спокойно. Как будто ей было всё равно, что именно я сейчас напишу. Она выдержала бы всё. Любую правду. Любую слабость.       Я взял ручку. Некоторое время просто держал её над страницей. Потом написал дату. Чернила легли ровно. Я выдохнул и начал.       "Сегодня я был у родителей."       Остановился и посмотрел на эту фразу. Она выглядела слишком простой для того, что я чувствовал. Я продолжил.       "Я не предупреждал их. Просто пришёл. Мама обрадовалась. Отец сидел в кресле и смотрел новости. Всё было как раньше."       Рука двигалась медленно, но с каждым словом становилось чуть легче дышать.       "А потом по телевизору был сюжет. О браках. О людях, которые любят не так, как принято. Отец сказал, что мир сходит с ума. Мама согласилась. Они говорили не обо мне. Они вообще не думали обо мне в этот момент. Но я почему-то почувствовал страх."       Ручка остановилась. Я смотрел на последнюю строчку и чувствовал, как грудь снова сжимается. Страх. Я редко называл вещи настолько прямо.       "Мне было страшно. Не потому что они кричали. Не потому что что-то случилось. А потому что я вдруг понял: есть части меня, которые они могут не принять. И я не знаю, что с этим делать."       Я провёл ладонью по лицу. В комнате было тихо. Я снова наклонился над дневником.       "Я боюсь их подвести. Всё время. Даже когда делаю вид, что уже взрослый. Даже когда живу отдельно. Даже когда у меня своя квартира, свои вещи, свои решения. Я всё равно боюсь стать для них разочарованием."       Чернила чуть размазались под рукой. Я быстро убрал ладонь.       "Мама снова говорила про Ёнхи. Хорошая девушка. Медицинский университет. Работа в клинике. Правильная, удобная, понятная. Она говорила так, будто это шанс, который я почему-то упрямо не хочу брать. А я сидел и думал только о том, что меня снова пытаются поставить в историю, которую я не выбирал."       Я сжал ручку сильнее.       "Я согласился. Хотя не хотел. Потому что она уже всё запланировала. Потому что спорить было тяжело. Потому что иногда проще кивнуть, чем объяснять, почему внутри всё сопротивляется."       Я остановился. В голове стало шумно. Я перечитал написанное и почувствовал, как где-то глубоко поднимается неприятная, почти стыдная слабость. Будто на бумаге я оказался честнее, чем собирался.       Я хотел закрыть дневник. Но почему-то не смог. Рука сама вернулась к странице. Я написал с новой строки:       "Феликс"       И замер. Не дописал ничего. Просто это имя. Одно на отдельной строке. Я смотрел на него несколько секунд. Чернила уже успели высохнуть. Сердце вдруг ударило так сильно, что я почти вздрогнул.       Я вспомнил, как он улыбался в кафе, пряча лицо за маской, но всё равно выдавая себя глазами. Как он стоял у моего дома ночью, виноватый и уставший, но всё равно приехавший. Как говорил: "Я правда думал, что ты не выйдешь". Как смотрел на меня, когда спрашивал про картину. Как его имя появлялось на экране, и мир на секунду становился тише.       Я широко открыл глаза. Будто только сейчас понял то, что давно уже стояло рядом. Ждало, пока я перестану отворачиваться. Я медленно опустил взгляд обратно на страницу. Под именем Феликса дрожащей рукой написал:       "Он мне нравится."       Я несколько секунд не дышал. Просто смотрел на эти три слова. Они выглядели невозможными. И одновременно единственно правильными. Будто всё внутри наконец получило название.       Я резко закрыл дневник. Звук получился громким, почти пугающим в тишине комнаты. Я откинулся на спинку стула и закрыл лицо руками. Щёки горели, а сердце билось быстро, неровно, будто я только что пробежал несколько кварталов. — Чёрт, — прошептал я.       Голос прозвучал глухо, почти чужим. Я сидел так, не двигаясь, пряча лицо в ладонях, и пытался понять, что теперь делать с этой правдой.