The Wind Turns Cold

Balmorhea- Remembrance

Ночь была тихой. Давящей. Как будто сама тьма затаила дыхание, следя за каждым движением. Маленький Чонгук стоял босиком на каменных плитах внутреннего двора. Плиты были влажные от прошедшего дождя и прохладные. Было холодно, но он не дрожал, лишь слишком сильно сжимал челюсть, чтобы не позволить себе слабость. На нём было лёгкое тёмное кимоно, слишком большое для его маленькой фигуры, и пояс, завязанный слишком туго — так, как делал отец. Перед ним стоял мужчина, на коленях, с заломленными за спину руками и опущенной головой. Лицо залито пылью, кровью и следами побоев. Он ничего не говорил, только тяжело дышал. На висках — пот и страх. А за спиной — тень. Отец. Император Сейдзи. Высокий, как каменная статуя, в чёрных одеждах, с безупречно зачёсанными волосами и глазами, в которых не было ни тени сомнения. Он был величественным и беспощадным правителем, чья слава о жестокости и стремлении к абсолютной власти разнеслась по всей Империи. Его армия была сильна, его законы неумолимы, а враги боялись его даже больше, чем смерть. Однако за этим строгим и властным обликом скрывалась большая уязвимость — Сейдзи был одержим идеей не допустить ни малейшей слабости и угрозы его власти. Он устранял каждого, кто мог составить конкуренцию, и в его глазах не было места состраданию. — Он предал свой народ, — произнёс отец, словно читая приговор. — Предал меня. Предал тебя, Чонгук, — отец искусно сделал акцент на этой фразе. — Он продал военные сведения южным кланам. Мальчик молчал. Он не знал, что сказать. Он не знал даже, как дышать. Император опустил руку, и вложил в руку ребёнка катану. Миниатюрная копия смертоносного оружия, но из самой настоящей стали и с гравировкой их рода. Подарок… но не для украшения. — Ты — мой сын. Наследник трона. Император должен уметь видеть слабость. И наказывать за неё. Это урок, который ты должен усвоить. — Но… — прошептал Чонгук, взгляд неотрывно следил за лезвием. — Он… — Сострадание делает человека слабым. Сострадание делает Императора глупцом. Цена сострадания таких, как мы, Чонгук — смерть. Она слишком высока, чтобы её платить. Отец повернулся к нему, подошёл, встал рядом, наклонился и прошептал прямо в ухо: — Или ты убьёшь его, или ты больше не мой сын. Выбор за тобой, Чонгук. Маленькие пальчики сжали рукоять. Она была скользкой от росы. Или от пота. Или от страха, который ребёнок даже не мог понять. Он поднял меч, дрожа. Мужчина поднял глаза — в них не было злобы. Только принятие. И — поразительно — сострадание. — Простите, — прошептал маленький Чонгук. Удар. Он не помнил, как это сделал. Только всплеск — не воды, а крови. Крик — короткий. Потом — тишина. Камни под ногами стали красными. Одежда покрылась мелкими каплями крови. Катана выпала из рук, упав со звоном на каменный пол. А отец молча стоял, глядя на сына с гордостью. — Ты поступил как достойный наследник. Не бойся тьмы в себе. С нею рождаются все Императоры. Маленький Чонгук стоял, смотря на мёртвое тело, на свои руки, испачканные в крови. Он вдруг понял, что никогда больше не сможет быть ребёнком. Не после этого. Альфа проснулся с резким вдохом, как будто вынырнул из-под воды. Комната утопала в предрассветной синеве. Чонгук посмотрел на свои руки. Всё было чисто. Но ощущение — будто кровь всё ещё там. Он сел и опёрся локтями на колени, прикрыв лицо ладонями. Та сцена неизменно, на протяжении многих лет, преследовала его во снах. Она не отпускала, напоминая, каким монстром он был или благодаря кому им стал. Ему было всего девять, но отца это не заботило. Прошло шестнадцать лет, но он так и не знал, что страшнее: что он тогда не заплакал… или что до сих пор гордость отца жила в нём. ______ Ghostly Kisses - Roses Сад Императорского дворца был окутан тонким сладким ароматом цветущей сливы. Весна, вступая в свои полные права, окрашивала ветви в нежные розовые и белые тона, а праздничные фонарики, развешанные по аллеям, мерцали, как звёзды в ночном небе. Слуги, в аккуратно выстроенной процессии, благородно сновали между павильонами, украшая фасады шёлковыми лентами всевозможных оттенков, готовясь к грандиозной церемонии весны. Где-то на заднем дворе звучал звонкий смех танцовщиц, отрабатывающих свои выступления, а мягкий стук барабанов задавал ритм подготовки. С каждым днем, казалось, некогда пустынный дворец оживал, наполняясь новыми голосами и звуками. В воздухе витал запах рисовой муки, свежих лепестков, благовоний и утреннего чая — всё это перемешивалось с ароматом древних древесных смол. На территории оставались лишь наиболее высокопоставленные, а остальные чиновники и придворные осели в окрестных деревушках неподалёку от океана, оставляя дворец в центре имперской жизни. Но всё это — на фоне. Главное происходило тише. Глубже. Чонгук стоял на террасе одного из высоких павильонов, скрытый от взглядов полупрозрачной занавесью, и смотрел вниз, в сад, где медленно прогуливался Тэхён. Бегу быстро, задыхаюсь Вызовов больше, чем моих собственных ответов Откуда или когда, я не знаю В надежде встретить тебя где-нибудь там Я трачу всю свою волю Омега был одет в светлое, почти белоснежное кимоно, расшитое нежными цветами сакуры, а на его плечах лежал лёгкий плащ цвета холодного нефрита. Суми по велению главного смотрителя Хикару теперь тщательно следила за омегой, подбирая и распоряжаясь одеждами. Волосы были прибраны, и лишь тонкие пряди падали на лоб. Он шёл неспешно, плавно, словно стараясь не нарушить весеннюю гармонию сада. Лицо омеги оставалось спокойным, даже отрешённым, но в этом спокойствии теперь жила сила — словно он нашёл в себе точку опоры. Слуги, проходя мимо, кланялись с особым уважением. Они не смотрели прямо — но и не прятали взгляда с прежним тревожным сочувствием. В Тэхёне чувствовалось нечто новое. Ровное дыхание, твёрдая осанка, спокойный взгляд. Он больше не выглядел потерянным. Хикару, проходя мимо, бросил на него взгляд. Короткий, проверяющий. И в следующую секунду чуть заметно кивнул. Тэхён заметил — и ответил лёгким, почти невидимым движением подбородка. Он начал вести себя иначе. Не беспокойся, родной Я брожу все свои годы Это путешествие не мое Время не на нашей стороне Больше не прятал взгляд, проходя мимо охраны. Омега вновь стал появляться в саду — дольше обычного. Сидел под деревьями, читал свитки или просто наблюдал за птицами. Иногда к нему подходили молодые придворные девушки или жёны военачальников с учтивыми приветствиями, и он отвечал им — с вежливостью, как подобает достойному омеге во дворце Императора. Но главной переменой было то, как он смотрел на сам дворец. Он больше не выглядел в нём чужим. Он двигался по его коридорам, как человек, что принимает свою судьбу — не как приговор, а как путь. Он ещё не простил. Ещё не исцелился. Но он стоял. А это уже значило многое. Теперь Тэхён учился быть частью этого мира по своим правилам. Тихо. С достоинством. С внутренним стержнем, который невозможно сломать — только расплавить временем. А в это время слуги украшали внутренние залы тонкими бумажными фонариками. В кухнях стряпали сладкие рисовые лепешки с бобовой пастой, добавляя в них немного лепестков сакуры. Во дворе репетировали танец журавля. Церемония Весны приближалась. Император продолжал смотреть на омегу, не отрываясь, а губы его были сжаты в тонкую линию. Что-то в груди болезненно отдавалось от этого спокойного образа, медленно растворяющегося среди ветвей цветущих деревьев. — Все серьезнее, чем мы предполагали, — раздался голос за спиной. Чонгук не обернулся. Он знал, кому принадлежал этот голос. — Что вы узнали? — отрывисто спросил он. Сокджин и Намджун стояли чуть позади, на краю зала, чтобы не мешать Императору созерцать сад. Сокджин, как всегда, держался сдержанно, его пальцы едва заметно перебирали рукав кимоно, а Намджун заговорил: — Мы нашли следы писем, отправленных из столицы в южные провинции. Сначала они казались обычными сообщениями, но подписи… — он достал свиток. — Некоторые из них подделаны. Печати не соответствуют императорской канцелярии. Их содержание подстрекает к «самостоятельным решениям», намекая, что власть в столице ослабла. — Но письма шли от имени Императора, — добавил Сокджин, подавая другой документ. — Или, как минимум, от его ближайших советников. Чонгук наконец обернулся, глаза сузились. — Кто это мог быть? Намджун покачал головой. — Мы не уверены. Но один из писцов пропал неделю назад. Его след теряется в порту Киусю. Есть основания полагать, что он выехал в сопровождении людей из клана Ямада. — Ямада… — Чонгук произнёс имя, как яд. Сокджин сделал шаг ближе. — Пока ещё рано делать выводы. Но если след верный — это значит, что кто-то давно готовит почву для подрыва твоей власти. Они действуют изнутри. Лишь Сокджину и Намджуну было позволено говорить в такой манере с Императором. Чонгуку молчал, затем вновь перевёл взгляд в сторону сада. Тэхён в этот момент остановился, подняв голову, как будто почувствовал, что за ним наблюдают. Но взгляд его не поднялся к павильону, а задержался на цветке, упавшем на землю. Он осторожно нагнулся, поднял его, и, прижав к губам, вновь пошёл дальше. Чонгук только продолжал смотреть в сторону сада — туда, где среди распускающихся цветов, между зарождающейся весной и ветром перемен, шаг за шагом уходил омега, чьё присутствие раздирало его сердце.

_____

Небо над дворцом светилось прозрачной голубизной, а лёгкий ветер качал красные и белые фонарики, натянутые между колоннами. Весна вступила в полную силу, и сад, окружавший павильоны, пестрел цветами, будто сама природа решила воздать Императору почести. Чонгук, облачённый в торжественное тёмно-зеленое кимоно с золотыми узорами и высоким воротом, стоял в тени центрального павильона, нечитаемым взглядом смотря куда-то вдаль. Последние события и новости о заговоре терзали его душу и ум. Рядом с ним — Намджун и Сокджин, одетые строго, но с достоинством. Хикару, молчаливый и внимательный, держался чуть поодаль, за его спиной стоял Исао, выпрямленный, как меч, только глаза, быстрые и внимательные, всё время метались — ищущий взгляд, беспокойный. Шум шагов по гравию вывел альфу из мыслей. Повернув голову в сторону его источника он увидел Тэхёна. Омега был будто из другого мира — в кимоно цвета светлой зеленоватой дымки с вышивкой павлинов и ветвей сакуры. Волосы собраны в сложную причёску, украшенную тонкими золотыми булавками. Он был бледен, но спокоен, глаза не искали никого. Взгляд был направлен вперёд, чуть рассеянно, с холодной, безупречной вежливостью на лице. Чонгук молча наблюдал за ним, как за движением воды в горной реке: будто ничего особенного, но сердце не давало покоя. Он заметил, как Тэхён, проходя мимо, не задержал взгляда на Исао. Исао, впрочем, улыбнулся — немного слишком спокойно, немного слишком ярко. Хикару смотрел на омегу, словно отец смотрит на своего ребёнка. Кимоно Тэхёна идеально гармонировало с одеждами Императора, рождая немую, но громкую связь. Суми и пара других служанок шли тихо позади омеги, молча сопровождая и охраняя его. Подойдя к павильону, Тэхён склонился в глубоком, полном уважения поклоне. Через секунды он медленно поднялся, и его взгляд, вновь опустившийся, едва коснулся альфы, что, несмотря на свою невидимую строгость, внимательно наблюдал за каждым его движением. Омега не мог не заметить этого взгляда, хотя и старался оставаться внешне спокойным. Чонгук, со своим неизменным холодом и властью, казался ему все таким же недостижимым, но в его глазах была тень чего-то нового — не то интереса, не то неприязни. Омега не знал, что это значит, но чувствовал, как что-то меняется в их молчаливом взаимодействии. Чонгук молча кивнул и обернулся. — Можем выдвигаться. Приближённые, слуги поклонились и стали удаляться в сторону приготовленных лошадей у ворот дворца. Постепенно Чонгук и Тэхён остались одни. Альфа подошёл ближе к омеге. — На Церемонии в Храме будут новые для тебя люди, — Чонгук говорил спокойно, но в его голосе слышалась чёткая строгость, присущая тем, кто привык, чтобы их слушали. — Никто из них не осведомлён о твоём положении. Так и должно быть. Тэхён молча поднял взгляд, стараясь не выдать лёгкой тревоги, пробежавшей по телу. Он не был уверен, о чём именно говорит Император, но чувствовал, что за словами скрывается нечто большее, чем просто предостережение. — Никто не знает, как выглядит названный жених Императора, поэтому сегодня ты будешь представляться как дальний родственник Намджуна — моего советника, что стоял справа, — продолжил Чонгук. — Для всех — ты гость в этом дворце, приехавший на празднование Весны. Тэхён чуть нахмурился. Не от недовольства — скорее от непонимания. Его положение и так было зыбким, странным. Жених Императора, которому он не нужен. Привезённый, как шахматная фигура. А теперь — ещё и скрываемый. — Вы стыдитесь меня? — вопрос вырвался прежде, чем он успел его сдержать. Голос прозвучал тихо, сдержанно, почти отстранённо. Но внутри у Тэхёна вспыхнуло что-то острое и жгучее. Чонгук, казалось, замер. Он повернул голову, и их взгляды пересеклись. — Нет, — ответил он просто, не отводя взгляда. — Это гарантии твоей безопасности. Здесь слишком много глаз и слишком много чужих интересов. Никто не должен знать, кто ты на самом деле. Слова повисли в воздухе, словно тонкая вуаль, и между ними возникла новая, почти неуловимая нить — осторожное, тихое доверие. Тэхён не ответил, но и не отвёл взгляда. Его губы едва заметно дрогнули, будто он собирался что-то сказать, но передумал. Чонгук сделал шаг в сторону, жестом пригласив его следовать за собой. — Пойдём, — сказал он. Они вышли за ворота павильона, где во внутреннем дворе уже были выведены лошади. Самураи и приближённые готовились к дороге, шум вокруг был приглушён утренней прохладой и благоговением перед церемонией в храме. Чонгук подошёл к одному из коней, что стоял поодаль от остальных — тёмно-серому, с густой чёрной гривой, которая спадала на одну сторону, словно шёлк. Конь был грациозен, но мощен, с ясными, чуткими глазами. — Он твой, — произнёс Чонгук, останавливаясь рядом с конём. — Подарен тебе как знак твоего положения. Никто больше не оседлает его. Он упрям, но умён. И не боится шума. Тэхён подошёл ближе, немного медленно, словно не веря. Протянул руку, и осторожно погладил шею животного. Конь тихо фыркнул, принимая прикосновение. — У него есть имя? — спросил он негромко, не поднимая взгляда на альфу. Внутри кипел восторг смешанный с замешательством. — Пока нет, — отозвался Чонгук. — Его должен дать ты. Тэхён кивнул, и в его лице мелькнуло что-то мягкое, почти тёплое. Первое настоящее проявление себя за все эти дни. Он чуть опустил голову, всё ещё глядя на коня, и произнёс: — Тогда… пусть будет Сора. Небо. — Ему подходит, — сказал Чонгук и впервые за всё утро позволил себе едва заметную улыбку. Не потому, что так было нужно, а потому что хотелось, чтобы ее увидели. — Спасибо, — теплые слова тихо слетели с губ, а карамельный взгляд встретил черный. — Намджун, — позвал Чонгук, не отрывая глаз от Тэхёна. Альфа спешным шагом подошёл и поклонился. — Да, Ваше Величество,— при присутствии посторонних только так. — Намджун, — повернувшись к советнику, — на протяжении всей церемонии Тэхён под твоей защитой. Для всех — он твой дальний родственник. Намджун молча кивнул, а в его глазах промелькнуло напряжение — не от страха, скорее от понимания всей ситуации. — Я понял, Ваше Величество, — ровно произнёс он, не сводя взгляда с Императора. Чонгук кивнул и, бросив последний взгляд на омегу, что зарылся пальцами в густую гриву Сора, прижавшегося носом к Тэхёну, пошел в сторону своего коня. Конь был абсолютно чёрный, словно ночь, и очень большой. Альфа, с какой-то незнакомой омеге нежностью, похлопал его по гриве, а после одним точным движением сел верхом. Глухие чёрные глаза вернулись к омеге. Намджун обратил свое внимание к Тэхёну. — Нам нужно выдвигаться, Господин. Слуги помогут вам сесть. Тэхён едва заметно кивнул, но глаз от коня не отвёл. Слуги приблизились, почтительно и без лишних движений предлагая помощь, но Тэхён поднял руку, останавливая их. Он ещё раз глубоко вдохнул, будто запоминая утренний воздух, и сам, сдержанно, но уверенно, забрался в седло. Неуклюже, не так, как делают это воины, но с достоинством, в котором было нечто горькое и светлое одновременно. — Я готов, — тихо произнёс он, не глядя ни на Намджуна, ни на Чонгука. Исао, стоявший рядом, наблюдал за тем, как Тэхён устроился в седле, затем мельком взглянул на Чонгука и покачал головой, собираясь сесть на свою лошадь. Намджун мельком взглянул на него, чуть прищурившись — как бы оценивая. Затем, взяв поводья, повел Сора в сторону своего коня. Запрыгнув в седло, альфа взглянул на Тэхёна. — Сначала пойдут самураи, далее Император, а следом мы. Вы едете между мной и Сокджином, — альфа мотнул головой в сторону друга. Омега, повернувшись, ответил на поклон своим. — И не говорите без надобности. Всё, что нужно, скажу я. Тэхён кивнул. Он и не собирался говорить. Только сердце гулко билось в груди — как шаги в пустом коридоре. Дорога до Храма лежала через древний лес, чьи кроны, ещё не до конца распустившиеся после зимы, казались полупрозрачными под весенним солнцем. Узкая тропа вилась между покрытых мхом деревьев, поднимаясь вверх по склону холма, и с каждым шагом приближала их к вершине, где, среди вековых сосен, возвышался Храм Раннего Света. Процессия двигалась неторопливо. Омега держался ровно, несмотря на непривычность — серый жеребец, как и обещал Чонгук, оказался послушным, но с характером. Конь шагал твёрдо, не сбиваясь с ритма, будто чувствуя настроение своего всадника. Тэхён, как было велено, шёл между Намджуном и Сокджином и чувствовал себя на удивление защищённым. В воздухе пахло свежей хвоей, влажной землёй и чуть горьковатым ароматом цветущих деревьев. Где-то высоко пели птицы, а ветер мягко трепал рукава кимоно. Тэхён несколько раз ловил себя на том, что чувствует странное умиротворение. Словно вырванный из дворцовой тяжести, он мог позволить себе просто… быть. Он смотрел на спины идущих впереди, и впервые за долгое время не чувствовал себя марионеткой. Было в этом лесу нечто древнее, тихое и равнодушное ко всему, что происходит во дворце. Словно сами деревья знали: всё проходяще. И власть, и страх, и ненависть. Слева послышался хруст ветки — Сора нервно дёрнул ухом, но не сбился с шага. Тэхён наклонился чуть ближе к его шее, почти незаметно поглаживая. — Все хорошо, — прошептал он. — Спокойно. Ты же молодец? Ответом было тихое фырканье, и омега впервые за эту дорогу позволил себе улыбку. Едва заметную, почти невидимую, но настоящую. Исао, сидящий на своей лошади, всё время поглядывал на Тэхёна, его взгляд был оценивающим, а порой и недоумевающим. Он пытался понять, что изменилось, почему тот стал таким закрытым и отстранённым, как будто потерял всякую веру в их прежнюю близость. Исао не мог понять, почему он не может вернуть ту атмосферу доверия и лёгкости, что была между ними прежде. Его желание оставаться рядом с омегой было очевидным, и он не готов был смириться с тем, что что-то нарушилось. Впереди, среди деревьев, показалась высокая арка из камня, обвитая лианами и мхом — вход в храмовый комплекс. Сам Храм был частично скрыт дымкой утреннего света: тонкие лучи солнца проникали сквозь ветви и отражались на старинных ступенях, ведущих вверх. Он выглядел как место, где не существует времени. Процессия замедлилась. Самураи спешились, оборачиваясь к остальным, готовые сопровождать господ на земле. Около двух десятков человек уже ожидали их. Военачальники, советники и остальные чиновники. Чонгук остановил своего чёрного коня у подножия лестницы, не говоря ни слова, спрыгнул с седла и, обернувшись, бросил короткий взгляд на Тэхёна. Тот почувствовал этот взгляд кожей, не глазами. Повернулся к Намджуну. — Мы остаёмся здесь? — тихо спросил он, и сам удивился, как легко прозвучал голос. Намджун кивнул. — Пока Император не сделает первый шаг по ступеням. Следом пойдём мы, — тихо шепнул альфа. Тэхён кивнул в ответ и, ещё мгновение посидев в седле, аккуратно спрыгнул вниз. Его ноги мягко коснулись земли, покрытой сосновыми иголками. Он смотрел на высокие ступени, будто на что-то далёкое и важное. Не храм, не камни, не ритуал, — а то, что начнётся после. Как только Чонгук начал подниматься, тишина, царившая в Храме, стала почти осязаемой. Храм Раннего Света был древним — одним из самых старых в этой местности, построенным ещё при прадеде Императора. Сосны, окружавшие его, росли здесь веками, их корни словно обвивали фундамент, хранящий тайны и молитвы прошлого. Процессия двинулась вперед. Тэхён шел по прежнему между Намджуном и Сокджином, а следом поднимались остальные. У входа в главный павильон Чонгука уже ожидали монахи в длинных тёмных хитатэ — одеждах, окрашенных в глубокий цвет угля, с широкими рукавами и вышитым знаком пяти лепестков — символа очищения. Старший из них, седовласый, с лицом, сморщенным, как пергамент, низко поклонился. — Ваше Величество. Храм рад приветствовать вас в День Цветущего Дыхания. Император ответил поклоном, коротким, но уважительным. Здесь, среди этих стен, он не был Богом на земле — только человеком, пусть и избранным Небом. Путь вёл во внутреннее святилище — зал, куда допускались только избранные. Стены были выложены полированным кипарисом, пахнущим смолой и ладаном. Свет проникал сквозь бумажные панели сёдзи, и казалось, что всё пространство дышит вместе с дыханием весны. В центре зала, перед алтарём, где возвышалась фигура богини солнца — Аматэрасу — были расстелены татами. Чонгук медленно опустился на колени, не делая ни одного резкого движения. Монахи сели позади, ровно, будто стали частью интерьера. А позади монахов, сохраняя почтительную дистанцию, один за другим опустились на колени приближённые. Среди них — Намджун и Сокджин, немногословные и спокойные. А чуть сбоку, почти незаметно, склонился Тэхён. Незнакомый омега, чужой в этом кругу, но допущенный — по воле самого Тэнно. Монахи бросили на него короткие взгляды, без осуждения, но с тем молчаливым вниманием, каким смотрят на что-то, что может изменить порядок вещей. Тэхён чувствовал их взгляды — и не только их. Позади опустился Исао и буквально впился взглядом в изящный силуэт. Воздух, насыщенный ладаном, казался плотным, почти вязким, а лёгкий холод от каменного пола пробирался сквозь одежду. Но омега не дрогнул. Его пальцы лежали на коленях — спокойно, ровно, как учили с юности. Он знал, как сидеть, когда на тебя смотрят. Он не знал слов молитв, что звучали гулко и монотонно, но слушал. Как дыхание древних стен, как шёпот сосен за окнами. Где-то в середине церемонии он впервые осмелился поднять глаза — и увидел спину Чонгука, прямую, сильную, будто выточенную из камня. Он не знал, о чём тот молится, но сейчас отчего-то хотелось узнать. Началась церемония очищения. Старший монах поднял жезл хэйсаи, украшенный бумажными лентами из ритуального васи, и стал медленно водить им в воздухе, очерчивая круги. Ленты едва шелестели, будто нашёптывая древние слова. За ними следовало пение сутр — низкое, монотонное, повторяющееся. Оно не звенело в ушах, но проникало в грудную клетку, будто входило в самое сердце. Чонгук не произнёс ни слова. Он не молился словами — только мысленно. Он чувствовал, как каждая фраза монахов проникает сквозь его кожу. Император думал о стране, что трещала по швам, о лояльности, что рушилась, и о странной, тихой фигуре с глазами цвета карамели, которая казалась ему чужой, а теперь — чем-то гораздо большим. Тэхён не знал, позволено ли ему молиться в этом храме, как позволено приближённым Императора, о себе и своих мыслях. Но атмосфера сама направила его. Склонив голову, он сложил ладони и начал безмолвно, как молятся те, чьё имя никто не должен слышать: «Великая Аматэрасу, свет Неба, не я должен говорить с тобой. Но если ты видишь — услышь. Я чужой в этом дворце. Чужой в этом мире. Никто. Но ты знаешь моё имя. Дай мне силы быть достойным. Дай мне не ожесточиться от одиночества. Дай мне быть ясным, как весеннее небо, — таким, чтобы тот, кто смотрит, мог найти в нём покой». Он дрожал, но не от холода — от чувства, которое невозможно было назвать. Он думал о Чонгуке. О том, как его глаза ни разу не отпрянули, но и не приблизились. О том, как поступки альфы говорили громче слов. После разговора с Хикару несколько недель назад, тем утром Тэхен многое для себя пересмотрел. Он больше не жил мечтами о будущем, он жил настоящим. Если сегодня он угоден и нужен, он будет здесь, а если нет - то уйдет. К чему жалеть о том, что было, или чего не случилось. Он стал верить в судьбу. «И если в его сердце есть место для света — пусть он не боится открыть его. Не ради меня. Ради себя. Если я — его боль, забери меня. Если я — его утешение, оставь. Если же я — просто ветер, что пронесётся и исчезнет… пусть этот ветер не принесёт бури». Пальцы сжались, лоб опустился к полу. Он не просил любви. Он не смел. Но он молился о том, чтобы быть полезным. Быть нужным. Хоть кому-то. Хоть ненадолго. «И если мне позволено — пусть я останусь при нём. Как тень. Как голос. Или как утренний туман». Слёзы не потекли. Он не плакал — он молился. И воздух вокруг, казалось, стал тише. Как будто само утро склонилось, чтобы услышать. Когда песнопение стихло, монах зажёг благовония. Дым поднялся вверх тонкими завитками, и на миг солнце пробилось через облако, падая прямым лучом на лик богини. Это было знаком. Старший монах поклонился снова — ниже, чем в начале. — Аматэрасу приняла ваши намерения, Ваше Величество. Император молча кивнул и встал. Церемония длилась менее часа, но внутри него что-то стало иначе. Он чувствовал, как будто с плеч сняли часть незримой тяжести. Далее все должны были покинуть сакральный зал, оставив Императора один на один с Небом. Чонгук вместе с монахами потерялся в тихом голосе молитвы. И он молился всей душой. Молился за страну, молился за народ, и впервые в жизни позволил себе помолиться за себя, чтобы сердце его не ожесточилось. Чтобы не ослепнуть от власти. Чтобы различать, где долг, а где — искреннее. И впервые — чтобы тот, кто молчит рядом, не был обманом судьбы. Слова молитвы текли, как вода по камню — древние, выверенные веками, но наполненные личным смыслом. Монахи за его спиной повторяли их, будто пели дыханием, а он стоял на коленях перед Аматэрасу, касаясь лбом пола. Образ Тэхёна всплыл перед глазами. Не как человека, а как тени, скользнувшей по залу. Тихой, но яркой. Он вспомнил, как тот держался в седле, как не позволил слугам помочь, как говорил имя лошади, будто имя собственного сердца. «Дай мне видеть его яснее», — шептали губы Чонгука, — «если он — дар, позволь сохранить. Если — испытание, дай силы пройти с честью». Когда он поднялся, глаза его были сухи, но внутри — что-то дрогнуло. И именно с этим дрожащим, тихим изменением он вышел из зала. Когда он покинул святилище, внизу у лестницы его ожидали. Намджун — прямой, внимательный, сдержанный, и рядом — Тэхён, стоящий чуть позади, почти незаметно. Но именно его Чонгук увидел первым. И когда они вновь сели верхом, и лошади тронулись с места, дорога вниз уже не казалась той же, по которой они сюда пришли. Тихий хруст веток под копытами, пение птиц и прошедшая церемония поселили в сердцах покой. Процессия шла размеренно, каждый думал о своём, наслаждаясь теплом и лесом. Склон, по которому процессия спускалась обратно к дворцу, был обманчиво мирным. Свет пробивался сквозь крону вековых сосен, тени играли на тропе, и даже ветер, ещё минуту назад касавшийся щёк, был мягким, как дыхание весны. Ничто не предвещало опасности. И именно в этот момент — когда у каждого были расправлены плечи и мысли витали в тишине — над лесом раздался короткий, резкий крик. Он был не похож на птичий, не похож на человеческий — пронзительный, будто ветер. Лошади резко вздрогнули. Некоторые встали на дыбы. — Засада! — выкрикнул один из самураев. С разных сторон из леса посыпались стрелы. Они неслись быстро, но высоко, почти неслышно — пара стрел задели самураев. Из леса, будто из самой тени, вышли люди — невысокие, в шкурах, с лицами, раскрашенными символами. Айны. Их движения были быстры и точны, но ни один не направил оружие на лошадей. Животные для них — духи. Священные. Недопустимо причинить им вред. — Круговая оборона, — рявкнул Намджун, мгновенно вытаскивая меч из ножен. Альфа спрыгнул с лошади и подбежал к Тэхёну. — Идите сюда, — сжав челюсть, протянул руки. Омега подчинился. Советник подхватил его и поставили на землю, пряча между собой и лошадью. Чонгук уже спрыгнул с коня, не теряя ни секунды. Его катана блеснула в руке. Он был Императором, но был воспитан воином. Тэхён стоял, вцепившись в поводья Сора. Конь тревожно бил копытом землю, но не двигался — как будто чувствовал, что сейчас всё зависит от его спокойствия. Омега сжал зубы, послушно отходя, но взгляд его не мог оторваться от Чонгука. Он не сводил взгляд с альфы. Тот двигался с поразительной ясностью — точный выпад, разворот, снова удар. Он был не только Императором — он был штормом в человеческой плоти. Один из айнов прорвался ближе, но Намджун уже оказался перед ним. Их мечи скрестились, схватка была короткой — советник бил не быстро, но страшно точно. В какой-то момент Чонгук, обернувшись, увидел, что Тэхён находился рядом с линией боя, что стрелы сыплются слишком близко. — Намджун! — выкрикнул он, и, не дожидаясь ответа, побежал к ним. Он ворвался в бой, как ветер, как огонь, встав перед Тэхёном. Намджун лишь кивнул и ушёл в сторону, прикрывая фланг. Но атака усилилась. Несколько айнов, заметив движение, ринулись к ним. Чонгук завел руку за спину и зацепив Тэхёна за талию, рывком спрятал за свою спину, прикрыв. Омега чуть не оступился от неожиданности, уперевшись ладонями в спину альфы. — Держись позади и не смей отходить от лошади. Они для них священны, — хрипло выдохнул Император. В ту же секунду одна из стрел рассекла воздух, и клинок противника скользнул по щеке Чонгука. Кровь брызнула на ворот его кимоно. Он не вздрогнул. Только плотнее прижал омегу к лошади, закрывая собой и поднял катану. — Вы ранены… — выдохнул он. — Тсс, — тихо, но твёрдо. Ещё удар. Ответный. Резко шагнув вперед, Чонгук занес катану и, замахнувшись, обезглавил напавшего айна. Тело рухнуло, словно груда камней. Альфа тяжело дышал, кровь стекала по щеке. Но он всё ещё стоял. Всё ещё защищал. И Тэхён стоял за ним, сжав губы, не позволяя себе выдохнуть. Несколько нападавших уже лежали на земле. Остальные, поняв, что не застали врасплох, начали отступать — коротко, резко, в кусты. Несколько стрел просвистели в последний раз. И всё. Тишина вернулась — напряжённая, хрупкая. Чонгук стоял, тяжело дыша. На щеке — царапина, кровь стекала по скуле. Но глаза его были спокойны. Он обвёл взглядом своих людей — все, кто выжил, были на ногах. — Проверить всех, — коротко сказал Чонгук. — Нам нужно возвращаться. Быстро. Он повернулся — и взгляд моментально нашел Тэхёна. Тот стоял, всё ещё не выпуская из рук поводья. На лице не было страха — только сосредоточенность. И ещё — странная смесь облегчения и ужаса, сквозь которую пробивалась тревожная нежность. Они не сказали друг другу ни слова. Но взгляд Чонгука задержался дольше обычного. А Сора тихо фыркнул и толкнул Тэхёна мордой, будто говоря: «Всё хорошо». Альфа подошел почти вплотную и почувствовал аромат жасмина, что усилился от волнения. Вдохнув его полной грудью, он спрятал катану в ножны. — Есть раны? — Нет, — омега помотал головой. Голос был едва слышен, но тверд, — Но ваша щека… — Просто царапина, — глухо отозвался Чонгук, отводя глаза. — Нам нужно уходить. Альфа молча протянул раскрытую ладонь. Омега опустил растерянный взгляд на руку и снова поднял к черным глазам, что смотрели словно в душу. И вложил в ладонь свою. Без размышлений, без сомнений. Пальцы омеги оказались тоньше, мягче, чуть дрожащие от пережитого напряжения, но в этом движении была доверчивость, детская — чистая, незащищённая. Рука альфы была тёплой, шершавой, мозолистой — рука человека, державшего оружие дольше, чем перо. Он не отпустил — повёл за собой. — Хикару, — позвал альфа, не оборачиваясь. — Сора поведешь ты. Ему не нужно было даже проверять, услышали его или нет. Он точно знал, что да. Конь — черный и могучий, как сама ночь, с блестящей смоляной гривой, — стоял и смотрел на своего хозяина. Он знал Чонгука, чувствовал его состояние. Это был не просто конь — это был друг, верный напарник и буквально часть души альфы. Император замедлил шаг у самого крупа и поднял их скрещенные ладони, давая коню обнюхать омегу — чтобы тот знал, кого он несёт. Это был жест уважения. Признание. — Каэн, — тихо проговорил Чонгук имя своего коня. В голове у омеги пронеслось — Пламя. Каэн фыркнул одобрительно, и тогда Чонгук осторожно отпустил ладонь Тэхёна, шагнул ближе и, не давая тому времени на колебания, обхватил за талию. Омега вздрогнул — от силы с которой его сжали, от близости, от внезапности — и уже в следующее мгновение оказался в седле. — Что… — Тэхен не успел растеряться, как альфа запрыгнул следом, сев позади. Тепло тела окутало мгновенно. Его грудь — прямая, широкая — прижалась к спине омеги. Колени сомкнулись по бокам, а руки сжали поводья, протянувшись поверх бёдер Тэхёна. Воздух между ними почти не существовал. — Держись за поводья, — произнёс Чонгук, наклоняясь ближе. Его голос стал хрипловатым, слишком интимным для леса, где недавно лилась кровь. — И не отпускай. Он не такой покладистый, как Сора. Волосы омеги чуть дрогнули от дыхания Императора у виска. Кожа пошла мурашками, и Тэхён едва заметно сглотнул. Его пальцы сжались на поводьях, он почувствовал, как Каэн откликнулся, чуть рванул плечами. Но он не боялся. Ни коня, ни того, что его держит Император. Он боялся только, что сердце выдаст всё, что происходит внутри. А внутри… он ощущал, как дышит альфа — глубоко, неровно. И как будто не только от усилий. Он чувствовал запах — древесный, тёплый, с оттенком крови. Это сбивало дыхание. Чонгук же не смотрел ни по сторонам, ни вперёд. Только впитывал ощущения: тонкое тело перед собой и обволакивающий аромат сладкого жасмина. Позади, на краю тропы, затаился Исао. Его меч был всё ещё в руке, но сжимался уже не для боя — а чтобы не выронить, не сорваться. Внимание его давно не цеплялось за тени леса. Он смотрел. Он не шелохнулся. Только глаза. Острые, проникающие, такие, какими он смотрел на Чонгука с самого детства. Чонгук, его брат по монастырю. Тот, с кем он делил рис и проливал кровь, с кем рос, молился, учился жить, дышать и убивать. Чонгук, которого он защищал не щитом — душой. А теперь — этот омега. Сердце Исао забилось. Он видел, как Чонгук держал Тэхёна, как посадил его на Каэна — недосягаемого для всех. Никто, кроме альфы, не седлал этого коня. Но омега… Это был выбор. Это был знак. Молчаливое, страшное «мой». Чонгук все для себя решил. Исао понял это сразу. И это жгло. Исао опустил взгляд. Он не был слеп. Он делился с Чонгуком всем, что имел и был готов даже отдать свою жизнь. Он никогда ничего не просил, следовал молчаливым спутником за своим собственным богом. Единственное, чего захотелось Исао — этого светлого, кроткого, но волевого омегу. Но Чонгук решил и здесь за него и для него. Омега более недоступен, даже для лишнего взгляда. Огонь поднимался медленно, из живота, сквозь грудную клетку, вползая в горло. Альфа не понимал, откуда — то ли из ревности, то ли из боли, то ли из чего-то более древнего и опасного, чем чувства. Что-то в нём треснуло, но он даже не вздрогнул. Только глаза потемнели, стали бесцветно-холодными, как лед над вулканом. Чонгук всё для себя решил. Быстро. Неожиданно. Он даже не обернулся. А Исао стоял в тени, где никто не заметил, как остро пахнет гарью. Дорога до дворца была долгой, но молчаливой. Лес вновь стал лесом, а не полем боя. Птицы осторожно вернулись к своим песням, словно признавая, что буря миновала. Только редкий треск ветки или топот копыт нарушал покой. Каэн шёл уверенно, будто знал путь с закрытыми глазами. Но в седле уверенно себя никто не чувствовал. Чонгук крепко держал поводья, но ещё крепче — внутреннюю тишину, которая казалась слишком хрупкой. Руки его были всё ещё по бокам Тэхёна, чуть касаясь. Омега, не осмеливаясь пошевелиться, всё это время чувствовал за спиной жар — живой, властный. Иногда казалось, что они дышат в унисон. Ближе к дворцу чаща поредела, и вот уже показались каменные ворота, усыпанные лепестками — весна всё же вступила в права. Вдали стояли воины, прислуга и лекари. Чонгук спрыгнул первым. Каэн фыркнул, чуть качнувшись под сброшенным весом. Император обошёл его и, подойдя сбоку, поднял голову, протягивая руки. Тэхён моргнул — после долгого пути его пальцы словно приросли к поводьям. Он отпустил их с заминкой и повернулся к альфе — знакомое тепло, знакомая сила. Чонгук помог спрыгнуть — прижав к себе, крепко обняв за талию, аккуратно опустил на землю, словно Тэхён был хрупкой фарфоровой фигурой. Ноги омеги не сразу подчинились после длительной поездки. Он едва не оступился, но сильные руки всё ещё держали его. — Осторожно, — выдохнул Чонгук. В голосе — ни тени строгости. Только что-то тихое, почти… ласковое. Завидев Императора и подходящую процессию, слуги засуетились и обступили всех пришедших. Суми с несколькими служанками, завидев капли крови и грязи на одежде омеги, быстро подхватили под руки и повели Тэхёна в павильон. Там омегу ждала горячая ванна, вкусный обед и чистая одежда. Но это всё меркло по сравнению со всем произошедшим ранее. На кончиках волос он уловил аромат альфы — кедр, что смешался с его собственным жасмином.

______

Billie Eilish - Lovely

Пламя свечей мерцало на стенах, отбрасывая тени, похожие на танцующих призраков. За окнами был шум и огни начинающегося праздника, но внутри было слишком тихо — даже для дворца, погруженного в суматоху празднества. Чонгук стоял у низкого столика, не двигаясь. В руках он держал тонкое кольцо из тусклого золота — простое, без украшений, немного потёртое временем. Оно лежало на его ладони легко, как будто было частью его, и одновременно — невыносимо тяжело.

Я надеюсь, однажды я выберусь отсюда,

Даже если это займет всю ночь или сотню лет.

Мне нужно место, чтобы спрятаться, но здесь вблизи таких не найти.

Хочу почувствовать себя живым

Снаружи я не могу побороть свой страх

Кольцо матери. Единственное, что от неё осталось. Её дух, затерянный между тишиной прошлого и обязанностями настоящего. Он никогда не знал её. Только рассказы, только молчаливые портреты, только взгляд отца, в котором каждый раз при упоминании имени её так и сквозили гнев и боль. Только вина. Вина Чонгука в том, что он пришёл в этот мир, а она ушла. Мать умерла, когда он появился на свет. Говорили, она улыбалась, даже умирая, она знала: в нём будет её продолжение. Говорили, она любила его ещё до того, как увидела. А он… он мог только держать это кольцо и думать, что, может быть, если бы мать была жива, всё было бы иначе. Его детство. Его отец. Его решения. Он бы не стоял в девять лет с окровавленным мечом. Не учился бы молчать, когда хотелось кричать. Он сжал кольцо в кулаке. Пальцы побелели. И всё же он не мог отпустить. — Мама… — выдохнул он почти беззвучно. — Прости. Я не знаю, каким ты хотела меня видеть. Но я стал тем, кем должен был. Чонгук опустился на колени, всё так же сжимая кольцо в руке, прижав его к губам. Глаза были закрыты. Ни слёз, ни слов — только тяжесть дыхания и что-то сломанное внутри.

Разве это не замечательно, быть совсем одним?

Хрупкое сердце, но твердый разум

Разорви меня на куски, остались лишь кожа и кости.

Здравствуй, добро пожаловать домой.

За дверями было движение — стража, слуги, голос Намджуна вдали. Но сюда, в эту комнату, в этот момент, не входил никто. Это было его уединение. Его невысказанная молитва. А кольцо в его руке пульсировало, как сердце. Напоминая — не только о боли, но и о любви, которую он всё ещё хранил в себе, даже если никогда её не знал. Несмотря на нападение, праздник решено было не отменять. Слишком многое было завязано на этот день: звёзды, свитки предсказаний, древние ритуалы, и главное — народ. Если бы Император отступил перед страхом, это стало бы знаком для всех: и для верных, и для тех, кто прячется в тени. С наступлением сумерек дворец начал преображаться. Сады ожили. По тонким верёвкам потянулись вверх сотни бумажных фонариков — красных, янтарных, бледно-золотых. Они мерцали, как светлячки, и тени деревьев стали мягче. Воздух наполнился ароматом цветов, угля и сладкого риса. На аллеях расположили ковры, низкие столики, шёлковые подушки, рассыпанные лепестки камелий. Где-то за деревьями пели флейты — тонко, пронзительно. Бамбуковые барабаны стучали неуверенно, как сердце, вернувшееся после шока. На помостах закружились танцовщицы — в полупрозрачных накидках, с лентами, завязанными на запястьях и лодыжках. Их движения были медленными, но точными, и чем-то походили на ритуал, посвящённый не только богам, но и забвению. Чонгук сидел на возвышении, под навесом из тёмного дерева и вишнёвых ветвей. На нём было праздничное облачение — черное хаори с золотыми драконами, подбитое шёлком. Его волосы были впервые распущены. Сегодня он позволил себе больше, чем обычно. Удобная одежда и свободные волосы. В руке — чаша вина. Во взгляде — напряженная отстраненность. Около него все так же сидели Сокджин и Намджун. Череда советников и полководцев сменяла друг друга. Целые семьи подходили поклониться, выразить свое почтение и поздравить с великим праздником, знаменующим начало урожайного сезона. Удостоив своим вниманием всех подошедших, сейчас он просто сидел. Он не улыбался. Ни на миг. Глаза скользили по толпе — по радующимся, смеющимся, пьющим. Он видел их — всех. Но не чувствовал ничего: ни близости, ни веселья. Всё это было не для него. Всё это — видимость. А под ней — кровь на траве, крик людей, шипение стрел, тепло тонкого тела на груди. Он всё ещё чувствовал Тэхёна. Всё ещё ощущал его запах на своей одежде. Он пил редко, но каждый глоток обжигал. Тэхён сидел в тени, на втором ряду, рядом с Хикару, Суми и другими служанками, с кем он успел сблизиться. Волосы его были распущены — тяжёлые тёмные пряди мягко спадали на плечи. На нём было хаори из тончайшего чёрного шёлка, вышитого серебряными журавлями — подарок, выбранный Намджуном. Лицо омеги было спокойным, почти бесстрастным. Но всё в нём выдавало сосредоточенность. Щёки чуть покраснели от вина, пальцы играли с краем рукава. Он чувствовал себя неуютно. Праздник казался слишком ярким, слишком живым на фоне недавних смертей. Он ловил себя на том, что снова и снова прокручивает в голове тот момент — крик, рывок, объятие. Катана. Стрела. Кровь на щеке альфы. А потом — конь. Его запах. Вес тела Императора позади. Дыхание. Голос. Руки. Они сжались вокруг, как броня, как клетка, и Тэхён до сих пор не знал, было ли ему страшно… или безопасно. Взгляд его, сам того не замечая, всё чаще тянулся к возвышению. Он не искал встречи глазами, не знал, что сделает, если Чонгук вдруг обернётся. Он просто смотрел — на жёсткую линию плеч, на руки, на губы. На ту царапину, что пересекала скулу Императора. Танец сменился другим. Зазвенели колокольчики на лодыжках, девушки закружились быстрее. Кто-то рассмеялся, кто-то хлопнул в ладоши. Поднос с лунными лепёшками проехал мимо. Веселье нарастало, как на пружине, но в нём чувствовалась фальшь — будто дворец натянул маску, под которой всё ещё стучала боль. Император смотрел на толпу — но знал, где сидит омега. Суми наклонилась к Тэхёну, легко, как будто собиралась что-то поправить в его хаори, но на самом деле просто нашла момент, чтобы прошептать: — Господин, вы грустны. Вам нужно немного потанцевать. Вот увидите, настроение сразу станет другим. В её голосе была не только игривая теплота, но и нечто более глубокое — желание встряхнуть его, вытащить из этого стеклянного кокона, в котором Тэхён застрял. Она улыбнулась чуть шире, заглянув в глаза: — Ну же. Пусть хотя бы ночь будет настоящей. Хикару шикнул на девушку за столь вызывающее обращение к омеге. Тэхён хмыкнул и покачал головой. Подняв глаза, он бросил быстрый взгляд туда, где сидел Чонгук, а после на девушку. Осушив одним глотком оставшееся вино в чаше, он поднялся и улыбнулся служанке. — Тогда ты обязана пойти со мной. — Но, Господин… нам нельзя. — Тогда и я никуда не пойду. Суми посмотрела на Хикару. — Сегодня можно, тем более, тебя зовет сам Господин, — с теплой улыбкой проговорил альфа. Тэхён протянул руку и помог девушке подняться. Омега не скажет, что видел в ней младшую сестру. Они вышли в круг. Вино внутри вело само, и омега позволил себе дерзость — стать на пару минут тем, кем он хотел быть всю жизнь — свободным. Флейты звучали медленно, бамбуковый барабан отбивал ритм и все это сливалось в гипнотический мотив, что звал к себе, призывая потеряться. В воздухе стояли запахи пряностей, цветов и лёгкого дыма от фонариков. Все постепенно расступились, давая место. Сначала не глядя на зрителей, только друг на друга, Суми и Тэхён начали двигаться. Суми пару мгновений было неловко оказанной чести, но, увидев, что омега, закрыв глаза, отдался мелодии, она решила последовать за ним, к тому же, вино в ней тоже давало о себе знать. Они двигались, как две стихии: она — как огонь в ночи: острая, гибкая, быстрая. Он — как вода: текучий, тихий, словно скользил по земле. Их тела не касались, но двигались в гармонии, создавая иллюзию единства. Она — вихрь. Он — дыхание этого вихря. Иногда Суми кружилась, и тогда её рука на миг почти касалась его ладони. А он... он будто перестал быть тем, кем был до этого. Всё растворилось: напряжение, страх, отстранённость. Он не улыбался, но в его лице появилась какая-то странная, редкая открытость. Люди смотрели. Кто-то хлопал. Кто-то замер. А кто-то не мог дышать. Чонгук не шевелился. Ни мышцы на лице, ни пальцы. Только глаза — темнее ночи. Он не отрывал взгляда. Забыл про чашу, про музыку, про всё. Он видел только омегу в танце — свободного, живого. Он предпочитал воду, ведь сам был огнем, поэтому его глаза всецело принадлежали этой самой опасной стихии, способной собой потушить и его. Омега был красив. Безмолвно. И этот танец — будто оголил душу. Когда мелодия стала гаснуть, когда ритм затих, Тэхён не вернулся на своё место. Он не искал глазами Чонгука. Просто молча вышел за круг, оставив Суми с коротким поклоном. Люди зааплодировали — она улыбнулась, склонив голову. А он — исчез в саду, растворяясь в тени вишен, подальше от звуков и взглядов. Он шёл, как будто не ступая по земле — лёгкий, точно вино коснулось не только крови, но и мыслей. Всё стало мягким, округлым, чуть зыбким. Он не знал, зачем идёт к пруду. Просто тянуло. Туда, где нет огней. Только вода и луна. И когда он остановился, всматриваясь в отражение — как будто в себя, в другого себя, позади раздался голос: — Вы стали избегать меня. Он не вздрогнул. Но спина чуть напряглась. Как и дыхание. Голос был тихий. Ровный. Но настолько наполненный чем-то невыносимо личным, что это невозможно можно было проигнорировать. — Вы никогда не делали этого раньше, — сказал Исао, подходя ближе. Он был спокоен, но в голосе звучало то, что сложно было замаскировать: разочарование. Тэхён выпрямился и обернулся. — Исао-сама, прошу простить мое поведение. Я позволил вам понять себя неверно. Я очень благодарен вам за наши беседы, но более они не могут продолжаться, — ответ был спокойным и размеренным. — Я не понимаю. Я вас чем-то обидел, Тэхён-сама? Вы смеялись со мной, делились мыслями, а теперь даже избегаете моего взгляда. Омега смело взглянул в глаза Исао. Его лицо оставалось спокойным, лишь в глазах застыла капля сожаления. — Вы ничем не виноваты передо мной. Как я и сказал, я вам очень благодарен за беседы, но есть пределы. Я нахожусь в статусе жениха Императора, пусть и не официально. Любое мое действие — действие Императора. Я не могу и не хочу, чтобы кто-то усомнился в нем, или на него пала малейшая тень. Наши беседы могут создать в чужих умах мысли неверного характера, поэтому я благодарю вас и прошу более не разговаривать со мной без присутствия других людей. Разговаривая сейчас с вами, я снова совершаю ошибку, надеюсь, последнюю. Желаю вам хорошего праздника. Тэхён поклонился и пошел прочь из сада, возвращаясь на праздник. Внутри не было сожаления, лишь странное облегчение. Он не понимал, что чувствовал и почему, но был уверен без причины, что Исао лишний. Чонгук стоял в тени аллеи, его дыхание было бесшумным. Он пошёл за омегой, когда тот вышел из круга. Инстинкт. Или что-то другое. Он не думал, что услышит. Не думал, что увидит Тэхёна таким. Но услышал. Каждое слово. Уверенное, точное, резкое. Не испуганное, не покорное. Не «жертвующее». Тэхён не защищался — он отрезал. Хладнокровно. Осознанно. И в этот момент внутри Императора что-то сдвинулось. Как щелчок. Как озарение. Он увидел силу. Чистую. Тонкую. Без страха. И впервые за долгое время Чонгук почувствовал, как в нём зашевелилось что-то настоящее. Тонкая искра радости. Гордости. И чего-то ещё, что он не хотел называть. Он не вышел из тени. Не подозвал. Не окликнул. Просто остался в темноте, глядя, как Тэхён идёт прочь от пруда. Неужели это знак, о котором он просил сегодня утром в храме богиню?

______

После праздника всё вернулось в привычный ритм, но этот ритм теперь звучал иначе. Не звонко и резко, как раньше, а мягко, будто ветер касался шёлковых занавесок. Дни складывались в недели, и в этих неделях Тэхён, почти не осознавая, начал… привыкать. У него были долгие разговоры с Хикару, в которых альфа рассказывал о своей молодости, но не затрагивая тем, связанных с Императором. Также альфа пообещал, что поможет Тэхёну с устройством за пределами дворца, но это всё будет только осенью, а весну и лето пусть омега ни о чем не печалится. Но внутри Хикару был уверен, что никакая помощь не потребуется. Омега останется. Ведь невозможно было не заметить тихие быстрые взгляды, что Тэхён и Чонгук бросали друг на друга. Он видел самое прекрасное - зарождающееся чувство. Теплое, сладкое. Оно начинается тихо, но перерастает пожар, что сожжёт всё на своем пути. Тэхён больше не просыпался в тревоге. Не вслушивался в утренние шаги слуг, не вздрагивал от каждого взгляда. Он начал замечать пение птиц за окнами, запах утреннего чая, тепло от светильников в коридорах. Он всё ещё был сдержан — в словах, во взгляде. Но каждый день делал шаг вперёд. Сначала он просто подолгу задерживался на кухне, разглядывая, как старшие повара нарезают овощи или лепят пирожки с лотосом. Потом начал проситься помочь: что-то принести, подать, вымыть рис, разобрать приправы. Сначала его отговаривали, как и положено жениху Императора, но потом… махнули рукой. Тэхён не выглядел как тот, кто хочет это делать от безделья. Он приходил в кухню, как в храм — с уважением и вниманием. Чонгук наблюдал. Молчал. Никогда не вмешивался. Но знал: омега был на кухне утром. Потом снова вечером. А ещё он видел, как Тэхён с корзинкой собирает цветы в дальнем саду. Медленно, сосредоточенно. Как долго потом сидит с тонкими ножницами и складывает лепестки и ветви в нечто похожее на икебану. Он не спрашивал. Но однажды, войдя в свои покои, увидел, что на невысокой лакированной подставке у стены стоит композиция: белый нарцисс, ветка красной сакуры и изогнутая трава. Она была живой. Не по виду — по ощущению. Как будто в ней была запечатлена чья-то молчаливая молитва. Он не тронул её.

______

Комната была наполнена густым запахом ладана, как будто стены сами пытались скрыть тайну, которой вот-вот суждено было прозвучать. За окнами с глухими ставнями царила ночь, но внутри, в мягком свете фонарей, двое мужчин стояли напротив друг друга — как воины, но не с оружием, а с намерениями. Один сидел на возвышении, в темно-синем хаори. Его лицо, некогда благородное, хранило следы многих лет борьбы, но глаза, однако, были живы. Жёсткие, проникающие в самую суть. — Ты знаешь, что он слаб, — произнёс голос спокойно. — Император. Он молод, полон иллюзий. Думает, что может сохранить власть, опираясь на идеалы, а не на силу. Миром правит не добродетель. Миром правят те, кто не боится залить его кровью. Другой собеседник стоял, не поднимая глаз. Его кулаки были сжаты, дыхание ровное. — Власть сейчас уязвима. Народ шепчет. Советники колеблются. Айны поднялись. Время выбирать. Ты — не просто воин. Ты можешь стать чем-то большим. Гораздо большим. Он встал, приблизился, положив руку на плечо мужчины. — Я не прошу предать. Я прошу увидеть истину. Если Император падёт — а он падёт — ты станешь пеплом вместе с ним. Или же… ты станешь краеугольным камнем новой эпохи. Эпохи, где мои люди — и ты среди них — приведут страну к порядку. Молчание затянулось. Потом воин опустился на колено. Медленно, не сразу. — Клянусь, — произнёс он, глядя в пол. — Клянусь служить ради порядка. Ради страны. Тень прошла по полу, и свет фонаря качнулся, будто тоже знал: началась тьма, от которой никто уже не спасётся.

________

За окном стоял влажный, тёплый день конца мая. Всё шептало о том, что лето уже близко. Листья на деревьях налились глубоким зелёным цветом, цветы благоухали, ветер был ленивым и тягучим, как сладкий чай в полдень. В саду гудели пчёлы, в пруду лениво плескались карпы, и воздух дрожал от жары и спокойствия. Внутри было прохладнее. На деревянной кухне с открытыми ставнями пахло рисом, тестом и сладковатым паром бобовой пасты. Тэхён сидел у низкого стола, закатив рукава хаори до локтей. Он ловко лепил пирожки — мягкие, тёплые, пухлые, с душистой начинкой из анко. Веки омеги чуть подрагивали от жара, но на лице было редкое выражение уюта. Ощущение дома. Император на рассвете с Сокджином и Намджуном и еще парой самураев отправился в деревню за холмом — как делал уже не раз. Тайно, без знаков отличия, в простой одежде. Сопровождаемый лишь парой советников, он слушал людей — что говорят о дворце, о нём самом, о правлении. Никто не знал, как выглядит Император, и в этом была его сила. Он сам хотел слышать правду, а не украшенные рапорты чиновников. Тэхён не знал, когда тот вернётся. И впервые ему было не тревожно в этой неизвестности. Он только прикрыл крышкой бамбуковую пароварку, когда дверь кухни вдруг распахнулась. Хикару вбежал внутрь. Его лицо, обычно спокойное, было напряжено. Он был без обычной вежливой улыбки — только быстрая, острая сосредоточенность. — Господин, — обеспокоенный голос Хикару разрезал умиротворение кухни. — На дворец надвигается группа Айнов из юго-западного леса. Вам нужно спрятаться в главном павильоне, пока все не уляжется. Тэхён замер. Запах сладкой бобовой пасты вдруг стал приторным. Воздух — липким. Всё, что казалось мирным, стало подозрительно тихим. Он медленно поднялся, вытирая руки о фартук. Внутри него не было паники. — Айны? Но что им нужно? — голос Тэхёна дрогнул, но он быстро взял себя в руки. Хикару сжал губы, его глаза напряжённо смотрели куда-то в сторону, будто он уже слышал приближающийся шум. — Мы не знаем, господин, — тихо ответил он, но в голосе слышалась тревога. — Возможно, это связано с последними волнениями в провинциях… Но они явно идут с намерением пролить кровь. — Где самураи? — спросил омега. — Внутри дворца. Их больше, чем прежде, как было приказано после прошлых тревог. Императора не было рядом. Он был в городе, где выслушивал народ, пытаясь понять, что творится в его стране. А теперь… Тэхён вдруг осознал, как пусто и страшно было без него во дворце. — Я… — Тэхён сглотнул, пытаясь собраться. — Мы должны отправить гонца к Императору. Он должен знать. — Исао уже скачет в деревню. Надеюсь, он успеет, — голос Хикару прозвучал напряжённо, но не был лишён уверенности. — Вам нужно уходить. Мы не можем так рисковать. Пойдёмте, я отведу вас в главный павильон. — Вы предлагаете мне прятаться за спинами? Нет. — Господин, Император будет в ярости, если узнает, что вы подверглись опасности. Он бросил последний взгляд на пар, что струился из-под крышки, и на аккуратно сложенные пирожки. Лето было близко. И вместе с ним — набег. — Отведите омег в северное крыло, а мы… — Господин… — Хикару слегка покачал головой, делая шаг вперед. — Нет, Хикару, — Тэхён сжал кулаки, пытаясь скрыть дрожь в пальцах. — Я не могу прятаться и уповать на волю Небес, чтобы они были благосклонным к нам. Мы сами должны своими поступками призвать их к благосклонности. Хикару молчал, но в его взгляде читалась борьба — долг перед Императором сражался с уважением к решимости Тэхёна. — Тогда что вы предлагаете? — наконец выдохнул он, голос стал чуть тише, как будто Хикару уже понимал, что спорить бессмысленно. Тэхён на мгновение прикрыл глаза, пытаясь собрать мысли. И вдруг… идея вспыхнула в его голове. — Старый забор, — прошептал он, распахивая глаза. — У западной стены. Он рассохся и стоит слишком близко к каменной кладке. — Забор? — Хикару нахмурился, но почти сразу понял, к чему ведет Тэхён. — Огонь… — Если мы подожжём его, пламя и дым создадут преграду, — голос омеги дрожал, но в нем звучала надежда. — Это задержит Айнов. Мы выиграем время. Хикару на мгновение задумался, взгляд его метнулся к окну, за которым ярко пылало солнце. — Это опасно, Господин, — наконец сказал он. — Но… это может сработать. — Мы должны попробовать, — Тэхён посмотрел ему в глаза, и Хикару увидел в них не только страх, но и готовность действовать. — Хорошо… — сдавленно произнёс Хикару, склонив голову в знак согласия. — Но вы останетесь рядом со мной. — Согласен, — кивнул Тэхён, с трудом сдерживая дрожь в голосе. Снаружи уже доносился топот, раздавались крики, эхом отражавшиеся от стен дворца. — Пойдёмте, — Хикару слегка подтолкнул омегу к выходу. — Мы не можем терять времени. Тэхён сделал глубокий вдох, стараясь заглушить панику, сжимающую грудь. Даже если страх сковывал его сердце, он должен был сделать это. Деревня Суо — Что ты сказал?! — голос Чонгука был подобен грому, разорвавшему тишину. Исао опустил голову, не смея смотреть в глаза Императору. Он был покрыт пылью, дыхание сбивалось после долгого пути, а слова срывались с губ прерывисто и тревожно. — Айны напали на дворец… Нам нужно спешить, — голос Исао звучал хрипло, словно он сам не мог поверить в свои слова. Тишина — густая, как предгрозовое небо, — окутала помещение. — Ты имеешь наглость стоять передо мной и говорить мне о том, что дворец и все, кто в нём, остались без защиты? Ты оставил дворец на волю судьбы и слуг? — голос Чонгука опустился до ледяного шепота, в котором бушевала ярость, от которой можно было замерзнуть. — Господин… Я… — Исао склонил голову, его плечи напряглись. — Я должен был… добраться до вас… предупредить… — Ты должен был остаться там и лечь костьми, но не допустить вторжения! — прорычал Чонгук, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Рядом стояли Намджун и Сокджин. — Чонгук, — тихо произнёс Сокджин, пытаясь успокоить его. — Мы успеем, — его голос был твёрдым, но в глазах таилась тревога. Чонгук глубоко вздохнул, пытаясь сдержать бурю внутри себя, но в груди клокотало пламя. Мысли о том, что Тэхён мог быть в опасности, терзали его душу. — Мы возвращаемся. Немедленно. Советники обменялись тревожными взглядами, но оба молча последовали за Императором. Летний дворец Пламя охватило деревянный забор, вспыхивая, словно хищник, пожирающий всё на своём пути. — Это сдержит их… — прошептал Тэхён, следя за тем, как огонь поднимается выше, создавая преграду. — Надеюсь, достаточно надолго, чтобы наш Император успел… — пробормотал Хикару, не сводя глаз с горящих досок. Но они не успели вздохнуть с облегчением, как из тени вынырнули фигуры — Айны. — Они здесь! — крикнул Хикару, рывком вытаскивая катану. Металл сверкнул в солнечном свете, и в следующую секунду клинок Хикару уже встретился с мечом одного из нападавших. — Назад, господин! — Хикару с лёгкостью парировал удар, искусно отражая атаку. Его движения были быстрыми, точными, будто он танцевал смертельный танец. Тэхён, отступив на шаг, чувствовал, как сердце бешено колотится в груди. Ему хотелось бежать, спрятаться, как советовал Хикару, но… мысль о том, что если он сдастся, то падёт и дворец, наполнила его новой решимостью. — Слева! — Тэхён заметил ещё одну тень, приближающуюся сбоку. — Я вижу, господин! — Хикару увернулся, сделав резкий шаг в сторону и нанеся молниеносный удар. Противник рухнул, а Хикару тут же развернулся к следующему. Но их было слишком много. — Мы не удержим их долго… — выдохнул Хикару сквозь стиснутые зубы, сражаясь с очередным врагом. И тогда Тэхён понял: они должны выстоять до прихода Чонгука. — Держись, Хикару… — прошептал он, сжимая дрожащими пальцами нож, который подобрал ранее. Хикару отражал удар за ударом, убивал одного за другим, не позволяя никому подойти к омеге. Самураи сражались изо всех сил, но без командования было сложно. Спустя время, Тэхён стоял уже прижатый к ограждающей стене дворца, его дыхание было тяжелым, а глаза напряжённо следили за каждым движением врага. Айны окружили дворец, и даже если он не был воином, он знал, что ему не удастся избежать схватки. В его руках был клинок, но он чувствовал, что не готов использовать его. Он был омегой, никогда не сражавшимся ни с кем. Несмотря на страх, он продолжал стоять, не отступая, пытаясь выиграть хоть немного времени. Айн, стоявший напротив, усмехнулся, увидев его с таким слабым сопротивлением. Враг был высок и крепок, с луком на поясе и мечом в руке. Он знал, что Тэхён не сможет защитить себя. Айн замахнулся мечом, готовясь одним ударом лишить жизни беспомощного омегу. Тэхён закрыл глаза и стал молиться. Это были последние мгновения его жизни. Уже не о чем было жалеть, и не хотелось ничего вспоминать. Если ему и было предначертано уйти в эту минуту, то хотелось уйти тихо и без мучений. В этот момент, как гром среди ясного неба, с яростным рёвом на поле боя появился Чонгук. Его конь мчался, не останавливаясь, и, едва оказавшись у ворот дворца, он увидел, как омега был прижат к стене, а напротив него стоял айн с поднятым мечом. В тот момент, когда враг замахнулся, Чонгук кинулся вперед. Айн не успел сделать удар, как Император на лошади снес его голову одним ударом катаны. Кровь брызнула в стороны, а тело рухнуло на землю. Послышались крики, Сокджин с Намджуном вступили в схватку, параллельно раздавая приказы самураям. Тэхён резко открыл глаза и увидел мертвое тело врага. Он не поверил своему счастью. Небеса оберегают его. Подняв взгляд, он увидел альфу. Чонгук здесь. Он спрыгнул с коня и, подойдя, схватил омегу за плечи и слегка встряхнул. — Ты в порядке? — его голос был низким и требовательным, но в нём сквозила тревога. Тэхён, подняв глаза, только кивнул. Он почувствовал, как всё его тело дрожит от пережитого страха и адреналина, но его взгляд устремился в глаза Императора, и на мгновение ему стало легче. — Я в порядке, — сказал Тэхён, но его голос звучал несколько странно, он только что пережил самую страшную минуту своей жизни. Чонгук не сказал ничего, только сделал шаг в сторону и вытащил катану, готовую к новым атакам. Но теперь, когда Тэхён был спасён, когда он снова оказался рядом с Императором, даже страшный бой казался менее пугающим. Чонгук быстро оглядел поле битвы, его сердце бешено колотилось. Айны продолжали атаковать, и каждый момент был на счету. Он знал, что Тэхён был в опасности, но не мог оставить битву. Это беспокойство терзало его, заставляя сердце биться быстрее. — Тэхён! — он обернулся, глядя на омегу, который стоял у стены, так и не отступив. — Иди во дворец. Там ты будешь в безопасности. Тэхён не ответил сразу, его взгляд был растерянным, и в его глазах плескалась смесь страха и решимости. Он прекрасно понимал, что должен слушаться Чонгука, но его инстинкты были сильнее. — Нет, — тихо произнёс он, но Чонгук уже отвернулся, готовый снова вступить в бой. — Иди! — приказал альфа, его голос был строгим, в нём не было места сомнению. Он не собирался тратить время на дискуссии. Но Тэхён стоял, не двигаясь с места. В момент, когда Чонгук снова повернулся, омега почувствовал, как перед ним мелькнула тень. Он посмотрел за альфу и увидел одного из айнов, что подкрадывался к мужчине, готовясь нанести смертельный удар сзади. Без раздумий, с громким вздохом Тэхён ринулся в сторону, не думая о своих действиях. В его руках был клинок, но он чувствовал себя совершенно не готовым к бою. Это был просто неожиданный инстинкт, желание защитить. Айн замахнулся, но Тэхён оказался на пути удара. Он не мог остановиться. Вспышка страха заставила его сделать единственное, что мог: он вонзил клинок в шею противника, не думая о последствиях. Он увидел, как кровь брызнула из раны, как тело айна начало падать на землю. Тэхён стоял, ошеломлённый, с широко раскрытыми глазами, осознавая, что только что убил человека. Он почувствовал, как его сердце замерло, а весь мир на секунду стал тишиной. Чонгук резко обернулся и увидел омегу, стоящего рядом с мёртвым телом айна, по рукам его стекала чужая кровь. Он был удивлён и даже потрясён. Тэхён стоял, его лицо было бледным, а дыхание прерывистым. Он казался не в себе, но в его глазах была светлая искра понимания того, что он сделал. Чонгук, обхватив ладонь омеги, потянул того в сторону, к стене дворца. Прижав Тэхёна спиной к каменной кладке, альфа позвал его по имени, не отпуская его руки, но ответа не было. — Тэхён, — снова позвал почти ласково, — Тэхён, — омега, наконец, поднял глаза. — Я… я убил его…— прошептал, глядя на альфу так, словно только сейчас он в полной мере понял, что произошло. Император не ответил сразу. Он смотрел на него — на заляпанное кровью и гарью кимоно, руки и лицо, на дрожащие пальцы, всё ещё крепко сжимающие рукоять ножа. Но в этих глазах… не было ужаса. Только потрясение и что-то новое. Сила, рожденная из слабости. Выбор, сделанный в страхе — до конца, без отступления. — Ты все сделал правильно, — сказал Чонгук, его голос был мягким, но в нём звучала уверенность. Выпустив руку, он медленно коснулся щеки Тэхёна, вытирая брызги крови. — Мы все защищаем то, что считаем важным. Фраза звучала как признание. Признание того, что происходило между ними в тишине. Омега молчал, смотря в черные глаза, в которых сейчас не было ничего, кроме тепла, и отчего-то внутри стало так пусто и плохо, что Тэхён сделал небольшой шаг вперед. Чонгук, заметив это, положил ладонь ему на макушку и прижал к себе одной рукой, чувствуя, как омега уткнулся носом в шею, глубоко вдыхая запах кедра, пепла, пота и чего-то неуловимого. Альфа прижимал его к себе так крепко, будто хотел оградить от всего, что бушевало вокруг: от криков, звона металла, пламени, боли. От самого мира. Он чувствовал, как Тэхён дрожит, но уже не от страха, а от того, как много в нём сейчас — слишком много, чтобы справиться в одиночку. — Всё хорошо, — прошептал Чонгук ему в волосы. Тэхён не отвечал, только стоял, прижавшись, и каждый вдох отдавался в груди альфы лёгкой дрожью. Как будто что-то ломалось в нём — и одновременно собиралось заново. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза омеге. Они были влажными, но в них больше не было паники. Только усталость… и принятие. — Пойдем, — сказал Чонгук. — Здесь небезопасно. Выпустив из объятий, альфа провел пальцами по руке, забирая клинок. — Больше тебе не придётся… — добавил он. — Не сегодня. Тэхён молчал. Молчал и тогда, когда Император снова взял его за руку и перебежками повел во дворец. Только шли они не в покои омеги, Чонгук вёл его в свои, в самое сердце дворца, где было безопаснее всего. Альфа впервые в жизни оставлял битву ради того, чтобы сохранить жизнь одному человеку. Тэхён молча шагал за мужчиной, крепко сжимая ладонь. На подходе к павильону, справа послышалось шуршание, а после несколько перебравшихся айнов напали. Альфа толкнул омегу за свою спину и, обнажив катану, вступил в бой. С первыми двумя он расправился быстро, но вот еще двое умело отражали атаки. Чонгук ходил сам и водил их по кругу вокруг омеги, не позволяя подойти хоть на шаг. Тэхён лишь следил за боем и ничем не мог помочь, ведь единственное оружие, которое у него было, забрал Император. И тогда у омеги созрел план. Тэхён метнулся в сторону, не раздумывая, ведомый вспышкой решимости, — туда, где в пыли лежал свежий труп воина-айна. На поясе мёртвого блестел изогнутый клинок, покрытый темной кровью. Всего несколько шагов, и он смог бы дотянуться… Но было поздно. Резкий рывок за волосы, и мощная рука сомкнулась вокруг его горла. Его отбросило назад, и следующее, что он почувствовал — холод лезвия, прижатого к коже под скулой. Запах пота, сырой кожи, злобы. Сердце застучало оглушительно. — Не двигайся, омега, — прорычал айн с сильным акцентом, удерживая его мертвой хваткой, — а то он будет смотреть, как ты умираешь. Кровь тут же хлынула тонкой струйкой — клинок чуть врезался в кожу, оставив алую дорожку на светлой щеке. Тэхён зажмурился, сжав зубы, но не закричал. — Отпусти его. Сразись со мной, — голос Чонгука прозвучал, как удар, холодный и без права на отказ. Император стоял в паре шагов, грудь тяжело вздымалась. Катана в его руках была окровавлена, а по ребрам уже стекала собственная кровь — один из айнов успел рассечь ему кимоно, оставив длинный, рваный порез, едва не задев сердце. Но Чонгук стоял — живой, смертельно сосредоточенный. Айн усмехнулся, чуть сильнее прижав лезвие к коже омеги, от чего на скуле Тэхёна выступила новая капля крови. Чонгук дернулся — но не подошёл. Его челюсть сжалась. — Убей меня, или он умрёт первым, — прошипел айн, — твой выбор, самурай, — клинок спустился ниже и прижался к горлу. И тогда Чонгук сделал то, чего никто не ожидал. Он опустил катану. Но не выпустил. А только резко шагнул вбок — в ложном манёвре, отвлекая. И в тот же миг, пока айн следил за ним, Тэхён с неожиданной яростью ударил локтем назад, попав со второго раза врагу в живот. Клинок лишь на миг отступил от горла, и этого было достаточно. Чонгук кинулся вперёд. Лезвие просвистело в воздухе, айн попытался увернуться, но не до конца — катана ударила по его руке, рассекла запястье. Он заорал, клинок выпал, и тогда альфа снова ударил, на этот раз точно в грудь. Враг упал, захлебываясь собственной кровью. Всё стихло. Только дыхание. Тяжёлое, хриплое, настоящее. Альфа спрятал катану и схватил Тэхёна за плечи, разворачивая к себе. Его взгляд скользнул по порезу на щеке, и на мгновение в его глазах вспыхнул первобытный гнев. Он провёл пальцами по ране, аккуратно, как будто пытался забрать боль. — Больше нет ран? Только эта? Сильно больно? — его голос был хриплым, но твёрдым. Омега помотал головой. — Не болит, — выдохнул Тэхён, смотря на след крови на груди Императора. — А вы... Вы сильно ранены… Чонгук опустил глаза на порез. Кровь всё ещё стекала из раны по боку, алыми струйками окрашивая ткань. — Ничего страшного, — сказал он, даже не морщась. Поддавшись чувствам от тревоги в глазах омеги, альфа положил ладонь на макушку и снова прижал к себе, и в этот раз Тэхён сделал шаг ближе. Он также прижался вплотную и положил ладони на спину, испачкав свои одежды кровью. Лицо утонуло во влажной шее мужчины, а легкие наполнились ароматом кедра. Теперь Тэхён чувствовал разницу. Альфа пах не как лес, он пах слаще, так, что хотелось утонуть в этом аромате, а во рту скапливалась слюна. — Не смей больше так рисковать, — прошептал альфа, почувствовав ответное объятие. Тэхён не ответил. Только сжал пальцы на его спине. Они добрались до павильона спешным шагом, настолько быстрым, насколько альфа мог себе позволить. Тэхён едва чувствовал свои ноги — всё в нём кричало от ужаса, от адреналина, от мысли, что Чонгук может упасть, может потерять сознание прямо здесь. Рука альфы всё ещё сжимала его пальцы, но слабее, не так, как раньше. И это пугало. Достигнув входа в покои, Тэхён увидел несколько слуг, что обернулись и замерли, увидев пропитанную кровью насквозь ткань. — Принесите горячую воду и чистые полотенца. И срочно пошлите за лекарем, — он задыхался, не мог собрать мысли, хватался за воздух, пока поддерживал Чонгука под руку, но старался звучать строго и ясно. Тэхён распахнул двери покоев и завел альфу. Наконец, мужчина позволил себе вольность, он опустился на пол без сил, прислонившись спиной к низкому столику и прикрыл глаза. Боль охватила всё тело пожаром. Тэхён заволновался сильнее, видя, как силы буквально с каждой минутой покидали альфу. Мужчина подтянулся с грудным стоном, чтобы сесть удобнее. — Не двигайтесь, — проговорил омега и упал на колени около альфы. Взгляд черных глаз поймал карамельные. — Я… нужно это снять, — поддев большим пальцем ткань на груди, — расслабьте руки. Альфа не сказал ни слова, лишь внимательно смотрел. Сейчас омега не чувствовал ни смущения, ни страха, ни единого другого чувства, кроме желания позаботиться. Он наспех развязал узел и распахнул полы нескольких слоев хаори, открывая для себя мощное окровавленное тело. Увидев рану, он невольно всхлипнул — длинный, рваный порез тянулся по левой стороне грудной клетки, всё ещё сочащийся кровью. — Она глубокая, — обеспокоенные глаза метнулись к черным. — Бывало хуже, — тихо сказал альфа. Позади послышался топот ног, и пара слуг вбежали в покои с большой чашей горячей воды и белыми тканями. Поставив всё необходимое около омеги, они вышли. Тэхён, отбросив одежды и открыв предплечья рук, взял большой кусок ткани и тщательно смочил его в воде. Руки продолжали дрожать. Он выжал ткань и прижал её к ране — слишком резко. Чонгук не вскрикнул, только чуть прищурился. Карамельные глаза метнулись вверх. — Не больно, — как-то слишком тепло ответил на немой вопрос альфа. Тэхён знал, что альфа врет, но лишь кивнул и принялся сосредоточенно и аккуратно смывать кровь с раны. Осторожно, почти ласково, боясь навредить ещё больше. Его пальцы скользили по ране, смывая кровь, а взгляд метался между ей и глазами Императора, как будто проверяя: дышит ли он ещё, не закрылись ли его глаза навсегда. Вода в чаше окрасилась в алый, затем и в бордовый, а омега не почувствовал, как по собственным щекам потекли слезы. Он плакал. Отчего — сам себе не мог объяснить в эту минуту. Черные глаза неотрывно следили за лицом омеги, даже собственная боль отошла назад. Заметив солёные капли на щеках, альфа, не удержавшись, поднял руку и нежно стер слезу пальцем. Тэхён продолжал смывать с тела кровь, а Чонгук оставил пальцы на щеке омеги, иногда еле ощутимо поглаживая. Когда в комнату, наконец, вошел лекарь — пожилой мужчина с внимательным взглядом и уверенными движениями, — Тэхён не отстранился. Он всё ещё сидел на коленях рядом, прижимая к ране ткань, которая уже давно пропиталась алым. Лекарь с почтением склонился: — Ваше Величество… простите за задержку. — Начинайте, — коротко сказал Чонгук. Тэхён хотел встать, уступить место, но альфа мягко сжал его запястье, не позволяя отойти. — Останься. Омега с замиранием сердца снова опустился на место. Лекарь подошёл ближе и аккуратно осмотрел рану. Чонгук не морщился, только следил за Тэхёном. А тот — за каждым движением лекаря, будто сам хотел контролировать процесс, хотя понимал, что не в силах ни помочь, ни остановить боль. — Глубокий порез, но не смертельный, — заключил лекарь. — Я очищу рану, зашью и наложу мазь. Однако, Его Величеству необходимо будет несколько дней покоя. — Хорошо, — ответил за Императора Тэхён, его голос был ровным, но в нём всё ещё звучал отголосок тревоги. Чонгук повернул к нему голову, прищурившись, изучая, как дрожат ресницы, как сжаты губы. Император не ответил. Только молча смотрел и держал в своей руке нежную чужую, пока лекарь обрабатывал и зашивал рану. Каждый раз, когда игла прокалывала кожу, Тэхён невольно сжимался сам и сжимал руку альфы, будто боль передавалась ему самому. Он не ушёл, даже когда всё было закончено. Лекарь поклонился: — Его Величеству нужен отдых. Я пришлю отвар, чтобы снизить боль и жар. Повязки необходимо менять каждые два часа. Тэхён коротко кивнул, не поворачивая головы. Лекарь еще раз поклонился и ушел. К этому моменту подоспел и Хикару. Битва за окнами подходила к концу, стихли крики и звон оружия. С помощью слуг Тэхён осторожно помог Чонгуку подняться. Альфа двигался с трудом, каждое движение отзывалось в теле раскалённой болью. Он не жаловался, не стонал — просто смотрел вперёд, в пол, чуть нахмурившись, сжав челюсть. Тэхён мельком отметил, как сильно дрожит его собственная рука, когда он коснулся плеча Императора. Боялся ли он? Ещё как. Но больше — боялся, что если он отпустит, Чонгук не удержится на ногах. Это ощущение — ответственности, хрупкости момента — било по груди с такой силой, что хотелось вскрикнуть. С помощью слуг Тэхён помог снять окровавленные одежды. Когда альфа остался в одних чёрных штанах, омега мягко подвел его к постели и помог опуститься. Слуги торопливо выносили окровавленное, приносили тёплую воду, чистые полотенца, свежие подушки. Тэхён опустился на колени рядом с постелью и, не поднимая взгляда, начал смывать остатки крови с кожи Императора. Он делал это осторожно, почти беззвучно, как будто каждое движение должно было быть настолько лёгким, чтобы не потревожить даже воздух. Чонгук смотрел на него молча. Он не знал, как реагировать. Он привык к подданным, к приказам, к равнодушным рукам лекарей. Но сейчас перед ним был не подданный. И не лекарь. Это был омега — бледный, с тёмными пятнами усталости под глазами, с руками, дрожащими от напряжения. Он не говорил ни слова, но в каждом его жесте, в каждом касании читалась тревога, настоящая, глубокая. И это — сбивало с толку. Альфа чувствовал, как горячее полотенце касается кожи под рёбрами, как медленно, по одному, смываются следы. Он чувствовал каждую каплю воды, чувствовал, как она стекает по телу, и как взгляд омеги иногда задерживается на ране. И это было… невыносимо. Неожиданно. Он не мог отвести взгляда от его лица. Тэхён был слишком сосредоточен, чтобы это заметить. Альфа пытался понять, что именно цепляло его так сильно — дрожь ресниц? Тишина между движениями? Зажатые губы, словно омега боялся, что сорвётся? Или просто сама невозможность — что кто-то делает всё это не по долгу, а по велению чего-то другого, неясного. Когда вода в чаше снова окрасилась в алый, Тэхён невольно всхлипнул. Он не заметил, как по щекам скатились две тонкие слезы. Он даже не знал, почему плачет — от страха ли, от облегчения, от напряжения прошедших часов. Чонгук поймал этот момент. Он не понимал — за что именно омега может так тревожиться. Он не знал, чем заслужил эти слёзы. Но это ощущение — что кто-то в самом деле переживает за него, не как за Императора, а как за… мужчину, за человека — было одновременно тёплым и пугающим. Он не подумал, просто медленно поднял руку и лёгким движением стёр одну из слёз с лица Тэхёна. Омега вздрогнул, но не отпрянул. И не посмотрел. Он продолжал свою работу — обтирать тело. Через минуты, омега отставил чашу с грязной водой. Слуги мгновенно унесли ее прочь, а подошедший Хикару помог уложить Чонгука в постель. — Чонгук! Громкий голос послышался из коридора. В покои вбежал взволнованный Сокджин. — Нам сказали, что ты ранен. Альфа бросил беглый взгляд на Тэхёна, но тот, замешкавшись от появления советника, быстро поклонился и вышел из покоев, не слушая, о чем начался разговор. Омега шел по коридору быстро, почти бегом. Он не хотел, чтобы кто-то увидел его лицо. Руки всё ещё дрожали. Он не мог объяснить, что с ним происходило, не мог остановить внутренний шум. Хотелось куда-то бежать, кричать, что-то делать. Тэхён уже почти достиг выхода из павильона, когда его позвали. — Господин! Он резко остановился. Служанка Суми стояла чуть поодаль, с тёплым влажным полотенцем в руках, обеспокоенно глядя на него. На её лице — тёплая, мягкая тревога. — Ваши покои целы. Я попросила подготовить вам горячую ванну и чистую одежду. Все ждет вас. Пойдёмте. Вам тоже нужно отдохнуть и обработать рану, — осторожно сказала она. Омега опустил взгляд. В этот момент он действительно почувствовал, как грязь — не только пыль и кровь, но и что-то внутри липнет к коже, не отпуская. Он был измотан, насквозь, как будто не один день прожил, а десятки. Наконец, он кивнул и пошёл вперед. В покоях слуги-омеги помогли ему снять с себя грязные одежды и погрузиться в горячую ванну. Он пожелал остаться один и, поклонившись, все вышли. Натерев себя мылом, его взгляд случайно зацепился за груду грязной одежды. Она была густо пропитана кровью. Не его. Глубоко вздохнув, Тэхён отвел взгляд и принялся дальше растирать себя мылом, желая смыть последние часы. Движения были быстрые, нервные, как будто он пытался стереть не грязь, а сам день. Но не мог. Не получалось. Омега закрыл глаза и прислонился головой к деревянной ванне. И внутри родилось осознание: он боится. Боится за Чонгука. Тэхён не знал, когда именно это чувство проросло внутри. Оно подкралось незаметно и настигло его в самый напряжённый момент. Оно приходило постепенно — во взглядах, в молчании, в тихих поступках, в прикосновениях. Чонгук дал ему то, чего не давал никто. Не ласку. Не защиту. Не власть. Он дал ощущение… значимости. С ним Тэхён чувствовал себя нужным. Он чувствовал, что его видят, его замечают. Искупавшись и переодевшись в чистое, простое белое хлопковое хаори, омега не заметил, как уснул на несколько часов. Когда он открыл глаза, за окнами стояла уже глухая ночь. Яркая луна освещала небо, а теплый свет от фонариков играл на полу от порывов ветра. Поднявшись, он быстро сполоснул лицо и пошел в сторону кухни. Он был голоден. — Господин? — зайдя на кухню, к нему обратился Хикару. — Проголодались? — А… да, я… Я неожиданно уснул и пару минут назад проснулся. — Садитесь. Что хотите поесть? Рис, рыба, овощи, корень лотоса… — Спасибо, — перебил омега с мягкой улыбкой. — Остались ли пирожки с бобовой пастой? — Конечно, — улыбнулся смотритель. — Они у вас получились очень вкусными. Я сейчас подогрею. И молока горячего к ним. — Спасибо, — поблагодарил омега с теплой улыбкой, опустившись на небольшой табурет. Альфа принялся хозяйничать на кухне, а Тэхён кусал губы, думая. — Как Его Величество? — вопрос все же сорвался с губ. — Он выпил отвар? — Все хорошо. Отвар подействовал, жар спал через полчаса. Лекарь приготовил мазь для быстрого заживления и другой отвар для снятия боли. Два раза меняли повязку, уж рана сильно кровит. Но чувствует себя и выглядит Господин уже лучше. — Я рад, — тихо выдохнул Тэхён и на мгновение прижал ладонь к груди, будто пытаясь успокоить сердце. Хикару обернулся с лёгкой улыбкой, выкладывая на деревянную дощечку подогретые пирожки. — Он спрашивал, кто придумал поджечь забор, — сказал он невзначай. — Я сказал, что это вы. Тэхён замер. — Зачем? — его голос стал почти шёпотом. — Потому что это правда, — просто ответил Хикару, ставя чашу с горячим молоком перед ним. — И потому что это спасло всех нас. Омега на мгновение закрыл глаза. — Это было… я просто… — он запнулся, не находя слов. — Я не знал, сработает ли. Я не думал, что потом… кто-то будет говорить об этом. — Но вы подумали, как защитить. И этого оказалось достаточно. Поверьте, если бы вы не подожгли тот забор — Айны ворвались бы во внутренний двор. Мы бы не смогли остановить их. Тэхён кивнул, глядя в чашу с молоком. Пар поднимался медленно, лениво, как мысли в его голове — тягучие, тревожные. — Кто-то пострадал? — спросил он после паузы. — Несколько стражников, — ответил Хикару серьёзнее. — Двое погибли у западной стены. Несколько слуг легко ранены. Но это ничего по сравнению с тем, что могло бы быть. Омега сжал губы. Это «двое погибли» резануло в груди, как нож. Пусть даже и не его вина — они всё равно были на его стороне. Он вспоминал лица, мелькавшие во дворе, крики, пепел, свет от пламени... И всё же, где-то в этом хаосе — его поступок помог. Хикару одарил его теплым, понимающим взглядом и молча сел рядом, позволяя этой тишине быть. Когда опустела чаша с молоком и последний кусочек пирожка отправился в рот омеги, Хикару поднялся со стула. Осторожно забрал пустую чашу и неторопливо подошёл к шкафчику у дальней стены кухни, где хранились редкие целебные сборы и всё необходимое для ухода за ранами. Он двигался размеренно, с вниманием. — Его Величество просил принести ему чай. К тому же, подходит время смены повязки, — сказал он, открывая одну из шкатулок и доставая тонкие свёртки свежих бинтов, запаянных в рисовую бумагу. Он разложил бинты, достал баночку с заживляющей мазью, свернул чистую ткань для промывания. Затем налил в керамический чайник горячую воду, добавил сушеные листья с кусочками корня женьшеня и каплю мёда. — Чай укрепляет организм, — объяснил смотритель больше самому себе, аккуратно вытирая края чашек. — Не то, чтобы он чудесен на вкус, уж больно травы горькие, но… помогает. Тэхён наблюдал за ним в тишине, затем встал и заговорил: — Могу я отнести? Хикару поднял взгляд. Несколько секунд он смотрел в эти наивные детские глаза, а после, улыбнувшись, тихо кивнул. — Конечно. Так будет даже лучше, — он мягко усмехнулся, ставя на поднос маленький кувшин с чаем, две пиалы, свёртки с бинтами и мазью. — И… если он будет ворчать о том, что принесли этот чай, не принимайте близко к сердцу. Он просто не любит, когда о нем заботятся. — Хорошо, — тихо ответил Тэхён, беря поднос обеими руками.

Ed Sheeran - Kiss me

Павильон был тихим. Внутри горела лампа с рисовой бумагой, отбрасывая на стены мягкое, рассеянное свечение. Чонгук сидел на постели, прислонившись к подушке, в простой темной юкате, распахнутой на груди. Его лицо всё ещё было бледным, но в глазах больше не плыло — взгляд был чистым, сосредоточенным. Он не спал, а читал бумаги и отчёты, что доставили из столицы. Это хорошо отвлекало от ноющей боли и мыслей.

Раз, два, три, четыре.

Тэхён тихо вошёл в покои Императора, неслышно притворив за собой дверь. Тихими шагами он прошел вглубь. — Хикару, если ты снова принес свой отвратительный чай… — начал было альфа, не поднимая взгляд, но, увидев вошедшего, осёкся. — Это не Хикару, — тихо сказал Тэхён, осторожно ставя поднос на столик у постели. — Но… чай действительно тот же. Чонгук на мгновение замолчал, словно не знал, как отреагировать. Затем отложил свиток, облокотился на подушку чуть свободнее и с усталой полуулыбкой выдохнул: — Тогда я обречён.

Опустись рядом со мной,

Укрой меня,

Омега не ответил. Он опустился на колени рядом, не отвечая. Несколько секунд просто перебирал свёртки с бинтами, раскладывая их, проверяя, всё ли на месте. Руки его двигались уверенно, спокойно, но внутри у него всё дрожало. Он ощущал этот взгляд. Тихий, внимательный. Чонгук не отворачивался, не отстранялся. И от этого становилось ещё труднее дышать. — Нужно сменить повязку, — наконец заговорил Тэхён, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы позволите?

Крепко прижмись ко мне.

Ляг со мной,

И держи меня в своих руках.

Альфа только кивнул. Юката покинула плечи, открывая тело и линию ключиц, перевязанную тугой, уже потемневшей от крови повязкой. Тэхён начал аккуратно снимать её, слой за слоем, промакивая кожу тёплой влажной тканью. Запах мази, горячей кожи и сухих трав висел в воздухе.

Твое сердце у моей груди,

Губы прижаты к моей шее.

Чонгук сдерживал малейшие признаки боли, только иногда сжимал пальцы. Он ощущал всё: каждое касание, каждый вдох, каждый осторожный нажим. А Тэхён… Тэхён вдруг понял, что не может отвести взгляд. Он промокнул последние капли влаги с кожи. — Больно? — спросил он почти шёпотом, не поднимая глаз. — Не больше, чем должно, — спокойно ответил Чонгук. — Ты всё делаешь правильно. Молчание. Только лампа потрескивала в углу. Тэхён начал втирать мазь, и в этот момент, не выдержав, поднял глаза. Чонгук смотрел на него. Их глаза встретились. В этом взгляде не было привычной стены отчуждения — только усталость, тепло и нечто иное, почти неуловимое.

Я влюбился в твои глаза,

Но ты еще совсем меня не знаешь,

И это чувство, которое я забыл.

Я влюблен сейчас.

Рука поднялась и нежно коснулась большим пальцем чуть затянувшегося пореза на скуле. — Болит? — хриплый голос был чуть громче шепота. Омега покачал головой и, быстро отведя глаза, усерднее стал втирать мазь. Но пальцы с щеки не сбросил. Как только вся рана была обработана, он взял белоснежный бинт и, поднявшись на коленях, принялся обматывать его вокруг тела, пропуская по диагонали через грудную клетку. Обернув повязку, Тэхён стал завязывать узелок около плеча. Чонгук смотрел на него. Долго. Внимательно. Он был слишком близко. Слишком открыт. И когда Император коснулся его запястья — осторожно, будто спрашивая разрешения, — омега не отстранился, лишь поднял глаза. Их лица находились в паре сантиметров.

Поцелуй меня так, как хочешь быть любим,

Хочешь быть любим, хочешь быть любим,

Омега не знал, кто из них наклонился первым. Не знал, кто преодолел расстояние. Всё было будто не по его воле — губы сами нашли губы. Одно нежное касание, за которым последовало более настойчивое с выдохом. Омега подался ближе, потянувшись за новым прикосновением. Чонгук позволил Тэхёну проявить инициативу. То, как нежно и неумело он касался губ, туманило мысли альфы. Прошлый поцелуй по принуждению ни шел ни в какое сравнение с этим. Этот был живой, сладкий и рождающий мурашки по спине.

Ощущения словно я влюбился,

Я влюбился, я влюбился.

Чонгук позволил себе смять губы еще раз, а после еще и еще, слегка потянув на себя. Тэхён выпрямился на коленях, нависнув, и положил ладонь для опоры на плечо альфе. Новый выдох затерялся между губ. Горячая шершавая ладонь сначала неуверенно коснулась талии, а после чуть сильнее сжала её.

Устраивайся рядом со мной,

Со мной ты будешь в безопасности,

Будешь моим.

Они знакомились друг с другом. Делали шаги. Проверяли границы. На вдохе омега раскрыл губы чуть шире, а Чонгук, воспользовавшись этим, осторожно скользнул меж ними. Юноша подался еще ближе, положив вторую руку на другое плечо. Теперь Тэхён стоял на коленях вплотную к альфе, возвышаясь над ним и опираясь за плечи. Мужчина, обхватив второй рукой в кольцо талию, а другой сжав, скользнул языком настойчивее. Он притянул ближе, вжимая в себя.

Я был создан для того, чтобы согревать тебя.

Но я холоден как порыв ветра.

Так обними меня крепче.

Тэхён расслабился в чужих руках, прикасаясь ладонью к шее. Он позволил завладеть своим ртом и губами, стараясь отвечать. Поцелуй был тягучий, полный невысказанных чувств и желаний. Омега сжимал рукой шею, прижимая губы ближе, а альфа ласкал язык, нёбо, проходился по нижней губе.

Да, я познал все чувства,

От ненависти до любви,

От любви до страсти,

От страсти до правды.

Было слышно тяжёлое дыхание и тихие прикосновенья губ. Чонгук притянул еще ближе, так, что теперь можно было почувствовать биение сердца каждого. Через несколько мгновений, отстранившись, он заглянул в карамельные глаза, что сейчас приобрели оттенок ночи. Щёки омеги покрылись румянцем, а губы припухли.

Думаю, что и тебя я знаю.

Поэтому прижимаю к себе,

Чтобы помочь тебе отпустить все это.

Тэхён моргнул пару раз, осознавая, в каком они оказались положении, а после, легко оттолкнув, выпутался из объятий и выбежал из павильона. Сердце билось в груди так сильно, что эта пульсация отдавалась в ушах. Приложив ладонь к груди, с улыбкой на губах он бежал в свои покои по каменным дорожкам. В голове звенела пустота, ведь тело пока помнило только жадные прикосновения.

Кажется, я влюбился,

Я влюбился, я влюбился.

В какой-то момент — внезапно — всё замерло. Шорох. Что-то мелькнуло справа. Рука. Ткань. Резкий, едкий запах. Кто-то крепко схватил его, зажал рот и нос куском, пропитанным усыпляющим маслом. Он попытался бороться, но силы быстро покидали его. Последнее, что он почувствовал — это чужое дыхание у уха и холодную тьму, опускающуюся на разум. Он не услышал, как за спиной кто-то прошептал: — Прости. И не увидел силуэт, уносящий его в сторону леса.

______

Солнечный свет едва пробивался сквозь лёгкие занавеси, окрашивая покои тёплым золотом. Чонгук стоял у окна, опершись ладонью о деревянную раму. Он не сомкнул глаз всю ночь — рана ныла, но не она держала его в напряжении. Мысли не отпускали: взгляд Тэхёна перед уходом, его губы, дрожь в голосе. Он обернулся к двери, как только услышал шаги. — Хикару, доброе утро — коротко кивнул он. — Тэхён еще не проснулся? Смотритель замер на полпути от сути вопроса, а после тихо улыбнулся. — Ваше Величество, думаю он уже должен был проснуться, хотя вчерашний день был довольно тревожный. Я пойду проверю его. Чонгук кивнул и снова отвернулся к окну. Хикару склонил голову и поспешно вышел. Время текло вязко, слишком долго и слишком подозрительно. Когда Хикару вернулся, лицо его было бледным, а губы сжаты в тонкую линию. Он закрыл за собой дверь медленно, почти виновато и сжал пальцы в замок. — Его нет, — тихо сказал он. — В комнате пусто. Постель застелена, как будто он и не ночевал там вовсе. Но… Я видел его вчера, он пришел на кухню, поел, а после взял поднос и пошел к вам — с чаем и бинтами. Чонгук медленно обернулся, лицо было почти бесстрастным, но вот взгляд… В его взгляде появилось что-то холодное, режущее. — Да, чай я получил. Ты хочешь сказать, что он сам куда-то ушел? — голос его был низким, спокойным, но от этого только страшнее. — Нет. Я уверен, что он бы никуда не пошёл, никого не предупредив. Мы сейчас же начнём поиски. Всё спокойствие вмиг улетучилось. Чонгук резко обернулся к слугам, что стояли в дверях. — Поднимите всех! Перекройте выходы из дворца. Пусть проверят каждый угол, каждый павильон, каждый сад. Никто не входит и не выходит, пока мы не найдём Тэхена. Пусть самураи прочешут ближайший лес. Хикару, ты лично будешь отчитываться мне о новостях. Опроси всех. Даю два часа. Слуги кивнули и быстро скрылись за дверьми. Хикару сжал кулаки, стоя чуть поодаль. — Ваше Величество… если это похищение… — Это похищение, — холодно и спокойно сказал Чонгук, тоном, от которого волосы вставали дыбом. — И если с ним что-то случится — я уничтожу всех, кто к этому причастен. Он развернулся и стремительно вышел. Хикару остался стоять в одиночестве, глядя в пол, а за его спиной золотой свет утреннего солнца начал тускнеть.