Поджигая душу

Хосок знает, что с его характером ему светит разве что по ебалу за склочность и биллборд на Таймс. Он репер, танцор и лицо Louis Vuitton, с часами дороже тачки, на которой его привозят на концерты. Наглость и сучье отношение ко всему заработали ему мировую известность, дом в Хемптонс и пятьдесят лямов зеленых на счету. Ему нравится огонь сцены, нравится танцевать для поклонников и слушать кричалки, как толпа скандирует его имя. Длинный свиток охочих до денег парней и девушек всех мастей и форматов, которые пытаются "перевоспитать плейбоя", к этому всему безобразию прилагается сам по себе. Только все его любовники отваливаются сразу как понимают, что у Чона работа на первом месте, а на втором – не удивительно нихуя с его графиком – собственный комфорт, на который он с легкостью променяет очередного любовника, пытающегося заебать его планами и разговорами, когда он хочет сдохнуть после долгого дня. К его работе, как и у всех звезд, прилагается ворох самовлюбленных мудаков, желающих только и делать, что устанавливать свою значимость, на похуй совершенно относясь к тому, что все артисты – люди. В его команде стафф меняется чаще, чем краска в принтере – Хосок хронически не переносит громких и назойливых идиотов, не умеющих исполнять то, что скажут. Так что слава колючего ублюдка за ним следует по пятам, он даже не пытается от нее откреститься, врастая в эту выдуманную шкуру. Его улыбки – только для фанатов. Его дом – территория только для него и парочки плакатов. Ровно до тех пор, пока в его жизни не оказывается длинноволосый чудик с кучей плетеных браслетов на руках, рассматривающий его студию с таким видом, словно он не самого высокого мнения об аппаратуре, имеющихся пререках, и, в целом, о самом Хосоке. Его новый продюсер – «Юнги или Агуст, Джей, как больше ложится» – звезда их мира, а получить от него песню вообще считается невозможным. Хосоку эта честь не упала в принципе, но раз уж руководство велит не выебываться – он может и поработать. От него не ждут изменения в характере, а если и ждут – их половые трудности. Он будет вести себя так, как посчитает необходимым, хоть с неебаться продюсером, хоть с Господом Богом, потому что свои границы он любит куда больше людей. Его карьера от еще одного посланного нахуй самовлюбленного ублюдка не пострадает. Не больше, чем она уже, от вечного шепота «самомнение с планету» за спиной. Хоби читает так, как видит нужным, незнакомый бит разбирается хорошо, строчки на него они кладут быстро и весьма живое демо готово уже к вечеру. Хмурым Юнги остается исключительно внешне, голосом обладает мягким и низким, почти очаровывающим, за работой предпочитает молчать, совершенно не влезая в его манеру и не руша привычки, и оглушающе пахнет мандаринами и морским прибоем. Они работают над треком 2 недели. Приходят и уходят вместе, при этом едва ли общаясь. Хосок уважает чужое личное пространство, не влезая, когда Юнги погружается с головой в сборку трека, отмечая себе что-то в блокноте. Он молчаливой тенью сидит на диване, готовый подняться и пойди дозаписывать то, что нужно будет, не лезет под руку и не вставляет свое мнение. Когда он в рубке, его тоже не трогают, позволяют делать, как нравится, потом все равно выбирать лучшее, так что никаких указаний, кроме отмеченных долей, ему не нужно. Трек получается весьма сносным, удовлетворяет их обоих. Хосок останавливается в магазине по пути на студию, чтобы отпраздновать законченную хорошую работу, заходит, стуча бутылками. Агуст с озадаченным лицом смотрит на стопку пиццы, которую привезла доставка, поднимает взгляд на него и разводит руками. – Все разбежались. Хосок ржет, ставя пакет на стол рядом с едой, не замечает, как обеими руками цепляется за чужие крепкие плечи. Его волосы падают на лицо неуложенными прядями, а тонкая черная толстовка, до этого расстегнутая до грудины, сбивается с голого плеча, сползая почти до локтя. Юнги аккуратно придерживает его за талию, чтобы он не упал от собственного смеха. – Ты тоже можешь идти, не смею больше задерживать. Хосок никогда в жизни не признается, какой болью играет в груди такое отношение стаффа. Он никогда не обижает тех, кто закрепился к команде, он платит хорошую зарплату, никогда не скупится на отпускные и выходные для своих сотрудников, отстаивая у своего лейбла необходимость отдыха для всех. Да, он довольно резок и молчалив, многие справедливо считают его депрессивным, но он правда ценит своих людей. Агуст смеется, низко и хрипло, почти у самого его уха, Хосок ощущает подрагивающую грудную клетку своими ладонями, все еще лежащими на чужих плечах. Он отстраняется, натягивая толстовку обратно на плечи, застегиваясь до самого горла, скрывая яркий принт на майке, ощущая себя не на своем месте, словно это над ним сейчас посмеялись, над его наивной надеждой, что кто-то захочет с ним выпить и отпраздновать. – Я отменил свои планы. Так что, если будешь прогонять – посижу на коврике у порога. Хосок не реагирует, скрывая за безразличным кивком растрескавшееся от низкого голоса и мягкости чужих манер сердце. С Юнги рядом удивительно спокойно, нет необходимости отстаивать себя, не нужно пытаться быть тем, кем он не является – его весьма неплохо переносят и таким колючим, каким он показывается. Они усаживаются на диване, разбирая еду, которой для двоих слишком много, соджу оба пьют прямо из бутылок. Разговоры начинаются не сразу – оба не хотят нарушать приятное ненавязчивое молчание. Но эта плита все же сдвигается, когда Юнги спрашивает, почему он согласился работать с ним, если не хотел, а у Хосока нет ни желания, ни силы врать и язвить. Разговор перетекает с работы, на личные темы, неохотно, но неотвратимо, они не делятся сокровенным, просто забавными или тяжелыми моментами работы. Хосок обнаруживает себя привычно смеющимся на чужих коленях, он всегда так делает, когда ему весело и хорошо. Юнги не отталкивает, наоборот устраивает руку на его плече, мягко удерживая, чтобы он не свалился с дивана. Хоби не понимает, то ли от музыканта просто веет таким безграничным теплом, то ли он сам оттаял достаточно, чтобы это впустить. Сначала, изрядно захмелев, он падает на чужое плечо головой, а потом, поймав смелость и собственную отбитость за хвост – проводит носом по чужой шее, глубоко вдыхая запах мандариновой цедры. Юнги дергается, но не мешает, только двигается, чтобы ему было удобнее, в какой-то момент просто затаскивая его к себе на колени. Хосок отрывается от чужой кожи, чтобы заглянуть в темные, очень притягательные глаза, теряя последние остатки здравого смысла за алкоголем. Целуется Агуст также, как работает, как ощущается кожей – очень вкусно, не давя на него, но плавно поддерживая темп, танцуя с ним в одном темпе. Чужие руки обнимают его талию, и он сдирает с себя толстовку, снова расстегнутую наполовину, чтобы остаться в тонкой майке, повисшей на плечах ярким пятном. Губы Юнги находят его ключицы, выцеловывая узоры, Хосок запрокидывает голову, телом прижимаясь только ближе. Они сгорают в этом пожаре, слишком быстро лишаясь одежды, отталкивая мешающийся столик, чтобы удобнее устроится на диване, где темная голова Юнги так правильно смотрится над его животом, где сильные руки сжимают его зад, не претендуя и не намекая, просто оставляя свои отпечатки. Секса не хочется совсем, но от душной пошлости странное желание близости ломает в Хосоке последние стены, позволяя ему отдать право решать кому-то другому. Агуст понимает его идеально, словно вплетенный в его голову, знает все рубильники и повороты, всю экосистему его существа успел изучить за две недели, чтобы сейчас заставить его забыть ненадолго свое имя. Хоуп гнется, впервые за долгое время улыбается, когда его обнимают крепкие руки, когда в голове шумно и сладко от удовольствия. Просто дрочка на диване студии, но они взмокшие и тяжело дышащие, целуются, пока дыхания не перестает хватать даже их легким. Плечо Юнги мягкое, так правильно подходит к его голове, словно создано, чтобы он успокаивал разбушевавшуюся душу, получая мягкие поцелуи в волосах и поглаживания по плечам и спине. Он закрывает глаза, придумывая, как бы получше сложить в слова, что это на один раз, что он не жаждет ни повторения, ни видеть Агуста больше необходимого. У Хосока имидж, застарелая боль и иголки со всех сторон, и не приведи судьба кто-то узнает, что он может заливисто и искренне смеяться, или что его улыбка квадратная, обнажающая два ряда ровных зубов, или что он умеет светиться и дарить кому-то комфорт. Юнги вопросов не задает, помогает привести себя в порядок, но не лезет застегивать его толстовку, только подает бутылку с водой. Они упаковывают еду в холодильник на студии, оставляя записку для стаффа, честно делят привезенный алкоголь, потому что Хосок не хочет увозить все в одного. Агуст не настаивает, не давит и не делает пошлых или неуместных намеков, мягко касается губами его щеки на прощание, когда Хоуп выбирается из его машины у своего дома. Тихое «до свидания» остается без ответа, а Чон мерными шагами идет в дом, снова собирая треснувшую стену вокруг себя, снова становясь кактусом. Впереди съемки клипа, работа над сценическим представлением нового трека и съемка шута специально для него. Они больше не видятся с продюсером, но иногда, когда очередная его выходка делает много шума, он обнаруживает в своем телефоне пару смайликов с чужого номера и короткий, но очень емкий комментарий, которые всегда заставляют его хмыкнуть на чужое остроумие. «Цветастый оборот, он на первом слове заблудится» «Не пробовал к рубашке пуговицы пришить?» «Перчатки зачет, но без них ты лучше выглядишь» «Что за стрижка, ты Жапрожака нанял что ли» Хосок не отвечает, просто принимает их к сведению, оставляет на краю своего сознания, что Юнги следит. Он тоже периодически просматривает ленту, ловя взглядом новый образ с ярко-оранжевыми прядями, которые чертовски музыканту идут. На премьеру трека он получает огромный букет черно-оранжевых цветов в красной упаковке и бутылку дорогого Наполеона, хорошего года и обладающего насыщенным вкусом. Ему становится самую малость неуютно. Он отметает эту мысль, как и то, что рядом с Юнги за эти две недели он снова почувствовал покой, которого чертовски не хватало в рабочих буднях, снова треплющих его нервы аутсорсовым персоналом и тихим пренебрежением собственных сотрудников. От злости на самого себя он собирает манатки и катит в дорогущий элитный клуб, только для звезд, чтобы просто надраться, как сволочь, и забыть, что он, вообще-то, тоже человек. Где-то глубоко под мишурой ненависти к миру. Он паркуется сам, закуривая прямо у входа, плюя на папарацци, которые всегда пасут это место, с поднятой бровью смотрит на яркий оранжевый гелик перед собой. Крайняя безвкусица, особенно если ее владелец не Джастин ебанный Бибер, которому такое безобразие простительно просто из общих начал шоу-биза. Хоуп заходит в бар, распахивая полы плотного пальто, отдавая то консьержу вместе с ключами от тачки, чтобы они нашли ему водителя. В зале играет спокойная музыка, люди наслаждаются жизнью в приглушенном свете ламп и свободе от навязчивого внешнего мира. Кто-то двигается на танцполе, но Хоуп проходит мимо, устраиваясь за барной стойкой, только чтобы повернуть голову, встречаясь с теплыми глазами. У Юнги... блять У него апероль в руках, оранжевый, как крашенные пряди, спадающие на лицо. На стойке рядом с кошельком лежат ключи от мерса и Хоуп готов поспорить, что безвкусный оранжевый G-wag у дверей тоже принадлежит этому безобразию. Только вот от него пахнет цитрусовыми и морем, прибоем в летний вечер, теплым и светлым, когда солнце остывает в воде, окрашивая все золотом. Чертов ебаный Юнги Как же Хосоку снова хочется попробовать этот блядский апельсиновый запах на вкус, слизать горечь цитрусовой корки с чужого кадыка и заглянуть в черные, как пропасть, глаза. Он тонет, блять, и жжет мосты. Вот уж точно... Arson Агуст не двигается с места, только смотрит ему в глаза, улыбаясь самым уголком губ. Хоуп заказывает десять шотов текилы, выпивает залпом три из них, прежде чем подойти, усаживаясь рядом. Даже если музыканта такое поведение и не устраивает, тот не подает виду, помогая ему устроится на высоком барном стуле, не говоря ни слова, когда рука Хосока обвивает его плечо. К моменту, когда в Хоупе уже вся бутылка текилы – он почти залезает на чужие колени. Они уезжают на мерсе Агуста, который тянул безалкогольный апероль весь вечер, который с легкостью поднимает совершенно довольного таким раскладом Хосока на руки, заставляя добрую половину бара знатно ахуеть. Они выходят через черный вход крытой парковки, на улицах почти нет машин, так что их сложно увидеть, и бухой Хоуп на первом же повороте лезет в чужие брюки, не встречая особого сопротивления. Когда Агуст прижимает его к стене в его же чертовом доме, у него выносит крышу, слова собираются в бессвязный клубок, а в груди только пожар и истерика. Ему так плохо, что хорошо, так спокойно, что это даже пугает. Юнги целуется так, что губы начинают болеть, кожа зудит в местах, где проходят горячие касания, а оранжевые пряди между пальцев ощущаются правильнее всего, что Хосок держал в руках за всю жизнь. Теперь это секс. Выносящий мозги и последние нервы через открытую балконную дверь, едва не вымораживающую их обоих, которую Агуст закрывает его телом, вжимая грудью в ледяное стекло. Заставляя почти кричать от контраста температур. Хоуп не помнит даже, когда в последний раз в постели не просто выполнял необходимую телу повинность, а отдавался, как будто ему и правда до боли необходимо. На диване студии. Юнги такой же внимательный, как и тогда, тоже не болтает лишнего, не просит ничего, только отдает и забирает все, что Хосок готов ему дать. Только вот у него не так много осталось и он только молится, чтобы этого было достаточно, потому что ему так тепло в сильных руках, что не хочет больше уходить. Юнги завоевал его крепость своим спокойствием, постоянством жизни, стал в ней константой, показав, что способен уважать его границы, но и быть рядом всегда, оставляя ему пространство для маневра. Хоупу страшно от того, как легко его обыграли, как мало ему понадобилось, чтобы сдаться. Только раньше никто не пробовал, его завоевывали, идя напролом, не понимая, что это только оттолкнет. Юнги позволил ему вести. Хосок радостно вцепился в эту возможность, не понимая, что пришел именно туда, куда музыкант его вел. Утром он впервые просыпается не один с тех пор, как уехал из родного дома, оставив первую любовь позади ради карьеры. Все его одноразовые и даже постоянные партнеры после секса всегда выдворялись нахуй, чтобы он мог выспаться. Выгнать Юнги у него не хватило совести, а еще сил, вообще никаких, потому что он распался на молекулы, когда его обняли, мягко целуя в висок и щеку, а после отъебались, оставшись просто на другой стороне кровати. Хоупа хватило только на то, чтобы перевернуться, сгребая крепкое плечо с свои руки, утыкаясь губами в пахнущую цитрусом кожу, и уснуть. Он только почувствовал, как его макушки касаются в поцелуе, прежде чем темнота забрала его окончательно, уже трезвого, но слишком хрупкого сейчас, чтобы разговаривать, чтобы думать и что-то решать. Утренний Хосок все решать хочет еще меньше, но Юнги ничего от него не требует, остается рядом, молча уползает в душ, оставляя ему время и пространство. Когда влажные рыжие пряди появляются из-за двери он уже сидит с телефоном в руках на развороченной кровати. Протянутую руку принимают без вопросов, устраиваясь рядом, мягко поглаживая его костяшки. – Останься. Агуст кивает, ничего не говорит и не спрашивает. Он просто остается рядом, отпуская его в душ тоже, после устраивая на своем плече мокрую голову, рисуя на его спине узоры. Хоуп думает долго, тишина становится все напряженнее, а по телу начинают бегать мурашки, все сильнее тревожа его нервы. – Почему ты выбрал меня? Юнги смеется, пальцами зарываясь в его мокрые пряди, касаясь поцелуем, сильные руки почти затаскивают Хосока сверху, но он все же отказывается, и тогда музыкант просто переворачивается на бок. – Потому что ты очень красиво улыбаешься, Чон Хосок. Он закрывает руками лицо, позволяя стону вырваться из груди, позволяя признать, что, кажется, предложил отношения клубку света, который поставил себе целью смущать его до конца его дней. Солнечные пряди Юнги очень красиво смотрятся на его кухне, пока музыкант готовит кофе, оставляя его сидеть на диване в телефоне, разделяя молчание на двоих. В сожженной душе Хосока очень мало слов, они все – ядовитые и резкие, обидно ранящие любого, кто попытается к нему приблизиться, кто посягает на его личное пространство. Юнги не заслуживает этих слов, поэтому Хоуп отдает ему свое молчание и заливистый, ярки смех, от которого он заваливается на чужие крепкие бедра, обнимаемый тяжелой рукой. Никто не понимает, что ублюдок Джей Хоуп забыл рядом со светлым Агустом. В их отношениях много тишины. Она сводит их навсегда.