Между дружбой и враждой

И вот наступил следующий день после откровенного разговора с Се Лянем. Утро было пасмурным — небо затянуто лёгкой дымкой, как будто само небо разделяло тревогу одного из высших богов. Му Цин сидел в тишине своего дворца. Привычная прохлада стен, тонкий аромат чая с жасмином, шелест листвы в саду — всё казалось каким-то глухим, далёким, будто мир отступил, оставив его одного со своими мыслями. Он не сводил взгляда с каменного пола, покрытого узором из облаков и лотосов. Внутри него бурлило беспокойство. Его сердце билось резко и неровно, как барабан в разгаре сражения. Ему предстояло сделать выбор, от которого зависело не только его будущее, но и его гордость, его достоинство, его хрупкая, давно скрытая, надежда. «Как… Как мне пригласить его?» — размышлял он, сжав тонкие пальцы в кулак. Это было нелепо. Глупо. Абсурдно. Он — Му Цин, бог вайны, гордый, хладнокровный, отстранённый — пригласит Фэн Синя в свой дворец? Добровольно? Да ещё и ради того, чтобы... говорить о чувствах? Он вспоминал вчерашние слова Се Ляня. «Ты не один. У тебя есть я. И Фэн Синь — тоже.» Слова были простыми, но пронзили его, как лезвие копья. Се Лянь всегда умел говорить так, что даже самые глухие стены внутри души начинали дрожать. А теперь эти слова эхом отдавались в его груди, снова и снова, будто подталкивая сделать шаг вперёд, туда, где страшно, но — по-настоящему важно. Му Цин встал. Его движения были точны, словно отрепетированы, но пальцы дрожали, когда он взял свой нефритовый гребень и, как всегда, аккуратно поправил волосы, придавая себе безупречный вид. Он знал: Фэн Синь, хоть и дурак, замечает такие вещи. — Что ж… — тихо пробормотал Му Цин. — Пусть будет так. Сейчас или никогда. Он поднял руку и два пальца приложил к виску, устанавливая духовную связь. Его голос был привычно ровным, почти ледяным — таким, каким он всегда говорил, чтобы скрыть любую слабость: — Что-то нужно, Му Цин? — отозвался Фэн Синь с лёгкой удивлённой усмешкой. — Ты почти никогда мне не звонишь так. Всё в порядке? Му Цин закрыл глаза на секунду, пытаясь унять бешеный стук сердца. Даже его голос в ушах казался слишком громким. Но он всё же продолжил, чуть сжав зубы: — Да. Нужно поговорить. Можешь прийти в мой дворец? — Ого. Это новости. Сам Му Цин меня зовёт. Не каждый день такое случается… Ну что ж, раз ты сам позвал — я приду. Му Цин почувствовал, как внутри него что-то болезненно сжалось. Он ожидал, что Фэн Синь станет отнекиваться, пошутит, найдёт повод не идти. А он… согласился сразу. Без колебаний. Без вопросов. Почему? Му Цин тут же вернулся к своему обычному тону, более холодному, почти равнодушному: — Тогда… жду. Он отключил связь и опустил руку. На секунду всё затихло. И тут сердце снова ударило. Громко. Слишком громко. Оно стучало в груди, как если бы вот-вот хотело вырваться наружу. Му Цин прижал ладонь к грудной клетке, как будто хотел унять этот шум, но это было бесполезно. Его тело выдавало его с головой. Он прошёлся по залу, затем снова остановился. Подошёл к чайному столику и медленно опустился на колени. Взяв чайник, он начал механически разливать чай в фарфоровые чашки, хотя не был уверен, будет ли вообще способен пить. Руки дрожали, и крышка чайника дребезжала от напряжения. «Он придёт. Я буду сидеть прямо перед ним. Смотреть в его глаза… И скажу? Что скажу? Как? Что, я просто скажу: „Фэн Синь, я люблю тебя“? Нет… я не смогу…» Мысли вихрем неслись в голове, вырывая из груди всё, что он так долго в себе прятал. Годы боли, гнева, неуверенности, страха. И вместе с этим — капли надежды. Настоящей, живой. Такой, что пугает больше любого боя. Му Цин сжал пальцы до побелевших костяшек. Он чувствовал, как горло сдавливает что-то тяжёлое, и, если бы он позволил себе слабость, он бы, возможно, заплакал. Но он не мог. Он не имел права. «Сейчас или никогда, Му Цин. Больше шанса может не быть.» Он глубоко вдохнул, стараясь привести дыхание в порядок. Снаружи, за стенами дворца, уже чувствовались шаги. Фэн Синь приближался. Сердце Му Цина застучало ещё сильнее. И вот Фэн Синь стоял перед вратами дворца Му Цина. Ветер трепал полы его красного плаща, а на душе было какое-то странное беспокойство. Он сам не мог объяснить, почему чувствует такую лёгкую тревогу. Это же Му Цин — он сто раз с ним говорил, сражался, спорил. Но сегодня… всё было иначе. Он постучал — решительно, но не громко. Младшие чиновники тут же открыли ему. — Мне нужно к Му Цину. Сейчас, — сказал Фэн Синь, прямо, как всегда. Они переглянулись, но без подозрений кивнули и расступились, впуская его во дворец. Он уверенно прошёл по знакомым коридорам, и только тогда, когда один из чиновников сказал: «Господин сейчас в своих покоях», — в нём что-то дрогнуло. В покоях? Он не в кабинете? Почему? Эта мысль заставила сердце Фэн Синя забиться чуть быстрее. Он кивнул и пошёл в ту сторону, которую ему указали. Каждый шаг отдавался в груди — словно он не к другу шёл, а на войну. Только не со стальным копьём в руках, а с сердцем, открытым как рана. Подойдя к двери, он не сразу решился постучать. Вдох. Выдох. И только потом — три чётких удара костяшками пальцев по дереву. Внутри, за дверью, Му Цин вздрогнул. Он сидел у низкого столика, будто замерев в ожидании. Его пальцы были скрещены на коленях, но ладони вспотели, а дыхание выдавало волнение. Он давно не чувствовал себя таким… живым. И таким уязвимым. Он поднял взгляд, медленно провёл рукой по волосам, небрежно отбрасывая одну тёмную прядь назад, и, стараясь звучать как обычно — спокойно, сухо, бесстрастно, — произнёс: — Входите. И вот дверь открылась. Фэн Синь вошёл в покои и на секунду замер. Комната была безупречна — каждая деталь на своём месте, ни пылинки, ни складки, даже чайный сервиз был поставлен под углом, словно вымеренный линейкой. Это был дворец человека, у которого всё под контролем. Почти всё. Но больше всего его поразило не это. Му Цин сидел на коленях, словно ждал именно его. На нём была простая тёмно-синяя одежда, без украшений, без парадных нашивок, без высокомерия. Его длинные волосы, обычно собранные в высокий узел, были… распущены. Они свободно спадали по плечам, струились по спине и касались талии. Мягкий свет фонарей отражался в каждом пряди, делая их словно шёлковыми, словно неземными. Фэн Синь не мог отвести взгляда. Как можно быть таким красивым... — мелькнуло у него в голове. И тут же он отругал себя за это. Он подошёл ближе, шаг за шагом, и, хотя обычно говорил сразу и прямо, сейчас помолчал. Он сел напротив Му Цина, и некоторое время они просто молчали. Воздух между ними был натянут, как струна. Малейшее движение могло её оборвать. Му Цин не поднимал взгляда. Его пальцы сжались на ткани одежды. — Спасибо… что пришёл, — наконец, сказал он, тихо, но чётко. — Ну, ты сам позвал. Ты ведь никогда так не делаешь. Я был удивлён, — ответил Фэн Синь, наблюдая за каждым движением Му Цина. — Что-то случилось? Му Цин резко вдохнул, будто собираясь с духом. Он знал: если не сейчас — не скажет никогда. Он уже дошёл до конца пропасти. Осталось только прыгнуть. — Я… — начал он. — Я должен кое-что тебе сказать. Фэн Синь выпрямился, внимательный, напряжённый. Му Цин поднял глаза. В них отражались все годы, что он провёл в одиночестве, со своей болью, своей гордостью и… своей любовью. Он произнёс дрожащим голосом: — Фэн Синь… Я люблю тебя. Наступила тишина. Такая, что даже капля, упавшая в саду на лист, прозвучала бы, как удар гонга. Фэн Синь смотрел на него широко раскрытыми глазами. Он замер. Он не шелохнулся. Его дыхание стало неглубоким, как у человека, которому только что выбили почву из-под ног. Он пытался что-то сказать… но не смог. Му Цин опустил взгляд. Его плечи чуть дрогнули. Он хотел было добавить ещё хоть слово — оправдаться, объяснить, защититься от собственной же откровенности… но не смог. Он просто сидел. И ждал.