The Wind Turns Cold

Если ты ищешь свет, то ты всегда найдешь его,

Но если ты ищешь тьму, то это единственное, что ты будешь видеть.

Slow Meadow - Absence

Повсюду был покой. Нежные лучи солнца украдкой пробивались сквозь раздвижные двери сёдзи, рисуя на татами причудливые узоры из света и тени. В воздухе стоял едва уловимый аромат цветущей сливы. Нотки увлажненного утренней росой старого кедра и кипариса обволакивали каждый уголок. Тихий шелест бамбука едва слышался вдалеке. Комнаты дома ещё хранили ночную прохладу, но стоило раздвинуть сёдзи, как в них проникал тёплый ветер, приносящий с собой аромат молодой травы и земли, пробудившейся после зимы. В воздухе витал запах свежезаваренного чая, его сладковатые нотки смешивались с легкой прохладой, которую приносила утренняя роса. Лёгкая горчинка сушёных водорослей, соль жареной рыбы, нежный пар риса — всё это смешивалось в знакомую симфонию запахов, которая неизменно сопровождала его каждое утро. В доме стояла привычная тишина, лишь звуки шагов слуг, скользящих по деревянным полам, нарушали спокойствие утра. Тэхён сидел за низким столиком, не торопясь брать палочками еду. Он смотрел в окно, наблюдая, как ветер едва заметно шевелит бумажные ленты, прикреплённые к колокольчику фурин. Едва слышное позвякивание терялось в тишине. Где-то в саду пели ранние птицы, перекликаясь друг с другом. Стены дома, наполненные запахом дерева и старинных тканей, не создавали ощущения уюта. Скорее чувствовалась холодная отрешенность, как будто в этих стенах жили те, кому не позволялось забывать о своей роли в этом мире ни на миг. Тэхён думал о своей жизни. Она была тихой, почти незаметной, как этот дом. Он не был тем, на кого обращают внимание, кто становится частью большой истории. Он был как эти стены — не замечаемый, не любимый, но в то же время неизменно присутствующий. Теплый капризный луч скользнул по его длинным волосам, окрашивая их в сотни оттенков темного шоколада. Он еще не успел собрать их после пробуждения, поэтому они то и дело скрывали его лицо от взора своими мягкими волнами. Безукоризненно молочную кожу восхитительно оттеняли темные пряди и такого же оттенка глаза. Пухлые алые губы и аккуратный нос делали его лицо подобным мифическим существам необычайной красоты. К его красоте добавлялись острый ум и волевой характер. Он провёл ладонью по волосам, убирая прядь с лица. В голове ещё звучало эхо сна, который он никак не мог вспомнить до конца. Только смутные образы — словно кто-то шептал его имя, словно тянул за собой, но куда? В глубине души оставалось странное, липкое ощущение тревоги, хоть на первый взгляд в этом утре не было ничего тревожного. Всё было привычным. Всё было таким же, как и всегда. Утро оставалось обманчиво спокойным. Тёплый ветерок, пробежавший по бамбуковому саду, колыхнул сёдзи, и лёгкие узоры света скользнули по тёмному дереву пола. Шум от колёс, скользивших по песчаной дороге, привёл дом в движение, посеяв нотки тревоги. Слуга быстрым шагом вошёл в комнату Тэхёна и, поклонившись, тихо сказал: — Господин, у ворот гонец Императорского двора. Вам нужно выйти. Юноша бросил мимолётный взгляд на нетронутый завтрак, а затем плавно поднялся. Он не подал виду, но лёгкий холодок пробежал по спине. Гонцы Императорского двора не приходили просто так. С каждым шагом волнение возрастало. За ним шёл слуга, бесшумно ступая по деревянному полу. Оказавшись в главной комнате, Тэхён заметил, что все уже ждали вестей. В центре комнаты стоял Ким Сеун, отец Тэхёна. Он был мужчиной, воплощающим в себе силу, дисциплину и холодный прагматизм. В молодости был известен как выдающийся стратег, человек, чьё слово имело вес при дворе. Он носил строгое тёмно-синее кимоно с вышивкой в виде извивающихся облаков — символа мудрости и власти. Его чёрные волосы с едва заметной проседью всегда были аккуратно зачёсаны назад, подчёркивая высокие скулы и жёсткую линию челюсти. Его глаза, тёмные и глубокие, были проницательными и беспощадными. Он редко повышал голос, но когда это случалось, его слова обладали весом, способным сокрушить любого. В его манере держаться не было суеты — лишь абсолютная уверенность в собственной правоте. Сеун не испытывал привязанностей — ни к своей жене, ни к детям, ни к наложнице. Он видел их лишь как продолжение рода, как частицы своей империи, которыми можно управлять, как фигурами на доске го. Единственное, что имело для него значение, — это честь семьи и её положение при дворе. Он был человеком строгих принципов, не терпевшим слабости, особенно в мужчинах. В его глазах сын должен был быть воином, альфой, наследником его амбиций. Тэхён же, рождённый омегой, был для него разочарованием, пусть и тщательно скрываемым. Однако он не мог отвергнуть его полностью — пусть и незаконнорождённый, но всё же сын был его кровью. Позади, справа от Сеуна, стояла его жена. Ким Миико была женщиной безупречного достоинства и строгой красоты. Её длинные волосы, уложенные в сложный узел, были украшены золотыми шпильками с нефритовыми вставками. Лицо оставалось бесстрастным, словно вырезанным из слоновой кости, с высокими скулами и тонкими, плотно сжатыми губами. Её кожа была белоснежной, словно фарфоровая, а в глазах, тёмных, как ночное море, читалась проницательность и холодный расчёт. Она носила кимоно глубокого бордового цвета с утончённой золотой вышивкой в виде цветущих пионов — символа благородства и власти. Каждый её жест был выверен, движения — плавны, но в них ощущалась скрытая сила. Миико обладала несгибаемым характером и железной волей. Она была женщиной, привыкшей повелевать, но её власть не была шумной или явной — напротив, её влияние распространялось мягко, как яд, который действует незаметно, но неумолимо. В доме она держала всё под контролем, требуя безупречной дисциплины и подчинения. Она презирала слабость и не терпела непокорности. Особенно это касалось Тэхёна и его матери — Аюми. В её глазах и та, и другой были лишь нежелательными тенями в доме, которые необходимо было терпеть из-за воли её мужа. Она никогда не позволяла себе открытого презрения, но её ледяные взгляды, редкие едкие замечания и тонкое манипулирование порядком вещей говорили за неё. Миико любила своих дочерей, особенно младшую Кэори, и считала, что они достойны лучшей судьбы. Для неё существовал только порядок, традиции и статус. Всё остальное не имело значения. На татами у стены сидела Накамура Аюми. Аюми была воплощением утончённой женственности. Её длинные, чёрные как смоль волосы были мягкими, как шёлк, а кожа — фарфоровой, с лёгким румянцем на скулах. В молодости её считали одной из самых красивых женщин, и именно эта красота привлекла внимание Ким Сеуна. Она носила кимоно пастельных оттенков — нежно-голубого, лавандового или цвета сакуры, подчёркивая свою природную мягкость. В отличие от Миико, её красота была естественной, тёплой, живой. Но за этой мягкостью скрывалась глубокая печаль. Она никогда не стремилась к власти, но и не была глупа. Она понимала своё положение и знала, что в этом доме ей отведена лишь роль тени, бесправной наложницы. Она подчинилась судьбе, но её сердце не примирилось с этим. Единственной её радостью был Тэхён. Она любила его всем сердцем, видела в нём продолжение себя. Именно поэтому ей было так больно наблюдать, как мир обращается с её сыном. Она старалась уберечь его, насколько это было возможно, но была слишком слаба перед лицом системы. Недалеко от матери — госпожи Ким, стояли две дочери: Масами и Кэори. Масами унаследовала от Ким Миико её гордость и аристократическую стать. Красота её была холодной, почти статуэтной: безупречно белая кожа, длинные чёрные волосы, уложенные в изысканные причёски, и острые, словно лезвие, черты лица. Её кимоно всегда были дорогими, с тонкой золотой вышивкой, подчёркивающей её статус. Она держала спину прямо, голову — высоко, а в её взгляде всегда читалась лёгкая тень презрения ко всем, кто не соответствовал её стандартам. Масами привыкла к роскоши и уважению. Она воспринимала себя как центр мира, как женщину, рождённую для великого брака. Её интересовали только власть и выгода, и каждый мужчина, приближавшийся к ней, рассматривался с этой точки зрения. Она никогда не скрывала своего пренебрежения к Тэхёну. Он был для неё пятном на безупречном имени семьи. Впрочем, даже его существование она не воспринимала всерьёз — для неё он был не более, чем досадной ошибкой. Кэори, в отличие от Масами, была живой, энергичной и коварной. Она унаследовала лучшую смесь родительских черт — хищную грацию от отца и яркую красоту от матери. В её глазах всегда искрилась насмешка, а в уголках губ таилась тень ехидной улыбки. Она носила яркие кимоно — глубокого рубинового или сапфирового цвета, с дерзкими узорами. Если Масами предпочитала быть статуей, то Кэори любила внимание, она умела очаровывать и манипулировать. Отец боготворил её, ведь она была самым младшим ребенком семьи, потакал любой прихоти, и это сделало её капризной и жестокой. Она любила власть над людьми, особенно над теми, кто не мог ей ответить. Тэхён был её излюбленной мишенью. Она насмехалась над ним, над его рождением, над его мягкостью, наслаждаясь его молчаливой покорностью. Для неё он был не просто омегой — он был чужим, недостойным членом семьи. Кэори не верила в любовь, но верила в силу. В её глазах существовали только победители и проигравшие, и она знала, что всегда будет в числе первых. А позади всех, практически на одной линии со слугами, замер Тэхён. Он был тенью в этом доме, существованием, которое многие предпочитали не замечать, но которое невозможно было стереть. Его лицо унаследовало мягкость и утонченность матери: тонкие черты, миндалевидные глаза, глубокие, словно омуты, и лёгкая бледность кожи, контрастирующая с насыщенным цветом губ. В отличие от сестёр, чья красота была холодной или дерзкой, он выглядел хрупким, но эта хрупкость была обманчивой. Его длинные чёрные волосы всегда были аккуратно убраны, подчёркивая изящность шеи и скул. Он носил простые, но элегантные одежды — неброские кимоно приглушённых тонов, которые не позволяли ему выделяться в этом доме, полном сильных личностей. Однако за внешней мягкостью скрывалась стальная выдержка. Он знал своё место в этой семье — незаконнорождённый сын, омега, тот, кого нельзя признать официально, но и невозможно полностью отвергнуть. Он был вынужден находиться в вечном балансе между покорностью и стремлением доказать своё право на существование. Тэхён никогда не жаловался, даже когда его унижали. Он научился терпеть, но не из слабости, а потому что понимал — так он выживет. Он не мог быть таким, как его отец — властным и жестоким. Он не мог быть как Масами — холодным и расчётливым. Он не был как Кэори — дерзким и жестоким. Но он знал, что у него есть нечто другое — ум, осторожность, способность видеть вещи глубже, чем они кажутся. Его сердце было ранимым, но он давно спрятал его за стенами молчания. Он научился читать людей по глазам, по жестам, по едва заметным изменениям в тоне их голоса. Он знал, когда нужно склонить голову, когда отступить, а когда можно позволить себе каплю упрямства. Тэхён не стремился к власти, но стремился к свободе — к той жизни, где он не будет находиться в тени чужой воли. Он не был сломлен, несмотря на всё, что приходилось терпеть. В его душе тлел огонь, скрытый от всех, даже от него самого. Прошло несколько секунд — томительных, наполненных мерным тиканием водных часов, за которыми Тэхён теперь следил особенно внимательно, будто пытаясь в них найти ускользающее равновесие. Скоро послышался мягкий, но уверенный звук шагов по отполированному дереву. Гонец вошёл в комнату медленно, но с достоинством, ступая с точностью, словно каждый его шаг был заранее рассчитан. Его одежда — чёрное дорожное хитатарэ с белым подбоем — была влажной по краям от утренней росы, а на плечах виднелись следы долгого пути. Он не выглядел уставшим, но в его взгляде читалась тяжесть. Гонец опустился на колени, почтительно поклонился, затем выпрямился и протянул свиток, перевязанный алой шёлковой лентой, на которой был изображён герб императорской семьи — феникс, раскинувший крылья. Лента слегка подрагивала от движения воздуха, словно живя своей жизнью. Отец шагнул вперёд, взял свиток и, не спеша, развязал ленту. В комнате стало так тихо, что слышно было, как ветка дерева за окном едва заметно скрипнула на ветру. Развернув свиток, он пробежал взглядом по каллиграфически выведенным иероглифам. Пальцы сжались на тонкой бумаге, но лицо его осталось непроницаемым. — Приказ Императорского двора, — сказал он, подняв взгляд. — Наша семья должна отдать младшего ребенка в супруги Его Величеству Императору. В комнате повисла тишина. Все присутствующие, включая Тэхена, почувствовали, как воздух стал тяжелым. От этих слов в груди стало тесно. Все знали слухи и легенды, которые ходили вокруг императора. Говорили, что он пришёл к власти не без кровопролития — его руки испачканы в крови не только врагов, но и родных. Ходили шёпоты, что прежний император умер не по воле богов, а по желанию своего наследника. В народе его называли «Тигр во тьме» — за то, что он действовал скрытно, но неотвратимо. Поговаривали, что он никогда не оставлял милостью тех, кто его предал, а наказания его были настолько жестоки, что даже приближённые избегали упоминать Императора без крайней необходимости. Ходили и более мрачные слухи — что у него есть странные пристрастия, особенно в постели. Он любил жестокость и боль, поэтому все его предыдущие жёны были найдены мертвыми на супружеском ложе после первой брачной ночи. Говорили, что он был также ужасен и внешне. Все его лицо и тело были покрыты шрамами. От этого узнать его было невозможно, потому что лица буквально не было. Утверждали, что его сердце давно окаменело, а взгляд холоден, как лёд в зимнюю стужу. Никто не знал, что правда, а что ложь, но все боялись его. И теперь этот человек желает супруга из дома Ким. — Что это значит? — спросила Масами, чуть приподняв бровь и скрестив руки на груди. Сеун бросил на нее взгляд и поднял руку в жесте, призывающем замолчать. — Спасибо. Мы обсудим всё с семьёй и завтра же дадим ответ. — Вы не знаете, кто из ваших детей младший, Господин советник? — Знаю. Но и вы поймите меня. Я могу больше и не увидеть свое дитя. Все мы знаем нашего уважаемого Императора. Гонец, поджав губы, кивнул с сочувствием. — Я вас услышал, уважаемый советник. Завтра около девяти утра приедет повозка со стражниками, что сопроводят вашего ребенка во дворец. — Благодарю, — поклонился Сеун. Обменявшись прощальными поклонами со всеми членами семьи, гонец удалился. Кэори вспыхнула мгновенно. Её глаза, обычно полные насмешки, теперь метали молнии. — Это что, игра?! — голос её сорвался на визг, когда она резко вскочила, разметав полы своего рубинового кимоно. — Вы хотите отдать меня ему? Меня?! Она обвела взглядом всех членов семьи. Её грудь тяжело вздымалась от злости, а руки сжались в кулаки. — Кэори, не устраивай сцен, — устало проговорил Сеун, — Мы все слышали приказ Императора. Мы не можем его ослушаться. Нас казнят, — но дочь не собиралась униматься. — Нет! — она топнула ногой, как капризный ребёнок, но её голос был полон ярости. — Я — дочь Ким Сеуна! Я — жемчужина этого дома! Почему я должна идти к этому... этому варвару?! — Кэори! Ради Небес, прошу, тише! Её губы скривились в отвращении, но за этой маской легко было уловить настоящий страх. Она наслаждалась властью над окружающими, привыкла к восхищённым и завистливым взглядам, но сейчас она ощущала себя жертвой. — Если кто-то и должен ехать, так это он! — Кэори резко развернулась и ткнула пальцем в сторону Тэхёна, который сидел, опустив глаза. — Он же омега, он ничего не значит! Никому нет до него дела! Пусть его забирают, кому он вообще нужен! У нас разница всего в несколько месяцев! Тэхён не ответил. Он даже не поднял глаз. Только его пальцы едва заметно вжались в ткань одежды, но Кэори не интересовала его реакция. Ей нужно было лишь спасти себя. — Хватит, — голос Сеуна был твёрдым, и Кэори прикусила губу. — Решение принято. Завтра ты отправишься во дворец Императора и станешь его супругой. — Отец... — в её голосе появилась мольба, глаза расширились. Она попыталась взять его за руку, но он отстранился. И это было худшим ударом. Её привыкли баловать, угождать, но сейчас она столкнулась с тем, что её мнение ничего не значит. — Сеун, — со слезами на глазах бросилась в ноги Миико. — Умоляю, не отдавай нашу дочь этому зверю. Кэори предложила выход. Пусть Тэхен выйдет замуж за Императора. Заклинаю, не убивай меня. — Мы обязаны подчиниться воле Императора. — Это даже не его личный приказ! — снова начала Кэори. — Ему все равно, кого лишить жизни. — Девушка так же, как и её мать, упала в ноги к отцу, — Прошу, отец. Умоляю, не отдавай меня. — Слезы потекли по щекам, падая к ногам мужчины. — Никто ничего не поймет. Никто не заметит разницы. Сеун смотрел на свою семью и ничего не мог сказать. Внутри разливалось сожаление с привкусом безысходности. Дочь действительно предложила выход, но каково это — обмануть самого Императора? А если повитуха решит проговориться, тогда не сносить им всем головы. — Ты — дочь дома Ким, дочь советника Императорского двора, — отчеканил отец. — Ты обязана подчиниться. Воля двора - воля Императора. Кэори задрожала. Её подбородок дернулся, а после лицо утонуло в ладонях, ловивших горькие слезы. Она рыдала, как никогда в жизни. За что с ней так несправедливо поступила жизнь? В чем она виновата? — Сеун… — начала Миико, но мужчина выдернул свою руку из рук жены и, бросив последний взгляд, молча пошел в свой кабинет. Ему нужно было выпить и обдумать последние события.

______

Где-то на границе с островными провинциями Тишина перед боем всегда была особенной. Густой туман застилал землю, цепляясь за траву и пряча под своей вуалью тела павших. В воздухе пахло кровью и дымом. Ветер приносил с собой отдаленные крики — последние вспышки сопротивления тех, кто не желал склонять голову перед Императором. Чонгук стоял в первых рядах, опустив руку на рукоять своей катаны. Его черные доспехи, украшенные серебряными узорами драконов, поблескивали в слабом свете. Лицо оставалось бесстрастным, словно высеченное из камня, но в глазах полыхала холодная решимость. Он не нуждался в словах, чтобы воины за его спиной понимали — Император лично поведет их в бой. — Они идут… — шепнул Намджун, стоявший чуть позади, его острый взгляд скользнул по движению в тумане. — Остатки армии Такеда. Около двухсот человек… Но они отчаянные. — Загнанные в угол волки кусаются сильнее, — тихо ответил Чонгук, не отводя взгляда от серых теней, приближающихся к ним. — Волки? — усмехнулся Сокджин, стоявший справа, держа в руках нагинату, лезвие которой было испачкано кровью предыдущих врагов. — Скорее, умирающие шакалы. Чонгук едва заметно качнул головой, губы изогнулись в тени улыбки. — Шакалы или волки… — прошептал он. — Все равно падут. И вот они появились. Самураи Такеда, оставшиеся верны восставшим даймё, шли вперед с поднятыми знаменами, несмотря на явное численное превосходство армии Императора. Их лица были мрачными, но решительными. Они знали, что отступать больше некуда. — Вперёд, — коротко бросил Чонгук, вытаскивая катану из ножен. Лезвие сверкнуло в лучах солнца, словно предвкушая предстоящую резню. — За Императора! — разнеслось по рядам, и армия ринулась в бой. Чонгук двинулся первым. Его шаги были уверенными, движения — выверенными до совершенства. Как только враги приблизились, он взмыл в воздух, катана в его руках описала стремительный полукруг, и первый враг упал, даже не успев понять, что произошло. Чонгук двигался, как тень, безмолвный и беспощадный. Его катана рассекала воздух, оставляя за собой лишь шлейф крови. Каждый удар был точным, каждый шаг — продуманным. Он не тратил ни одного лишнего движения, словно танцевал в кровавом ритме смерти. — Левый фланг, Чонгук! — громко предупредил Намджун, разрубая на две части самурая, осмелившегося атаковать Императора сзади. Чонгук обернулся в тот же миг. Катана вспыхнула серебряной дугой и перерезала горло очередного врага. Кровь брызнула на черные доспехи, но Чонгук не обратил на это внимания. Его глаза были прикованы к лидеру врагов — высокому самураю в красных доспехах с символикой клана Такеда. — Намджун, Сокджин, — Чонгук произнес их имена, даже не оборачиваясь. — Со мной. — Как всегда, — отозвался Намджун, его оружие уже было готово. — Я уж думал, ты никогда не позовешь, — добавил Сокджин с легкой усмешкой, вращая нагинату в руках. Трое двинулись вперед, пробивая путь сквозь ряды врагов, словно волны, разбивающие камни. Чонгук шел впереди, катана его сияла алым, словно впитывала кровь предателей. Он двигался с грацией тигра, а его удары были быстры и смертельны. Один самурай попытался напасть сбоку, но Чонгук в последний момент развернулся и одним движением отсек ему голову. — Твоя кровь оскверняет эту землю, — прошептал он, шагнув дальше. Впереди остался только один — лидер восставших, самурай Такеда. Его глаза метались из стороны в сторону, осознавая, что он остался один. — Такеда Хироши, — холодно произнес Чонгук, приближаясь к нему. — Ты привел свой народ к гибели. — Мы сражаемся за свободу! — выкрикнул Такеда, срываясь на крик. Его руки дрожали, но он поднял катану, готовую к последней схватке. — Свобода? — губы Чонгука изогнулись в мрачной улыбке. — Ты не знаешь истинной свободы. Когда кровь твоего народа проливается напрасно — это не свобода, а рабство. Они сошлись в яростном столкновении. Удары сыпались один за другим, металл звенел, отражая силу и мастерство обоих бойцов. Но Чонгук был быстрее, точнее… безжалостнее. — Конец, — прошептал Император, уходя в сторону и оставляя противника открытым. Катана прошла сквозь грудь Хироши, пронзив сердце. Его глаза расширились, и в них мелькнула смесь удивления и боли. Чонгук резко выдернул лезвие, позволяя телу рухнуть на землю. — Восстание подавлено, — холодно произнес он, глядя на павшего врага. Вокруг раздавались последние звуки битвы, но они быстро стихали. Остатки армии Такеда либо бежали, либо сдавались. Чонгук выпрямился, глубоко вдохнув. В его глазах не было ни радости, ни удовлетворения — только холодная уверенность в том, что он сделал то, что должен был сделать. — Это конец, — тихо произнес Намджун, подходя ближе, его катана была усеяна кровью. — Восстание окончено. — Но не война, — мрачно добавил Сокджин, окинув поле боя внимательным взглядом. Чонгук вытер лезвие о плащ павшего врага и медленно убрал катану в ножны. — Мы покончили с этой угрозой… — тихо произнес он, но в его голосе звучала сталь. — Но те, кто дергал за ниточки, еще в тени. Он поднял взгляд к небу, где солнце начинало клониться к закату, окрашивая поле в кроваво-красный цвет. — И я найду их.

______

Ночь вступила в свои права, окутав тьмой каждый уголок. Пара масляных ламп дарили уютный теплый свет. Холодный воздух ранней весны проникал сквозь приоткрытые сёдзи. Чаша свежеприготовленного маття дымилась на столике. Но сегодня любимый напиток Тэхёна не удостоили вниманием. Слуги дома Ким любили Тэхёна и относились к нему с удивительной теплотой. Поэтому иногда тайно приносили лучшие кусочки сливового пирога, политые свежими сливками, пока Кэори не забрала их себе. Они также знали, как он любил сливочный вкус маття, поэтому каждый вечер после ужина приносили ему пиалу с этим напитком, а иногда, как сегодня, добавляли в него горячие сливки, что делало напиток поистине уникальным и восхитительным на вкус. Сегодня не хотелось ничего. После утреннего визита гонца дом погрузился в траурную тишину. Кэори рыдала в своей комнате, никто не мог её успокоить. Миико всё время обнимала и утешала её. Масами тоже не отходила от сестры, но вместо того, чтобы утешать, она делала предположения о богатстве дворца, количестве слуг, и как может измениться жизнь Кэори после замужества. Отец заперся в своем кабинете с бутылкой сакэ и не желал никого видеть. Тэхён предпочел прогуляться по городу и подумать обо всей ситуации. А Аюми взялась за вышивку и чтение. Тэхён сидел в своей комнате, глядя в темноту. В голове на повторе звучали утренние слова Кэори о том, что он никому не нужен. Они не могли ранить его сильнее, чем ранили много лет назад. Она просто напомнила правду этого дома, но также заставила задуматься о том, что после её отъезда его жизнь и жизнь его матери станет еще невыносимее. Ведь все будут винить их в том, что любимая дочь отдана зверю. Эти думы рождали новые мысли и решения. Он был удобной жертвой. Его не ценили, о нём не заботились, его можно было просто отправить, и никто бы даже не вспоминал. Но если он уедет… что будет с матерью? Аюми старела. Её мягкие, когда-то такие нежные черты становились усталыми, а взгляд — потухшим. Она никогда не жаловалась, но Тэхён видел, как ей тяжело. Как она сидела в углу, когда Миико насмехалась над ней. Как её руки дрожали, когда она наливала себе чай. Как она старалась оставаться невидимой, чтобы избежать очередного унижения. И только он был в силах это все прекратить. Ночь была еще тёмной, а воздух наполняла прохлада, когда он тихо пробрался в покои отца. Сеун сидел за низким столиком, изучая свитки, и поднял взгляд, когда сын вошёл. — Что ты здесь делаешь? — голос был спокоен, но в нём чувствовалась усталость. Тэхён поклонился. — Я хочу поговорить, отец. Сеун жестом велел ему сесть напротив. — Я согласен, — Тэхён выпрямился и встретился с глазами отца. — Я поеду во дворец, как супруг Императора. Мужчина, одарив его задумчивым взглядом, полным усталости, промолчал. Ему нечего было ответить. Отослать в качестве супруга Тэхёна было хорошей идеей. Так он стал бы одним из главных наложников Императора, или пал бы его жертвой. При любых других обстоятельствах его ждал бы более печальный конец — одинокая жизнь, старость и смерть. Конечно, возможно, какой-то альфа захотел бы взять его в мужья, но Сеун не питал ложных иллюзий. Безусловно, Тэхён был красив, умён и воспитан, но все это перечёркивало только одно — он был непризнанным ребёнком от наложницы. Мало кто хотел бы связывать свою судьбу с таким человеком. — Почему ты это предлагаешь? — все же озвучил свой вопрос отец. Тэхён сглотнул, и, выпрямив спину, заговорил: — С каждым днём моя мать стареет, и скоро ей потребуется более тщательный уход. Ей нужны будут личные слуги и лучшая комната. К тому же я хочу, чтобы она более не страдала ни от госпожи Ким, ни от Масами с Кэори, ни тем более от вас, отец. Я хочу для матери самое лучшее — покой и уважение. Это цена моего предложения. Если вы пообещаете, что сдержите слово, то я сдержу своё — поеду вместо Кэори к Императору, чего бы мне этого ни стоило. Закончив свой монолог, Тэхён почувствовал, как кончики его пальцев задрожали от волнения. Он сказал это. Осмелился сказать. Сеун молчал. Он смотрел на сына долго, будто оценивая его решимость. — Ты ставишь условия? — наконец произнёс он. Сеун обвел задумчивым взглядом сына и взял паузу на несколько секунд. После мужчина поднялся и подошёл к приоткрытым сёдзи. Сложив руки за спиной, он взглянул вдаль и утонул в своих мыслях, обдумывая слова. — Хорошо. Я исполню твои условия, — через почти две минуты тишины, мужчина повернулся и ответил. — Аюми получит всё, что ты сейчас озвучил. Я лично за этим прослежу. Тэхён закрыл глаза на секунду, позволяя облегчению омыть его. Он знал, что цена высока, но у него не было выбора. Теперь его судьба была решена. Тэхён ничего не стал говорить матери ночью, чтобы она отдохнула и не волновалась. А он так и не сомкнул глаз до самого утра. Омега просидел на полу перед открытыми сёдзи, следя, как постепенно просыпалось солнце. Он перебирал все свои счастливые моменты, коих было не так много, и, как бусины, нанизывал их на нить своей жизни. Он не знал, сколько ему осталось жить и что его ждёт, но он любил жизнь и хотел её запомнить. Утром, когда послышались шаги первых проснувшихся слуг, Тэхён тоже словно пробудился ото сна и, поднявшись, быстро сполоснул лицо прохладной водой. Тихо постучав в комнату матери, он зашёл. А дальше его ждал непростой разговор и тихие слезы Аюми. Женщина была не готова отпустить свой смысл жизни в неизвестность. Она долго держала его в объятиях и гладила по голове. Прощание прошло сдержанно. Сеун сухо похлопал по плечу сына и внимательно посмотрел, словно прощался навсегда. Сестры и госпожа Ким не сказали ни слова, а Аюми прошла до самой повозки и напоследок крепко обняла, не сдержав пары слезинок. Путь во дворец оказался долгим и выматывающим. В сопровождении шести самураев он ехал через густые кедровые леса, что тянулись вдоль побережья. Император предпочитал проводить несколько месяцев в году в своём дворце на юге, подальше от столичной суеты, среди диких утёсов и шумных прибоев. Тэхён сидел, опираясь плечом о стенку повозки, вслушиваясь в равномерный стук колёс по каменной дороге. Каждый поворот, каждый шаг лошадей приближал его к месту, где решалась его судьба. Всё было как в тумане, и только звуки природы — шелест ветра в кронах деревьев и зов далеких птиц — были его утешением. Но он не чувствовал ни страха, ни боли. Только пустоту. Жизнь словно замерла в ожидании. Всё вокруг казалось чужим, как будто его выбросило в мир, к которому он не принадлежал. Его глаза скользили по пейзажу за занавесками повозки, но в этих холмах и деревьях не было ничего, что могло бы стать его опорой. Остался только путь. И дворец, который ждал его впереди — холодный, далёкий, неизбежный. Император Чон. Тэхён не знал, что о нем думает. Он не знал, чего ожидать от встречи с ним. Император, которого все боялись, жестокий и великий. От его имени дрожали подданные, но что о нем знал Тэхён? Омега украдкой посмотрел в сторону своего сопровождающего. Это был старый слуга, служивший в их доме с самого детства. Его спокойный взгляд не изменился, он продолжал молчать, лишь время от времени давая указания самураям. Все вокруг казалось отдалённым, но Тэхён знал, что в этом молчании заключён не только путь в новое будущее, но и неведомая опасность. "Я не могу вернуться назад". На ночь они остановились в небольшой гостинице у подножия холма. Тэхён не мог заснуть. Он лежал на жесткой циновке, усталый, но беспокойный, слушая, как снаружи дул ветер. Его мысли снова и снова возвращались к Императору. Каково это — быть рядом с человеком, которого никто не осмелится осудить? Что, если он увидит в Тэхёне только слабость? Что, если ему будет чужд сам факт того, что Тэхён — омега? Как только солнце осветило землю первым лучом, Тэхён встал, собрал свои вещи и вышел, чтобы осмотреться. Ветер был холодным, и омега, обернувшись, понял, что уже почти достиг своей цели. Задумчиво он посмотрел вдаль, за горизонт. Туда, где, казалось, скрывался тот самый дворец, в который он был обязан войти, чтобы исполнить свою судьбу. Повозка замедлила ход, и сквозь занавески Тэхён увидел, как за раскидистыми кронами могучего кедра открылся вид на дворец. Огромный, окружённый каменной стеной и садами, он возвышался над берегом океана, скрывая за своими стенами жизнь, о которой Тэхён не знал ничего. Он слышал лишь слухи — о роскоши, о власти, о страхе, что витали здесь, как утренний туман. Ворота сдвинулись с тяжёлым гулом, и процессия въехала внутрь. Приветствовать его никто не вышел, лишь слуги в скромных кимоно склонили головы, когда повозка остановилась. Один из самураев отодвинул занавес и кивнул Тэхёну, приглашая выйти. Шагнув на твердую землю, он вдохнул солёный морской воздух, смешанный с ароматом кедра. Дворцовый комплекс был огромен: резные деревянные павильоны, крытые тёмной черепицей, прятались среди ухоженных садов, прудов и каменных троп. Здесь всё говорило о величии и порядке, но Тэхён чувствовал в этой безупречной гармонии что-то холодное, чуждое. К нему подошёл мужчина в чёрном шелковом хаори с золотыми узорами журавлей. Его лицо было спокойно, а голос — ровен и безразличен: — Господин Ким, мы рады вас приветствовать во дворце Великого Императора Чон. Меня зовут Хикару, я главный смотритель дворца, — мужчина снова поклонился, — Ваши покои готовы. Следуйте за мной. Тэхён сдержал тяжёлый вздох и кивнул, следуя за ним. По пути он чувствовал на себе все взгляды слуг и охраны. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с жалостью, а кто-то — с откровенным презрением. Путь занял несколько минут. Тэхёну выделили комнату в одном из дальних павильонов, что выходил окнами в небольшой сад с каменными дорожками и фонтаном. Комната была просторной, с широкой циновкой на полу, низким столиком и полупрозрачными сёдзи, через которые струился мягкий свет. Здесь не было ни роскоши, ни холодности — только пустота. — Если понадобится что-то, зовите, — мужчина в хаори слегка поклонился и ушёл, оставив Тэхёна одного. Он медленно сел на циновку, сложив руки на коленях. Пальцы слабо дрожали. Всё произошло так быстро — дорога, дворец, неизвестность, — перед ним всё было наполнено ожиданием. Император не позвал его к себе. Никто не объяснил, что делать дальше. Просто оставили здесь, словно вещь. Когда солнце скрылось за горизонтом, кто-то постучал в сёдзи. Тэхён поднялся и открыл. На пороге стояла молодая служанка с подносом. Она опустилась в поклоне: — Ваш ужин, Господин. Он кивнул, взял поднос и закрыл за ней дверь. Простой рис, рыба, немного овощей — еда была хорошей, но ему не хотелось есть. Тэхён сел обратно, разглядывая свой ужин, но его мысли были далеко.

____

Если трехдневная поездка до дворца казалась ему нестерпимо долгой, то следующие дни ощущались еще хуже. Уже несколько дней он находился во дворце, но так и не видел Императора. Всё здесь было чужим, холодным, наполненным непроницаемой тишиной. Казалось, даже слуги двигались по коридорам бесшумно, словно боялись потревожить невидимое присутствие хозяина дворца. Ночь была безлунной, воздух — прохладным. Тэхён шагал по каменным тропам сада, наслаждаясь редкими моментами уединения. Вдалеке слышался звук воды — небольшой ручей пересекал территорию дворца, питая пруд с карпами. Вдруг тишину разрезал свист стали. Тэхён замер. В паре шагов от него, на освещённой луной площадке, двигался человек. Длинный клинок сверкал в его руках, разрезая воздух с пугающей точностью. Каждое движение было выверенным, смертоносным, исполненным грации, напоминавшей танец хищника. Он подошёл ближе, не отрывая глаз от мужчины. Омега едва различал силуэт по лёгкому свету факела, освещавшего человека. Незнакомец был одет в простое черное кимоно, его длинные смоляные волосы были убраны назад, но несколько прядей упали на лицо, придавая ему ещё более дикий вид. Он двигался, как стихия — неостановимо, безжалостно, грациозно. Тэхён едва успел сделать шаг назад, как сталь сверкнула прямо перед его лицом. — Кто ты? — голос был низким, холодным, полным угрозы, а бездонные черные глаза смотрели с вызовом. Омега застыл, его дыхание участилось. Незнакомый альфа стоял перед ним, держа катану всего в нескольких сантиметрах от его горла. — Я… Я Ким Тэхён, — он сглотнул, стараясь не делать резких движений, — жених Императора. Мгновение длилось вечность. Альфа сузил глаза, внимательно изучая его лицо. Затем уголки его губ дёрнулись в тени усмешки. — Жених? — он повторил это слово с явным презрением. — Совет действительно зашёл слишком далеко. Он опустил катану, но его взгляд оставался колючим, словно клинок до сих пор был у горла Тэхёна. — А вы… кто? — стараясь подавить волнение, спросил омега. — Ты забрался сюда тайком, чтобы подглядеть и сблизиться? Или пытаешься найти способ сбежать? — проигнорировав вопрос, продолжил мужчина. Тэхён сжал кулаки, но выдержал его взгляд. — Я не знал, что здесь кто-то есть. Мне… просто не спалось. Альфа усмехнулся, но в этой усмешке не было тепла. — Лучше бы ты спал, — он развернулся, вновь взмахнув катаной, словно Тэхёна больше не существовало. — Почему вы так разговариваете со мной? — вырвалось у него прежде, чем он успел себя остановить. Альфа замер на секунду. — Потому что ты не человек, — голос был безразличным, словно он говорил о неодушевлённом предмете. — Ты сделка. Политический ход. Клетка, которую мне навязали. Он развернулся к Тэхёну, глядя на него сверху вниз. — Мне не нужен супруг. Не нужен кто-то, кто будет изображать преданность ради выгоды чужих людей. Император. Перед Тэхёном был не кто-то, а сам Император. В голове сразу промелькнули все перешептывания и описания этого человека, но ни одно не подходило к тому, что он видел перед собой. А видел он высокого и очень красивого альфу. Смоляные волосы были собраны в высокий хвост, высокий лоб и точеные скулы, пухлые губы и бездонные глаза. На лице не было ни шрама, лишь пара следов на кистях говорили о том, что он воин, а черные одежды умело скрывали мощное тело. Всё, что он слышал об Императоре Чон, рассыпалось прахом перед ногами. Единственное, о чем не врали — о его жестокости. Тэхён почувствовал, как внутри него закипает злость вперемешку с обидой. Он ехал буквально на казнь, а теперь… что ему делать? — Думаете, мне это было нужно? — он шагнул ближе и тихо сказал. — Думаете, я мечтал оказаться здесь? Чонгук не ответил. Его тёмные глаза смотрели на Тэхёна испытующе. — Если ты решил заполучить мою милость, даже не пытайся. — Император развернулся, взмахнул катаной и одним плавным движением загнал её в ножны. — Мне всё равно, что с тобой будет. Он ушёл, растворяясь в ночи. Тэхён остался стоять в одиночестве, глядя ему вслед. Он слышал сотни историй о жестоком императоре. О человеке, которого боялись. Который не знал жалости.

______

Токио, дом семьи Ким — Сеун, умоляю, отпусти меня проведать мое дитя, — со слезами на щеках Аюми умоляла альфу. — Он же там один. — Ты думаешь, он еще жив? — с сомнением спросил мужчина. — Не говори так, — приложив ладони ко рту, прошептала она. — Он же и твой сын тоже. Неужели ты ни капли не волнуешься о нем? — Он повел себя, впервые в жизни, как настоящий мужчина. Мужчина, коим я хотел его видеть с рождения, а не жалким омегой. — Жалким омегой? — голос Аюми дрожал, но в глазах вспыхнуло что-то, чего Сеун не ожидал. Гнев. — Ты никогда не видел в нём того, кем он был на самом деле. Ты ослеплен своими амбициями! Сеун нахмурился, но не ответил сразу. В полумраке комнаты его фигура казалась угрожающей — высокая, сильная. Он смотрел на неё сверху вниз, как всегда, но в этот миг Аюми не чувствовала страха. — Он сделал это ради семьи, — прошептала она, сжимая ткань своего кимоно в дрожащих пальцах. — Ради тебя. Ради меня. А ты даже не сказал ни слова, чтобы остановить его! — Он знал, на что шёл, — холодно ответил Сеун, отвернувшись к окну. — Это был его выбор. — Нет… — голос Аюми сорвался, и она шагнула вперёд, почти касаясь его плеча. — Это был твой выбор. Ты заставил его. Ты с детства внушал ему, что омега должен приносить пользу семье. И когда пришло время… ты отправил его туда, зная, что он может не вернуться. — Если он не выдержит этого испытания, значит, он никогда не был достоин моей крови, — произнёс Сеун, в его голосе не было ни капли сожаления. Аюми сжала губы, а слёзы вновь навернулись на глаза. — Он твой сын, Сеун… — голос сорвался в шепот. — А ты обращаешься с ним, как с пешкой на доске. Ты не видел, как он страдал. Ты не слышал, как он молча принимал твою холодность. Ты никогда не смотрел в его глаза после того, как сказал ему, что он «позор семьи»… Сеун молчал, но по тому, как напряглись его плечи, Аюми поняла, что её слова задели его. Пусть хоть на мгновение. — Тэхён… он сильнее, чем ты думаешь, — продолжила она тише, почти умоляюще. — Но даже самый сильный может сломаться… если ему не за что держаться. — Если он действительно силён, — Сеун наконец повернулся к ней, в глазах вспыхнул холодный огонь, — он выживет. Аюми замерла. Её сердце сжалось в болезненной тоске. — А если нет? — шепотом спросила она, едва слышно. Сеун не ответил. Он лишь отвернулся вновь, смотря в окно. Аюми прижала ладони к губам, чтобы сдержать всхлип, и на секунду закрыла глаза. Тэхён… Её сердце разрывалось от боли и страха за сына, которого она, возможно, больше никогда не увидит.

______

Shigeru Umebayashi - Onmyoji II

Прошло несколько дней, но Чонгук так и не искал встречи. Тэхён видел его лишь издалека — на утренних тренировках во дворе, на советах, куда его не допускали. Император был не только неприветлив, но и абсолютно равнодушен к его существованию, как и сказал в ту ночь. Можно было бы счесть такое поведение благом. Однако в груди Тэхёна копилось странное ощущение — смесь гнева и бессилия. Он не просил быть здесь. Не желал этого союза. И всё же... он оказался связан. Невидимо, но крепко. Он не был ни врагом, ни предателем. Так почему Его Величество смотрел на него, как на пустую тень? Судьба распорядилась так, что их следующая встреча произошла неожиданно. В тот вечер воздух был напитан теплом, в нём витали соль моря и аромат скошенной травы. Тэхён, ускользнув из покоев, вышел в сад и там услышал знакомый свист стали, разрывающей воздух. Он вновь тренировался с катаной на той же площадке, что и в их первую встречу. Но на этот раз он был не один. Несколько самураев стояли полукругом, наблюдая за ним с напряжённым вниманием. — Быстрее, — прозвучал голос Его Величества, резкий и недовольный. — С такой скоростью вы уже лежали бы мертвые на поле боя. Император двигался, словно стихия, не подвластная смертным. Один из воинов попытался парировать удар, но катана Императора уже касалась его горла. Тэхён невольно затаил дыхание. — Слишком просто, — усмехнулся Чонгук, отступив. — Разойтись. Самураи поклонились и начали расходиться. Тэхён уже собрался уйти, но тёмные глаза Императора неожиданно встретились с его взглядом. — Ты всё ещё пребываешь в этих стенах, — молвил он, и в голосе не было ни вопроса, ни удивления. Лишь констатация. Альфа приблизился, держа катану в опущенной руке. — Что ты здесь делаешь? Омега выпрямился и смело посмотрел на него. — Мне некуда идти. В ответ — тишина. Чонгук смотрел на него долго, пристально, словно пытался разгадать что-то. Затем его губы дрогнули в усмешке. — И как это должно меня трогать? Возвращайся туда, откуда приехал. — Я не могу, — голос дрогнул. Мужчина наклонил голову, его глаза сузились. — И почему? — Если я вернусь, мою семью ждет позор… Я не могу так поступить. — Омега старался сохранять голос ровным. — Жалкая попытка вызвать сострадание. — Сострадание? — в голосе Тэхёна мелькнуло раздражение. — Простите за мою дерзость, но вы ведь даже не понимаете, о чем я говорю. Вы — Император, альфа! А я… таких, как я некоторые считают ошибкой природы. Лучше убейте меня, чем отсылайте обратно. Чонгук резко остановился. Слова Тэхёна повисли в тёплом воздухе, словно лезвие, зависшее в миллиметре от кожи. Несколько мгновений казалось, что альфа действительно размахнётся катаной, и это будет последняя встреча. Но он не двинулся. Его пальцы сжались на рукояти катаны, суставы побелели, но в глазах промелькнуло нечто странное — не раздражение, не презрение, а что-то более глубокое. — Ты так легко говоришь о смерти, — голос Императора был тихим, но в нём чувствовалась опасность. — Но даже не знаешь, что это такое. Тэхён выдержал его взгляд. — Я знаю, — его голос был ровным, но в груди горело что-то болезненное. — Умереть — это не самое страшное. Гораздо хуже — быть никем. Чонгук чуть склонил голову, в глазах сверкнул холодный интерес. Он смотрел на омегу долго, слишком долго, и в этой тишине Тэхён ощутил, как напрягся воздух между ними. Альфа был высоким, темным, опасным. В его глазах светилось что-то хищное, оценивающее, но в то же время… непостижимое. — Никем? — повторил он тихо, будто пробуя это слово на вкус. Тэхён сжал кулаки. Грудь болезненно сжалась, но он не собирался отступать. — Да, — его голос больше не дрожал. — Когда тебя не замечают, когда ты пустое место — вот, что ждет меня и мою семью, если я вернусь. Чонгук понимал. Он понимал, о чем говорит этот дерзкий омега. Супругом может стать только девственный омега. Отослать его обратно - значит заявить на всю империю, что он опорочен. А вместе с ним и Дом, откуда он родом. Альфа чуть склонил голову, не сводя с него взгляда. Его пальцы прошлись по рукояти катаны, но меч он так и не вытащил. Взгляд омеги был прямым, вызывающим, и в груди альфы вдруг поднялось странное, едва уловимое чувство. Любопытство. Этот мальчишка был не таким, как он ожидал. Чонгук видел сотни омег, живущих под покровительством дворца, и ни один не посмел бы взглянуть на него вот так. С вызовом. С болью. С этим отчаянным огнём в глазах, который говорил больше, чем слова. Альфа смотрел на него, выжидая. Он был мастером в этой игре — в молчании, которое заставляло людей теряться, ломаться под грузом его взгляда. Но Тэхён не отвёл глаз. — Ты хочешь, чтобы я оставил тебя здесь? — голос Императора прозвучал спокойно, но в нём сквозила насмешка. — Да, — твёрдо ответил Тэхён. — Прошу вас. Я могу остаться в качестве слуги. Чонгук усмехнулся — коротко, безрадостно. — Слуги не разговаривают со мной так, как ты, — заметил он, сжимая рукоять. — Был бы ты слугой, давно был бы мертв. — Я умоляю, — на глазах омеги выступили слезы. Он сложил ладони вместе и, прижав их к груди, упал на колени. — Прошу, Ваше Величество, позвольте мне остаться здесь, хотя бы на время. Позвольте мне быть хотя бы слугой, — по щекам потекли теплые слёзы. — Я не стану мешать. Вы не услышите обо мне ни слова. Я обещаю, что вы меня даже не увидите, и как только я найду куда мне уйти, в тот же день я покину эти стены, словно меня здесь не было. — Тэхён сжал губы. Он ненавидел это чувство беспомощности. Ненавидел, что просит. Но что ещё ему оставалось? Возвращение — означало конец. Чонгук скользнул взглядом по нему ещё раз, задерживаясь на тонкой шее, прерывистом дыхании, дрожащих губах. Омега был красив. Всё так и привлекало альфу внутри. Легкий ветер доносил слегка усилившийся запах жасмина от тела Тэхёна. В первую встречу альфа не придал этому запаху значения, но сейчас тот казался ему слишком соблазнительным. Мужчина смотрел на него сверху вниз. Вся его осанка, манера держаться, даже то, как он моргнул — всё говорило о безразличии. Но в глазах мелькнуло нечто иное, едва уловимое. Тэхён опустил голову, но не в знак покорности. Скорее, потому что знал — если снова посмотрит в эти тёмные, пронизывающие глаза, то сломается. Чонгук медленно шагнул вперёд. Его тень накрыла Тэхёна. — Встань, — приказал он, не терпящим возражений тоном. Тэхён замер. — Встань, — повторил альфа, и в этот раз в голосе зазвучало что-то новое. Тэхён сглотнул. Веки дрожали от невыносимого жара слёз, но он подчинился. Поднялся, чувствуя, как слабость пронзает колени, и посмотрел на альфу. — Я позволю тебе остаться здесь. Но с наступлением первых холодов дворец превратится в пустынное место, все слуги и самураи покинут его, и тогда, куда ты пойдешь и что будешь делать — меня не волнует, — наконец сказал Император. Тэхён вздрогнул и слегка задрал голову повыше. Разница в росте была ощутима — альфа был выше на пол головы. — Слугой ты не будешь. — Чонгук чуть склонил голову, наблюдая за ним, будто ожидая реакции. Тэхён с трудом удержался, чтобы не зажмуриться, не сжаться в ожидании удара. — Тогда… кем мне быть? — Голос дрожал. Император чуть усмехнулся. — Ты останешься во дворце. Будешь жить по моим правилам. Возможно, когда-нибудь ты пригодишься мне. Возможно, даже в одну из бессонных ночей. Кто знает? — Что?... — растерявшись, тихо выдохнул омега. Непонимание сменилось осознанием. Он останется во дворце в качестве ойран? Чонгук смотрел на него так, словно взвешивал все возможные исходы. В его глазах застыла холодная, пугающая тишина — безжалостная, лишённая эмоций, как у хищника, который решает, стоит ли убивать свою жертву ради удовольствия, или просто отпустить умирать. — Ты будешь здесь до тех пор, пока я не решу, что с тобой делать, — продолжил он, и в голосе не дрогнула ни одна нотка. — И помни: ни шагу за пределы дворца без моего позволения. Голос был ровным, но в нём звучало что-то опасное, ледяное. Словно это решение не имело для него никакого значения. Как будто Тэхён был не человеком, а всего лишь проблемой, которую он решил оставить под контролем — на случай, если она когда-нибудь вновь потребует вмешательства. Чонгук стоял так близко, что Тэхён чувствовал тепло его тела, но этот жар был обманчивым — он не согревал, а обжигал. Альфа смотрел на него сверху вниз, в глазах не было ни намёка на теплоту. Только холодная власть и что-то... беспощадное. — Но… — Никаких «но». — Чонгук чуть склонил голову, в глазах сверкнуло предупреждение. — Ты сказал, что готов на всё, лишь бы не вернуться? Придётся доказать это. Омега сжал губы, но кивнул. — Как прикажете, — еле слышно выдохнул он, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Альфа окинул омегу взглядом в последний раз и, развернувшись, направился в сторону павильонов дворца. Его шаги были ровными, уверенными — в них звучала та холодная решимость, с которой правитель привык отдавать приказы, способные менять судьбы. — Привыкай к мысли, что твоя жизнь отныне больше тебе не принадлежит, — бросил он через плечо. Тэхён остался один. В холодной, пустой тишине, которая была ничуть не менее пугающей, чем взгляд Императора.

______

— Чонгук, на западе снова восстание, — спокойный голос Намджуна прошелся по помещению, нарушая утреннюю тишину. Император сидел за низким столом, пальцы слегка сжимали край керамической чаши с недопитым чаем. Его взгляд был прикован к карте, развернутой перед ним, но мысли витали где-то далеко. Слова Намджуна вырвали его из раздумий, заставив напряженно выдохнуть. — Снова? — глухо произнес Чонгук, не поднимая глаз. — Сколько раз за последние два месяца? — Это уже пятое восстание, — голос Намджуна был ровным, но в его тоне скользила тень беспокойства. — На этот раз волнения в провинции Хитати. Лидеры крестьян призывают к свержению власти, обвиняя двор в жадности и жестокости. Но… — Намджун слегка склонил голову, выражая уважение, — я сомневаюсь, что это только гнев народа. Чонгук наконец поднял глаза, его темные зрачки сузились, в них сверкнула опасность. — Ты думаешь, кто-то дергает за ниточки? — холодно спросил он, пристально вглядываясь в лицо советника. — Да, — кивнул Намджун. — Слишком много совпадений. Люди не восстают просто так, особенно после того, как ты снизил налоговую нагрузку на крестьян в этих регионах. Кто-то умело сеет раздор… И, похоже, этот «кто-то» знает, где и когда бить. — Подкуп, — тихо, почти с горечью, произнес Чонгук. — Кто-то тайно покупает лояльность народа… против меня. — И не только народа, — раздался новый голос, мягкий, но исполненный власти. Чонгук повернул голову и увидел, как Сокджин плавно вошел в покои. Его шаги были лёгкими, но в каждом движении сквозила уверенность. Он, как и Намджун, вырос в монастыре вместе с Чонгуком, но, в отличие от сурового и рассудительного Намджуна, Сокджин всегда был тем, кто видел больше, чем другие. Его умение читать людей было сродни искусству. — Сокджин… — Чонгук едва заметно кивнул, приглашая друга ближе. — Ты думаешь, они подкупили и кого-то из дворян? — голос Императора стал холоднее. — Я в этом уверен, — Сокджин склонился в знак почтения, но в его глазах отражалась тень тревоги. — Несколько даймё слишком молчаливы в последнее время. Они избегают аудиенций и не направляют своих людей для защиты границ, хотя это их обязанность. — Сокджин скользнул взглядом по карте, выискивая знакомые имена. — Клан Мироши… и, возможно, Икеда. Оба клана имеют достаточно влияния, чтобы расшатывать ситуацию изнутри. — Предатели, — процедил Чонгук сквозь зубы, сжимая кулаки. — Они не будут действовать открыто, пока не увидят, что ситуация выйдет из-под контроля, — продолжил Сокджин. — Но когда это произойдет… они нанесут удар в спину. Чонгук провел рукой по лицу, словно пытаясь смахнуть нарастающую ярость. Его плечи напряглись. — И что с Айнами? — резко сменил тему Император, но в голосе звучало явное напряжение. Лицо Намджуна помрачнело. — Они нарушили соглашение. Воины Айнов пересекли границы и напали на деревни на северных территориях. Несколько деревень сожжены, а их жители… — Намджун стиснул губы, прежде чем добавить: — Погибло более двух сотен. — Эти варвары… — шепотом выдохнул Чонгук, но в его голосе уже закипала ярость. — Мы заключили с ними мир. Дали им земли, позволили торговать, пообещали безопасность их народам. И они все равно идут войной? — Это не просто нападения, — тихо произнес Намджун, скользнув взглядом по карте. — Они словно… проверяют границы. Исследуют слабые места. — Готовятся к чему-то большему… — Чонгук медленно провел пальцем по краю карты, обозначая северные рубежи. — Это не совпадение, — тихо, но уверенно сказал Сокджин, присаживаясь рядом с Намджуном. — Кто-то стравливает нас с Айнами, используя их нападения как отвлекающий маневр. Пока мы сосредоточены на защите северных границ, восстания вспыхивают в других регионах. — Если это так… — Чонгук сжал челюсть, взгляд его стал тяжелым. — У нас враг куда более коварный, чем просто мятежники и дикие племена. Кто-то плетёт паутину вокруг трона. Сокджин кивнул, его лицо оставалось спокойным, но глаза выдавали тревогу. — И есть ещё кое-что, Чонгук, — голос Сокджина стал тише, но в его словах ощущалась тревога. — Мы с Намджуном… подозреваем, что кто-то из приближенных ко двору может быть замешан в этом. — Кто-то из дворца? — Чонгук замер, в глазах вспыхнуло недоверие и… боль. — Ты хочешь сказать… кто-то, кому я доверяю? — Именно это и настораживает, — глухо произнес Намджун. — Слишком много сведений утекло наружу. План обороны провинций, маршруты поставок… такие данные не могли попасть в чужие руки случайно. Кто-то из тех, кто имеет доступ к этим сведениям, предает вас, Ваше Величество. — Предатель в моем дворце… — Чонгук медленно выдохнул, но его пальцы сжались так, что ногти вонзились в ладони. — Кто? — Пока у нас нет имен, — признался Сокджин, склонив голову. — Но мы работаем над этим. Мы разослали шпионов среди приближённых, чтобы выяснить, кто передает информацию. Это вопрос времени. — Времени, которого у нас может не быть, — мрачно добавил Намджун. Чонгук поднялся с места, его взгляд был сосредоточен, губы сжаты в тонкую линию. — Мы должны найти того, кто все это устроил, — голос Императора был тихим, но в нем чувствовалась угроза. Чонгук отвернулся к окну, глядя в сторону восходящего солнца, которое освещало земли, за которые он был готов сражаться до последнего вздоха. — Они думают, что могут разорвать эту страну на части, — прошептал он, больше себе, чем советникам. — Но они не знают, что ждет их в ответ.

______

Следующим утром пришел смотритель Хикару. Прогулка по дворцу не заняла много времени — Тэхёну показали лишь те части, где не располагались покои Императора. Всё выглядело так, будто дворец дышал историей: высокие стены с изящными росписями, скромные, но изысканные цветочные орнаменты на панелях сёдзи, и воздух, пропитанный ароматом кедра. Наконец, подойдя к павильону, что большей частью фасада выходил на сад, Хикару и пара слуг, что сопровождали их, остановились. — Ваши новые покои. Приказ Императора, — коротко кивнул смотритель. У Тэхёна замерло дыхание. Новые покои. Покои были больше прежних и значительно богаче убраны. Омега не осмелился что-то спросить или сказать, лишь поклонился, показывая свою благодарность. Слуги распахнули сёдзи и склонили головы, позволяя омеге войти. Высокие потолки, просторные комнаты с мягкими татами, а за раздвижными сёдзи открывался вид на сад с прудом, где неспешно плавали разноцветные карпы. Запах тёплого кедра смешивался с лёгкими нотками трав, создавая удивительное чувство уюта. Это было… слишком. Чонгук дал понять всем обитателям дворца, что Тэхён — не просто гость. Этот жест был больше, чем забота. Это была молчаливая защита, предупреждение для всех: омега, прибывший во дворец, стоит выше, чем могли подумать. — Господин, — обратился Хикару уже без прежнего пренебрежения. Тэхён обернулся на голос, прервав свое любование открывшимся видом, — Через несколько минут слуги подадут ваш завтрак. Будут ли у вас пожелания? Омега замешкался. — Благодарю. Я… был бы рад небольшой чаше матти с тёплым молоком, если это возможно, — тихо произнёс он, опустив взгляд. Служанка, стоявшая чуть поодаль, едва заметно улыбнулась, а Хикару кивнул ей в знак согласия. — Располагайтесь в ваших покоях и ожидайте завтрак. Чуть позже слуги перенесут ваши вещи. Если вам что-то понадобится, — Хикару сделал лёгкий жест в сторону девушки, — прошу обращаться к Суми. Она в вашем распоряжении в любое время суток. Либо… ко мне, если вопрос окажется слишком сложным. — Благодарю. — Тэхён поклонился, едва удерживая дрожь в голосе. Слуги и смотритель поклонились в ответ и удалились, оставив его в одиночестве. Мысли не давали покоя. Что же такого сказал Император, что теперь с ним обращались с таким почтением? Даже в родном доме ему не уделяли столько внимания, сколько за последние минуты. Но ни роскошь, ни забота не могли облегчить тяжесть в душе. Дни тянулись медленно. Несмотря на новые покои и личных слуг, Тэхён оставался чужим. С ним никто не искал контакта, никто не пытался провести время. Все строго играли свои роли — и не более того. Пару раз Тэхён пытался выйти на прогулку по ночам в надежде увидеть Чонгука. Возможно, он смог бы о чём-то спросить, попытаться понять, что ждёт его дальше… Но Императора не было во дворце. Тэхён бросал зёрна риса в воду, и карпы сбивались в стайки, поднимаясь к поверхности, чтобы поймать лакомство. Они были его молчаливыми спутниками в одиночестве. С каждым днём рыбы всё быстрее приплывали к нему, будто узнавая того, кто приносил им угощение. И в этой тишине омега находил странное утешение. Но даже это не могло заглушить мысли. «Твоя жизнь больше не принадлежит тебе.» Слова Чонгука, сказанные в ту ночь, продолжали терзать его душу. Что это значило? Что должно было произойти? — Тяжёлый день, Господин? Голос был мягок и непринуждён, и прозвучал в тишине, как дыхание весеннего ветра. Тэхён вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял молодой воин в чёрных одеждах самурая. Высокий узел чёрных волос, твёрдый, но не лишённый тепла взгляд миндалевидных глаз и лёгкая, почти дерзкая улыбка на губах. Лицо его было удивительно благородным: мягкие черты с юношеским светом, и в то же время в этом человеке чувствовался отпечаток пройденных испытаний — как у меча, прошедшего много битв. — Простите… — Тэхён опустил взгляд, склонив голову, как подобает тому, кто не знает, перед кем стоит. — Мы не были представлены друг другу. — Ли Исао, — коротко ответствовал воин, склонив голову в знак вежливости. На его губах по-прежнему играла насмешливая улыбка. — Но здесь, во дворце, меня именуют... головной болью. — Головной болью, Господин? — Тэхён изумлённо приподнял брови. — Да, — Исао слегка пожал плечами, словно речь шла о чём-то обыденном. — Я склонен к своеволию и нарушению правил. А ещё, как говорит Намджун, слишком много шучу для того, кто должен быть суровым щитом Его Величества. На губах омеги впервые появилась тень улыбки. Она была застенчивой, но искренней. — А вы, господин…Я по прежнему не знаю с кем разговариваю, — В его голосе звучала лёгкая насмешка, но не было ни презрения, ни высокомерия. Скорее — озорной интерес. — Ким Тэхён, — тихо представился омега. — Так вы тот самый омега, которого совет прислал Императору в качестве супруга? — в голосе Исао прозвучала лёгкая насмешка, но без злобы. Тэхён мгновенно потупил взгляд и едва заметно кивнул. — Да… Исао прищурился, словно оценивая что-то, а потом неожиданно произнёс: — Когда Император узнал об этом… в тот день он рвал и метал. Но, признаться, я удивлён, что вы всё ещё здесь, а не отправлены обратно в столицу. Омега осмелился задать вопрос, что давно мучил его сердце: — Верно ли то, что говорят… Что Император убивает своих супругов в первую брачную ночь?.. Исао вдруг рассмеялся — открыто и неожиданно искренне. Смех не был насмешкой, скорее — облегчением. — Что? Чонгук-сама? — смех был неожиданно искренним, но тут же утих, когда самурай заметил, как серьёзен был омега. — Нет. Он никогда не был в браке. Вы… первый омега, кого прислали сюда в качестве супруга. Тэхён замер. — Первый?... — едва слышно прошептал он, ощущая, как в груди сжалось что-то тёплое и тревожное одновременно. — Но… — неуверенно продолжил омега, — А как же все слухи, что ходят вокруг Императора? Что он жесток, любит пытать и убивать? — Вы… — самурай покачал головой, — Вы верите во всё это? У нашего Императора есть серьезные враги, и это они распускают такие слухи. Но смею вас заверить, что Император за всю жизнь не убил ни одного невиновного. До вас двор три раза выбирал супруга для Императора, но ни одного мы так не увидели во дворце. Исао тяжело вздохнул и покачал головой. — Слухи подобны теням: они растут в темноте и пугают тех, кто не видел истины. Врагов у Императора много. И каждый из них сеет страх в сердцах народа. Но Император… он не проливал кровь без вины. Он суров — но справедлив. Он помолчал, а затем добавил, тише: — Те, кто умерли по его приказу, не были безгрешны. В этот момент за спиной раздался голос: — Господин Исао. Оба обернулись. В проёме стоял Хикару, склонившись в глубоком поклоне. — Его Величество прибыл во дворец и ожидает вас в зале совета. Намджун-доно и Сокджин-доно тоже уже прибыли. — Благодарю, Хикару, — ответил Исао, слегка кивнув. — Передай Императору, что я уже иду. Старший смотритель бросил последний внимательный взгляд на Тэхёна и молча удалился. — Простите меня, Тэхён-сама, — мягко произнёс Исао, вновь поклонившись. — Обязанности требуют моего присутствия. Но я рад был этой беседе. Вы редкий собеседник в этом дворце. — Спасибо за приятную беседу, господин, — с лёгкой, почти застенчивой улыбкой ответил Тэхён, склонившись в поклоне. Исао развернулся, шаги его были лёгкими и решительными. А Тэхён остался один — с сердцем, переполненным новым знанием… и тревожными, невысказанными вопросами, что не давали ему покоя.

_____

Прошло несколько недель с того дня, как Тэхён впервые встретил Ли Исао. Дворец, который казался холодным и чужим, постепенно начал обретать тепло в присутствии этого самурая. Исао не был похож на остальных — он не говорил с Тэхёном, как с кем-то, кого нужно жалеть или избегать. В его глазах омега видел не жалость, а живой интерес. И эти встречи стали происходить всё чаще. Тэхён то и дело замечал, как его шаги ведут к пруду, где лениво двигались карпы под гладью воды, или к садам, где красные клёны отбрасывали тени на белую гальку дорожек. Там он зачастую встречал Исао. Поначалу их беседы были коротки — не более, чем обмен приветствиями, вежливо-отстранёнными, как того требовал дворцовый этикет. Но с каждым днём Исао становился ближе — не в теле, но в духе. Он говорил о своих странствиях, о ветрах северных провинций, о горах, в которых звенит тишина. И Тэхён, сам не замечая того, начинал отвечать — голосом чуть тише шороха листвы, словами, будто вырванными из глубины души. С ним он мог говорить. Без опаски. Без страха. Он уже не чувствовал себя пленником дворца или чужаком. Иногда они смеялись, а иногда — просто молчали, наслаждаясь тишиной, которая была приятнее любых слов. — Вы стали улыбаться чаще, Тэхён-сама, — как-то заметил Исао, разглядывая его задумчивый профиль. — Разве? — омега смущённо опустил глаза. — Да. И это вам очень идёт, — голос самурая был тёплым. Тэхён чувствовал, как его сердце начинало биться быстрее. Он не осмеливался назвать это чем-то большим, чем приятное общение. Но тёплота, которая разливалась в его груди при каждом взгляде Исао, была слишком яркой, чтобы её игнорировать. Чонгук долгое время был занят делами Империи. После долгих дней в столице, встреч с советниками и решения государственных вопросов, Император вернулся в свой летний дворец, изнывая от усталости. В голове роились мысли о будущем страны, но почему-то последние дни он всё чаще вспоминал Тэхёна. И когда он вернулся — что-то изменилось. Одним из вечеров, после горячих источников, Чонгук, решив прогуляться перед сном, медленно шёл вдоль пруда, наслаждаясь прохладным воздухом. Но, приближаясь к тенистому уголку сада, он услышал голоса. — Тэхён-сама… — голос Исао был мягким и чуть приглушённым. — Вы выглядите гораздо спокойнее в последнее время. Омега тихо улыбнулся, кидая в пруд горсть зерна. — Эти прогулки… и ваша компания. Мне становится легче. Чонгук остановился в тени клёна и прислушался. — Рядом с прудом всегда так тихо, — продолжил Исао, — Будто время замирает. — Я люблю эту тишину, — Тэхён взглянул на воду, где карпы лениво кружили у поверхности. — Она успокаивает. — Хорошо, что вы нашли здесь что-то, что приносит вам покой, — Исао говорил с лёгкой улыбкой в голосе. Ничего предосудительного. Ни прикосновений, ни дерзких слов. Всё — в рамках дозволенного. Но этого было достаточно. Достаточно, чтобы ледяное раздражение охватило грудь. Чтобы пальцы непроизвольно сжались, будто рукоять катаны снова была в ладони. Он хотел прервать их. Вмешаться. Отнять. Тэхён… и Исао? Гнев был тихим. Тлеющим. Опасным. Он вспоминал, как впервые увидел этого юношу — сломленного, но не покорённого. С глазами, в которых ещё бушевал ветер свободы. Он захотел, чтобы этот омега принадлежал ему. Был его. Им хотелось обладать. Его хотелось приручить. Он принадлежал Императору. И теперь — он смеет улыбаться другому? Чонгук развернулся и ушёл, ни слова не произнеся. Словно не слышал. Словно не знал.

______

Павильон с бамбуковыми ставнями, утро Ветер гудел в пустых коридорах дворца. Лёгкий запах рисовой бумаги, свежего чая и холодного оружия. Исао стоял на коленях, слегка опустив голову в знак уважения. Его катана лежала у края татами — как и положено. Чонгук, в тёмном кимоно, сидел на возвышении. В руках он держал чашу с зелёным чаем, но к губам так и не поднёс. — Ты хочешь мне что-то рассказать, Исао? — его голос был спокоен, почти вежлив. Но даже в этом спокойствии таилась опасность. — Нет, Ваше Величество. Если только вы не желаете услышать, — ответ был уважительным, как и положено воину. Чонгук медленно поднял взгляд. Его глаза — спокойные, но острые, как лезвие меча. — Ты ведь давно служишь мне. Дольше, чем кто-либо из тех, кто сейчас жив. — Это честь для меня. — И всё же ты ведёшь разговоры в саду. С омегой, которого я лично оставил при дворце. Без спроса. Часто. Долго. Пауза. Исао не опустил глаз. Он знал — это проверка. — Я не пересек черту, Ваше Величество. Я всего лишь... слушал. Иногда человеку нужно, чтобы его кто-то слышал. — А тебе? — Чонгук чуть наклонил голову. — Тебе нужно, чтобы он говорил с тобой? — Мне нужно лишь служить вам. Ответ был выверен, идеален. Но и в нём звучало то, что Император уловил мгновенно. Что-то личное. Чонгук сделал глоток чая. Спокойно. Молча. Затем поставил чашу обратно. — Омега, которого я принял под свою защиту, — начал он, не глядя на Исао, — может показаться слабым. Но он не глуп. Он умеет быть... убедительным. — Я никогда не поддамся влиянию, которое может навредить вам, — твёрдо ответил самурай. — Мои чувства — под контролем. Это было признание. Аккуратное, но отчётливое. Чонгук усмехнулся краешком губ. — Контроль — хорошая вещь. Особенно когда речь идёт о желаниях. И о долге. Главное — не перепутать, что из этого важнее. Пауза. Напряжение между ними стало почти ощутимым. — Я надеюсь, ты не забыл, Исао, что ты присягнул на верность Императору. А не его омеге. Ты пообещал быть моим оружием. Я считаю тебя почти своим братом. Не заставляй меня забыть об этом. Не заставляй меня пожалеть, что когда-то ты стал названным братом. Голос был по-прежнему спокоен. Но в нём появилась тень стали. Исао опустил голову. — Я помню. И никогда не забуду. Чонгук кивнул. — Тогда мы друг друга поняли. Он встал. Бесшумно. Словно тень. Подошёл ближе, и, остановившись напротив, посмотрел на Исао сверху вниз. — Ты всё ещё мой человек, Исао. Но я должен знать, не станешь ли ты моей слабостью. Молчание. Потом: — Я стану вашей защитой. Чонгук медленно развернулся и вышел. Его шаги были лёгкими, как у хищника, уходящего обратно в сумрак. А Исао остался стоять на коленях. С прямой спиной. С остывающим в груди ответом, который он не позволил себе озвучить. "А если моя защита — это тоже слабость?"

______

Вечер того же дня Солнце, спрятавшись за гору, окончательно погрузило дворец во мрак ночи. Высокая яркая луна и миллионы звезд — вот, что было теперь на небосклоне. Тэхён сидел в своих покоях, где свет свечей тянулся длинными тенями по стенам. Он старался не думать о том, что же ему делать. Почти месяц пролетел перед его глазами, а он так и ничего не решил, куда ему идти и что делать. Всё казалось невозможным: его положение, Император, которого он видел только единожды после последнего их разговора. Неопределённость его съедала. Его пальцы скользили по мягкой ткани одежды, когда вдруг в дверь тихо постучали. — Господин, — за дверьми раздался голос Хикару. Омега встал и, поправив свои одежды, тихо подошел и распахнул сёдзи. — Господин, — смотритель поклонился, — Вас зовет Император. Тэхён замер, услышав слова Хикару. — Император… зовёт меня? — голос омеги дрогнул, но он быстро взял себя в руки, склонив голову. — Да, господин. Он ждёт вас в своих покоях, — ответил Хикару ровным тоном, но во взгляде слуги промелькнуло нечто… тревожное. Тэхён почувствовал, как сердце застучало быстрее. В груди родился страх, смешанный с неясной тревогой. С тех пор, как они виделись в последний раз, Император держался в стороне, а теперь… вдруг потребовал его присутствия. — Я… понял, — прошептал омега, склонив голову и выйдя в коридор. Путь до покоев Императора был коротким, но каждый шаг отдавался тяжестью в груди. В голове Тэхёна роились мысли: почему Чонгук позвал его? Что он хочет от него после столь долгого молчания? Когда они подошли к массивным дверям, Хикару остановился и склонился в поклоне. — Император ждёт внутри, господин. Тэхён кивнул и, тяжело сглотнув, шагнул внутрь. Тёплый свет свечей заливал просторную комнату. В воздухе витал лёгкий запах сакэ. Император сидел у низкого столика, слегка откинувшись назад. Его длинные волосы, распущенные и чуть взъерошенные, обрамляли лицо, а глаза… Глаза Чонгука были затуманены. На столе стоял кувшин с сакэ, почти наполовину пустой. В руках была маленькая тонкая фарфоровая чаша, но он не пил — просто медленно водил пальцем по краю. — Ты пришёл… — голос Чонгука был хриплым и низким. Тэхён шагнул вперёд, склонив голову, не осмелившись поднять взгляд. — Вы звали меня, Ваше Величество… Тишина затянулась. — Подойди, — раздался тихий приказ. Омега медленно приблизился. Сердце стучало в ушах так громко, что казалось, этот звук может услышать каждый. Когда он оказался рядом, Чонгук поднял глаза. В его взгляде было что-то… чужое. Холодное и тёмное. — Что в моих словах о том, что ты и твоя жизнь теперь принадлежат мне, было непонятно? — голос Императора был тихим, но в этой тишине скрывалась опасность. Омега вздрогнул, но не нашёл в себе сил ответить. Чонгук слегка улыбнулся. Это была не улыбка уважения или заинтересованности — это была насмешка. Ему нравилось рождать в других страх. Он поднялся и сделал шаг вперёд, а затем ещё один. Тэхён почувствовал, как пространство между ними сжимается, как если бы воздух стал гуще. — Ты принадлежишь мне. А это значит, что ты не можешь общаться с другими альфами. Тэхён широко распахнул глаза, потрясённый столь неожиданными словами. Он пытался что-то сказать, но слова застряли в горле. — Ваше Величество… — Молчи, — холодно оборвал его Чонгук, прежде чем резко схватить омегу за подбородок и заставить поднять голову. Его пальцы были крепкими, почти болезненно сжимающими нежную кожу. Тэхён вздрогнул от близости, от резкого запаха сакэ, смешанного с ароматом кедра. Император был пьян… но даже так его движения оставались точными и контролируемыми. — Ты осмеливаешься искать утешение у другого? — он почти шептал, но от этого голоса по спине омеги пробежал холодок. — Или тебе нравится, когда к тебе проявляют внимание?

Ghostly Kisses - Сlay

Тэхён открыл рот, чтобы ответить, но Чонгук не дал ему этого сделать. Он грубо потянул его лицо к себе, и прежде чем Тэхён успел что-то осознать, губы Императора были на его губах. Насильственный, жгучий поцелуй, словно удар молнии, вырвался из него, и всё внутри Тэхёна замерло.

Что, если я последую за тобой вниз,

Вниз, по твоему пути?

Он попытался оттолкнуть альфу, но крепкие руки удерживали его, не давая возможности для сопротивления. Император был силён, его тело было твёрдое, как камень, а его губы — жестоки, не дающие даже малейшего шанса на свободу. Он целовал Тэхёна с такой страстью, что у того закружилась голова. Внутри бушевали чувства, которые он не мог контролировать — от ужаса до странной боли, от желания вырваться до того странного, болезненного ощущения, что его желание как-то перекрыло его собственную свободу. Тэхён почувствовал, как его тело отказывается подчиняться, как будто что-то внутри него протестовало, но он не мог остановить этот момент. Чонгук целовал его с такой силой, что омега едва дышал, а его губы были прижаты так сильно, что казались разорванными.

Что, если я последую за тобой вниз,

В глину,

И понесу твою тяжесть?

Мне кажется, что я вижу сон,

Но я полностью проснулcя.

Подхватив его на руки, Чонгук прошел вглубь и бросил омегу на кровать. Он продолжал терзать губы поцелуем, а коленом настойчиво раздвинул ноги, разместившись между. Слёзы продолжали скатываться по щекам Тэхёна, но он не мог их остановить, как бы не пытался. Он пытался спрятать свою боль, но каждое прикосновение Чонгука, каждое его движение, как ядовитый шип, погружалось глубже в его душу. Губы спустились на шею, и Император утонул в сладком запахе жасмина. После встречи с омегой, этот запах ассоциировался теперь только с Тэхёном и его карамельными глазами. Этот покорный, но дерзкий омега рождал новые и незнакомые желания. Если до этого Чонгук хотел отослать его, стереть и больше никогда не видеть, то сейчас — привязать к себе как можно сильнее. Тэхён, зажмурив глаза, отвернул голову в сторону и мысленно молился богам, чтобы этот кошмар скорее закончился. Но пока небеса его не слышали. Альфа сжал тонкую талию рукой и спустился еще ниже, покусывая шею в районе ключиц, желая получить хоть какую-то реакцию на свои действия. Но ее не последовало. Омега лежал, сжав кулаки, зажмурив глаза, и просто терпел ненавистные прикосновения. Запах альфы усилился, и в этот момент Тэхен понял, чем тот пах — кедром. Среди кедровых лесов запах Чонгука растворялся и не чувствовался. Император резко остановился. Подняв свои черные глаза к порозовевшему лицу, по которому так и струились солёные дорожки слез, он замер. — Вон, — голос словно сталь разрезал пространство.

Я вижу глаза ребенка,

Кажется, им есть что сказать,

Но, возможно, это ничего не значит.

Тэхён, дёрнувшись, открыл глаза и посмотрел заплаканным, загнанным взглядом на альфу. В ответ смотрела пара черных бездонных глаз, полных желания. Таким взглядом можно было убивать. Пара мгновений понадобилась омеге, чтобы прийти в себя, а после дрожащими руками оттолкнуть альфу и, встав, выбежать из покоев. Как добрался до своего павильона, Тэхён не помнит. Глаза застилали слезы, а тело тряслось от страха. Заперев сёдзи, он упал лицом на постель и завыл в подушку. Омега проплакал до утра. После ухода Тэхёна альфа осушил графин практически до дна и приказал привести одну из ойран. Девушка умелыми движениями губ помогла снять возбуждение, что охватило тело от близости омеги. Но продолжения не последовало. Чонгук предпочел ночь провести в одиночестве.

Мне страшно, когда я просыпаюсь, мне страшно, когда я просыпаюсь

Мне страшно, когда я просыпаюсь, мне страшно, когда я просыпаюсь

Первые лучи солнца едва пробились сквозь тонкие бумажные стены сёдзи, окрашивая комнату в бледно-золотистый свет. Но в покоях Тэхёна царила тишина, наполненная тяжёлым дыханием и сдавленными всхлипами. Омега лежал, свернувшись клубком, на постели, сжимая в руках уголок шёлкового покрывала. Его тело дрожало, а глаза, опухшие от слёз, смотрели в пустоту. Он не спал. Не смыкал глаз ни на мгновение. Ночь была долгой… слишком долгой.

Что, если я теперь привязан к твоему миру,

Обречен остаться?

Каждый раз, как только веки закрывались, перед глазами всплывал образ Чонгука — его холодный, затуманенный взгляд, запах сакэ и кедра, тяжёлый вес его тела, и эти губы, оставляющие болезненные следы на коже. Тэхён сжимал губы, чтобы не разрыдаться снова, но предательские слёзы всё равно катились по щекам. Сердце сжималось от боли, а в голове эхом отражались слова Императора. Ты принадлежишь мне… Омега чувствовал, как этот голос, словно цепи, сковывал его душу, не давая дышать. Он пытался забыть, но чем больше старался, тем сильнее воспоминания пронзали его разум. Тэхён сжал кулаки, вцепившись в ткань так сильно, что костяшки побелели. Он чувствовал себя опустошённым. Как будто все силы покинули его тело.

Смотреть сквозь глаза ребенка,

Если бы только было что сказать,

Но все еще нечего сказать.

Когда первые лучи солнца коснулись его лица, он наконец сел на постели. В глазах стояла пустота, а внутри бушевал ураган из боли, страха и… стыда. — Господин… — это был голос Хикару, что послышался сквозь сёдзи. — Войдите, — голос Тэхёна был едва слышен, но слуга услышал и скользнул внутрь с поклоном. Хикару внимательно посмотрел на омегу, его взгляд задержался на заплаканных глазах и напряжённой линии губ. Он ничего не сказал, но Тэхён чувствовал в его молчании сочувствие. — Его Величество велел принести вам тёплой воды и свежую одежду, — тихо произнёс Хикару, избегая взгляда омеги. На подносе стоял кувшин с горячей водой и стопка чистой одежды из тончайшего шёлка. Тэхён сжал губы, пытаясь сдержать нахлынувшие эмоции. Хикару, медленно опустив поднос, опустился рядом, сев на колени. Несколько мгновений он молчал, не смея нарушить хрупкую тишину. — Господин Тэхён, — наконец сказал он, — прошу простить мою дерзость… Но мне довелось видеть многое. И я смею утверждать: Его Величество — не человек, что легко даёт волю чувствам. Если он позволил себе проявить к вам… резкость, — он подбирал слова осторожно, — значит, в его сердце бушует нечто, что он не умеет назвать. — Я… не понимаю… почему всё происходит так? — голос омеги дрожал. Хикару отвёл взгляд, затем медленно кивнул, будто взвешивая то, что хотел сказать. — Полагаю, ваша близость с Ли Исао-сама… породила сомнения в сердце Его Величества. Сомнения, подобные капле чернил в чаше с чаем — они мутят рассудок, даже если истина чиста. — Но… между мной и Исао-сама не было ничего предосудительного! Я никогда даже не… — Я верю вам, Господин, — перебил Хикару с поклоном. — Но вы — лицо Императора. И в глазах двора, и в глазах самого Тэнно, — он позволил себе использовать древнее титулование, — достаточно лишь тени мысли, чтобы вспыхнуло пламя. Тэхён опустил взгляд. Его голос стал почти неслышным. — Но… я ведь не его супруг. Он сам сказал, что этого никогда не случится. Я… просто гость во дворце. Он позволил мне остаться… на время. Хикару долго молчал. Затем, склонив голову чуть ниже, проговорил: — Если бы Его Величество действительно не видел в вас будущего, господин, вы бы уже покинули эти стены. Здесь ничто не бывает «на время». Лишь то, что Император желает сохранить — остаётся при нём. Эти слова пронзили омегу, будто острое лезвие. Он судорожно вдохнул, не в силах найти ответа. Хикару смотрел на него с вниманием, в котором читалась и печаль, и опыт. Он говорил тихо, но уверенно: — Слова — лишь лёгкий ветер в бамбуковой роще. Но поступки Императора — как высеченные в камне иероглифы. Не пренебрегайте ими. И не позволяйте страданиям омрачить вас. Поднимите лицо к новому дню, Господин, — с достоинством, что подобает тому, кто дорог самому Тэнно. Он опустил голову в знак уважения. — Я прошу вас об одолжении, что наш с вами маленький разговор останется в тайне. Я попрошу Суми прийти и помочь вам одеться. Позже подадут утреннюю трапезу. Я велю приготовить для вас маття с горячими сливками. Это укрепит дух. Тэхён прижал руки к груди, кивнув с благодарностью, сквозь слёзы даруя Хикару слабую, но искреннюю улыбку. — Благодарю… Тот поднялся в молчании и, поклонившись, скользнул за сёдзи, оставив омегу в тишине — но уже не той, от которой сердце сжимается. В этой тишине уже жило нечто другое. Ожидание.