Поджигая душу

Хосок любит сцену. Давно и прочно влюбился еще когда был несмышленым ребенком и с годами это только выросло. Он выходит не ради славы, не ради денег, в последнее время даже не ради красивых картинок и новых биллбордов, только ради людей. Он принадлежит им до кончиков волос, до последней улыбки отдает толпе все то, что миру совершено не нужно, что не поймут и не примут там, где в океане прокуренного шоу-бизнеса плавают обдолбанные звезды первого эшелона. Хоуп на сцене живет и дышит, на ней видит свое будущее и только в сотнях и десятках тысяч мерцающих огоньков находит свой покой. В ярких, все еще огненных прядях он находит дом, который заполняет его опустошенную после этих концертов душу. Тяжело дыша после двух часов танцев, он сваливается со ступенек, переступает последние еле волочащимися ногами, спотыкаясь о воздух и падая в крепкие руки. Юнги держит его, поднимая, как принцессу, позволяя носом ткнуться в сильное плечо, оставляет на мокром лбу легкий поцелуй и рычит на всех, затыкая гомонящий стафф. Перегруженный эмоциями и криком Хосок ему до невозможного благодарен. Они не разговаривают после концертов, они вообще мало разговаривают даже вне их, оставаясь верными повисшей тишине. У Хоупа нет столько силы, чтобы описать словами все то, что вырывается из груди, когда он находит себя лежащим в огромной джакузи полной горячей воды, расслабляющей мышцы. Катастрофически не хватает дыхания, чтобы выразить собственные порывистые чувства, дрожащие на кончиках пальцев, когда мощное тело Юнги опускается за его спиной, заставляя его безвольной куклой растечься в моменте. Хосоку достаточно тишины и того, что в горьковатом запахе мандариновой корки, которым насквозь пропахло его постельное, он может устало и счастливо разделит на двоих поцелуи. Теплые касания к голой коже горят, словно приносимые пылающим пожаром, он устал так, что сил нет даже двигаться, но рядом с Юнги это вовсе не обязательно, потому что его желания тот видит и слышит даже в полном молчании и накрывшей спальню ночной темноте. Невыносимо хорошо, когда объятья сжимают его, размазывая мысли по черепной коробке тонким слоем, наполняя опустошенное пространство в груди заново. Юнги неспешен, Юнги любит его всем собой, Юнги не просит от него ответов и признаний, повинуется острой потребности быть рядом и укрыть заботой и горячностью страсти. Хосок раскрывает ему сожженную душу, впускает в сердце, давно ставшее пеплом и держащееся на паре прогоревших до основания опор. В темных глазах Агуста горят миллионы огней, Хосок вспоминает с ним сцену, теперь это в огоньках он их видит, не наоборот. Теперь – только так, только видеть во всем Юнги, его отражение в тексте, музыке, собственной жизни и одежде, в каждой детали. Он ненавидит весь мир также сильно, как любит свое оранжевое солнце, закрывающее его за своей спиной от боли. В ярко-красном мареве пожаров догорает последняя стена. Хосок тур заканчивает, концертные шмотки улетают обратно стилистам, а на теле, куда более здоровом сейчас, висят цветные, несочетаемые совершенно, так любимые им. Он берет недолгий перерыв от музыки, заполняя дни просмотром сериалов и тишине за книгой, его сложенные на чужих бедрах лодыжки, обнятые ладонью, горят от касания. Юнги смотрит на него с нежной улыбкой, Хосок не может растянуть губы в ответ, не хочет скалиться: его оскал Мина пугает – а улыбаться так и не смог научиться. Колючий кактус с появлением Агуста за плечом становится еще непримиримее с миром, который не устает его разочаровывать. Ведь если Юнги может понимать его. То почему остальные не обладают этими же качествами? Он не собирается принимать чужую тупость, списывать ее на разницу характеров, он предпочитает поливать людей сарказмом и откровенными оскорблениями. С друзьями Юнги у него тоже не складывается, как бы он ни пытался. Они, в целом, неплохие парни, не глупые и тоже любят свою работу, но слишком яркие, слишком шумные, раздражающие его попытками втянуть в неинтересные обсуждения. Хосок понимает, что это, должно быть, обижает его солнце, но ничего не может сделать с собой, как бы ни пытался, все равно скатываясь в свое каменное лицо и «отъебись, Чонгук, достал уже». Ему хочется не быть таким, но он не может, у него не хватит на другое уже. Он выгорел изнутри еще в начале карьеры, когда ради сцены пахал сутками, когда от него требовали идеала, а теперь он требует его от остальных. Юнги заворачивает их встречи иногда на середине фразы, когда понимает, что Хосока сейчас понесет так, что не остановить. Ему стыдно, он кутается в любимые руки, носом прячется к чужой шее и старается дышать ровнее, чтобы от ненависти к самому себе его не захлестнуло. Раньше это не приносило боль. Теперь – все совсем иначе. Хоуп иногда замечает на себе задумчивые взгляды своего солнца, иногда видит, как тот тянется к нему, но не касается, понимая, что сейчас не время. У него свечи внутри гаснут одна за одной от этого, он тушит их чужими молчаливыми кивками и невозвращенными признаниями, Хосок от запаха дыма задыхается, но тянет себя за воротник дальше. Он не может смотреть на редкие, но такие больные слезы, вызванные его резкостью, его колкостью, которую никогда не должен обращать против единственного человека, по своей воле терпящего его пакостный характер. Переступает через себя, душит раздражение и страх, липкий и противный, обволакивающий тело, подходит сам, извиняясь. Первые разы – молча глядя в глаза и беря за руку, сейчас – цепляясь пальцами за плечо, но уже вслух. Он старается Юнги не давать поводов, он просит его остаться, удержать разваливающееся сердце, в котором только для него и есть место, в которое тот как потерянный кусочек паззла встал. Мин всегда прощает, улыбается, мягко касается губами его щеки и стирает касание большим пальцем, молча кивая в ответ. Хосок слезы свои тоже душит. К ним снова приходит Чонгук, сегодня без Тэхена, снова укатившего куда-то с парнями. Оставивший младшенького дома с собаками и делами. Юнги на диване с бутылкой пива и сигаретой смотрится так красиво, что Хосок бы мелочь выгнал и облизал точеную шею. Но пока только смотрит из-за угла. Убеждаясь, что его не услышат и чужой разговор он не прервет. У Чонгука голос такой странный, как будто сочувствующий, а Юнги глаза вообще закрыл, словно над чужими словами думает. – Нахуя тебе этот кактус? Ничего получше колючего суккулента не было? Он слышит эти слова, и сердце на опорах скрипит ужасно, грозясь обвалиться на прожаренных деревяшках. От страха услышать правду, которая разобьет остатки его сил, которая выжжет все, что в душе успело воскреснуть за эти несколько месяцев. Хосок знает, что не стоит того, что Юнги рядом, не стоит чужих улыбок и редких, но слишком горьких слез, не стоит чужой любви. Он вообще не должен быть с ним рядом, ему об этом фаны Агуста напоминают каждый божий день, когда все новые фото и видео наполняют сеть Шуга улыбается Чону, светло и ярко, а в темных кошачьих глазах загораются маленькие огоньки, тот словно проваливается во что-то хорошее и милое в своих воспоминаниях. Глаза гаснут также быстро, показывая настоящее, уставшее от него лицо теплого солнца, который упорно красит волосы в оранжевый, чтобы было удобнее его в толпе искать глазами. – Знаешь, ты прав, Хосок ужасный кактус. Хоуп закрывает глаза и хочет уже уйти, но что-то в родном голосе не дает, держит стальными канатами. Боль изнутри душит снова, на этот раз он чувствует. Как первые за годы слезы расчерчивают щеки, он их стирает и прислушивается, не может позволить себе струсить, не выслушать. Ведь Мин это чувствует, а ему всего лишь надо воспринять бездушные слова. Он слышит, как Юнги понижает громкость своего голоса, опускаясь в привычный низкий диапазон. – Но зато цветет красиво, – он слышит улыбку на губах Агуста, когда он это говорит. – И только для меня, в горшке на подоконнике. А не как твой плющ, во все стороны. Хосок улыбается, из последних сил отрывает себя от дверного косяка и уносит ноги подальше от домашнего бара. Прячется в их спальне, оборачиваясь вокруг пропахшей мандаринами и железом подушки, на которой спит Юнги. Нельзя чтобы кто-то увидел его таким, чтобы узнал, что у бездушного колючего ублюдка есть сердце и чувства, которые можно выгрести наружу парой слов и мягкой улыбкой. Агуст прав, это все теперь только для него. Хосок не замечает, как ночь опускается на комнату, как Юнги возвращается к нему, укладывается рядом с почти уснувшим телом, притягивая к себе. Отключающимся сознанием регистрирует, как его свет тихо роняет слезы, уткнувшись носом ему в волосы, дыша глубоко и рвано, обнимая сильнее, сминая пальцами тонкую кожу. – Я все равно люблю тебя. Хосок не счастлив слышать чужое признание, от него влюбленная душа только рушится, сгорает до тла, чтобы никогда не восстановиться, чтобы заставить его понять, как он ломает другого человека. Юнги засыпает, а Хоуп еще долго дышит чужим запахом, в легких оседающим лепестками цветов, приносящим успокоение, хотя бы на этот короткий миг. Ночь забирает эту пустоту за собой, снова наполняя их любовью, напоминая о самом важном – что друг для друга они не должны быть колкими и отстраненными. Утром Хосок просыпается один, постель еще теплая рядом, на кухне слышен звук работающей кофемашины, а в ванной слышен звук душа. Он выбирается из кровати, сбрасывает вчерашнюю одежду, чтобы встать под тугие струи за чужой спиной, прижаться всем телом, обнять в первый раз за долгие месяцы первым, коснуться шеи губами. Юнги накрывает его руки своими, откидывает голову ему на плечо, растворяется в нем тоже, в этом моменте. – Ты слышал вчера. Мин не спрашивает, уже понял и так, по его совсем странному поведению, Хосок только кивает, покрывает поцелуями тонкую кожу, ластиться, как кот к своему хозяину. – Все хорошо, Хосок. Это не важно. Хоуп прикусывает чужое плечо, выключает воду и прижимает Юнги к теплой от обогрева стене душевой кабины. Губы ползут по щекам, по шее и ключицам, руки обнимают сильное, красивое, до боли любимое тело так крепко, насколько хватает сил. – Спасибо, что остаешься со мной, Юнги. Он смотрит в любимые глаза, сияющие миллионами огоньков даже в ярком свете ванной комнаты. Мин улыбается ему, приглаживает мокрые волосы и целует, мокро и горячо, забираясь языком в его рот. Хосок подается вперед, утопает в этой любви, горько-сладкой, со вкусом мандаринов и граната. – Я люблю тебя, Юнги, – он чувствует, как застывает парень в его руках, качает головой, хочет перебить его. – Я тебя люблю. Он шепчет это, как мантру, целуя каждый сантиметр улыбающегося лица, собирая губами заливистый счастливый смех, дыша чужой кожей. Юнги поднимает его на руки, утаскивая в кровать, становящуюся мокрой от их тел в считанные мгновения, кутает в свои руки. Хосок толкается, переворачивает их, устраиваясь сверху, руками и губами отдает все то, что словами у него не получается. Агуст смеется, путает пальцы в его волосах, тянет к себе, чтобы снова поцеловать, затыкая нескончаемый поток признаний, который из него рвется наружу. Хосок говорит так много, что голос хрипнет, рассказывает обо всех деталях, о каждой частичке, которую в своем солнце обожает. Тугая пружина внутри разкручивается словно, больше не давит, в сердце сгоревшие деревяшки заменяются новым фундаментом, состоящим из касаний и стонов, из дыхания одного на двоих и удовольствия, тоже поделенного пополам. Хоуп любит сцену, отдает фанатам весь свой драйв и энергию. Хосок любит Юнги, ему принадлежит весь, со всех сторон, каждый день напоминает об этом, чтобы не смел сомневаться, что его солнце – самый важный для него.