The Wind Turns Cold

Летний дворец Тихий свет свечей дрожал в полумраке комнаты, отбрасывая призрачные тени на стены. За окном играл теплый ночной ветер принося запахи и тревожа листья клёнов, а где-то вдалеке кричала сова — одинокий страж темноты. Тэхён сидел на белоснежной мягкой постели, обхватив колени руками и положив на них голову. Белый хлопковый хаори сполз с его плеча, обнажив бледную кожу, но он не придавал этому значения. Его мысли были прикованы к одному — к Чонгуку. Альфа ещё не вернулся, и без него спальня казалась слишком большой, слишком пустой. За эти дни Тэхён окончательно привык засыпать под мерное дыхание мужчины, впитывая его запах — кедр, с тёплыми нотами самого альфы. Только тогда ночные видения отступали, и он мог спать спокойно. Но сегодня что-то было не так. Ранее вечером Чонгук с Намджуном и Сокджином заперлись в Зале Совета, и с тех пор от них не было ни звука. Тэхен слышал, как слуги шёпотом обсуждали приезд гонца с Северных провинций — возможно, вести с границ, где ходили слухи о беспокойстве среди кланов. В мыслях всплыли моменты с их дня около океана. Когда они были только друг у друга, когда все внимание Чонгука принадлежало омеге. Ему нравилось быть единственным, но Тэхён понимал, что так не может продолжать всегда, есть обязательства. Поэтому он не ложился спать без мужа, желая провести лишние пару минут вместе. Возможно, послушать рассказ о каком-то походе, возможно посмеяться над какой-то историей… Шаги. Тихие, но твёрдые. Они послушались сначала как эхо, но с каждым стуком, они становились все громче. Сёдзи тихо скользнули в сторону, и в комнату вошёл Чонгук. Его черные волосы свободно спадали с плеч, а в глазах читалась усталость. Удобное черное хаори было уже распахнуто, открывая подтянутое сильное тело и штаны в тон. — Ты не спишь? — его голос был низким, чуть хрипловатым от усталости, но с не лишенным ноток удивления. Тэхен приподнял голову, и в свете свечей его глаза блеснули, как два тёмных озера. — Тебя ждал, — тихо отозвался Тэхён. Уголок губ Чонгука дрогнул в слабой улыбке. Он окончательно скинул последние одежды, предпочитая спать лишь в штанах и медленно опустился на постель рядом с омегой. Его пальцы, грубоватые от меча и битв, коснулись запястья Тэхена — лёгкое прикосновение, проверяющее, реально ли он здесь. — Что-то случилось? — прошептал Тэхен, улавливая тень в глазах альфы. Чонгук покачал головой, но его взгляд скользнул к окну, за которым лежала бескрайняя ночь, полная невысказанных угроз. — Просто устал. Тэхен кивнул, закусив нижнюю губу. Его пальцы нервно перебирали складки хлопкового хаори, а в карамельных глазах читалось сомнение. По лицу альфа уловил, что омега о чем-то думал, поэтому он давал время, молча присутствуя рядом. Тишину нарушил лишь треск свечи, когда Тэхен, глубоко вздохнув, медленно подполз на коленях ближе. Его движения были неуверенными, словно он боялся, что его оттолкнут. Но затем — решительный рывок. Ладони легли на обнаженные теплые плечи альфы, одна нога перекинулась через его бедра, и в следующий миг он уже сидел сверху, стыдливо опустив взгляд. Глаза Чонгука быстро скользнул по его лицу, желая встретить взгляд в ответ. Но все, что он увидел - это как щёки Тэхена пылали, глаза избегали смотреть прямо, губы были слегка приоткрыты от учащённого дыхания, а зубы вновь впились в нежную кожу — знакомое выражение смущения. Тэхён скучал. Чонгук усмехнулся едва заметно, уголок рта дрогнул. Его ладони, широкие и тёплые, обхватили узкую талию омеги, притягивая ближе, пока их тела тесно не соприкоснулись. — Тэхен… Голос Чонгука прокатился по комнате, низкий, как гул далёкого грома, но в то же время мягкий, как шёлк под пальцами. В нём читалось нетерпение, сдерживаемое лишь усилием воли. Тэхен не поднял глаз. Его длинные ресницы дрожали, отбрасывая тени на вспыхнувшие щёки. Пальцы, вцепились в плечи Чонгука, но не для того, чтобы оттолкнуть — а чтобы удержаться, словно он боялся, что его тело сейчас растворится от одного лишь прикосновения. Он никогда не был настолько дерзок. Никогда не позволял себе первым прикасаться, требовать, жаждать. Но сейчас — не мог остановиться. — Тэхен, посмотри на меня. На этот раз в голосе альфы не было приказа. Только просьба, такая нежная, что Тэхен почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он не посмел поднять глаза. Стыд жёг его изнутри, но тело отказывалось слушаться. Губы подрагивали, грудь учащённо вздымалась, а между бёдер уже пульсировало тёплой, липкой волной. Чонгук не стал более настаивать. Его ладони, широкие и шершавые от битв, медленно сползли вниз по бокам Тэхена, скользя по каждому избигу, собирая каждый трепет мышц под тонкой хлопковой тканью. Он наслаждался. Наслаждался буквально каждым миллиметром этого тела, не желая выпускать когда-либо его из рук. Добравшись до бедер, пальцы задержались, сжимая их чуть сильнее, а после крупно огладили, не пропустив ни кусочка. Чонгук провел ладонями ниже, спускаясь до щиколоток и снова вверх, подцепив белые одеяния. А потом — движение вверх. Полы хаори приподнялись, скользнув по коже, обнажая гладкие, залитые румянцем бёдра. Теплая мягкая голая кожа оказалась под ладонями. Никакого нижнего белья. Альфа замер. Его дыхание стало резче, а в глазах вспыхнул тот самый огонь, который Тэхен видел только в самые сокровенные моменты. Тэхен сжался, губы его дрогнули от стыда. Он специально не надел нижнее бельё. Специально позволил ткани скользить так легко… Грубоватые ладони альфы задержались на округлостях ягодиц, слегка сжав, и Тэхен резко выдохнул, тело его дрогнуло. Чонгук не сдержался. Он наклонился, поймав его губы в глубокий, влажный поцелуй, в котором смешались вся нетерпеливость и вся нежность. Ладони крепко обхватили обнаженные ягодицы и прижали к себе, ощущая, как тот ёрзает на коленях, чувствительный к каждому прикосновению. Чонгук не отпускал его губ, словно боялся, что малейшее отдаление лишит его воздуха. Его поцелуй был глубоким, влажным, ненасытным — в нём смешались вся жажда, вся нежность и вся власть, которую он так тщательно сдерживал до этого момента. Тэхен вцеплялся в его плечи, пальцы впивались в горячую кожу, оставляя алые отметины. Его дыхание срывалось на короткие, прерывистые всхлипы, когда грубые пальцы альфы скользнули глубже, оттянув одну упругую половинку, чтобы обнажить то, что так тщательно скрывалось. Влажное. Дрожащее. Готовое. Тихий стон растворился в их поцелуе, когда пальцы Чонгука скользнули ниже, между уже влажных ягодиц, ловко нащупав сжимающееся колечко. Лёгкое движение. Круговое. Настойчивое. Тэхен вздрогнул, его ногти впились в спину альфы, а губы оторвались с тихим чмоком. Чонгук не отпустил его, оставляя поцелуи вдоль скулы, пока наконец не поймал его взгляд. — Когда бы ты ни позвал — я отвечу. И вновь захватил его губы, на этот раз с еще большей страстью, словно хотел впитать в себя каждый его вздох, каждый содрогающийся стон. Его язык скользнул между дрожащих губ, переплетаясь с языком Тэхена в горячем танце, пока его пальцы продолжали играть с напряженным колечком, растягивая, подготавливая, доводя до безумия. Тэхен чувствовал все — каждое движение пальцев внутри себя, каждое прикосновение губ Чонгука, каждую волну жара, растекающуюся по его телу. Но больше всего он чувствовал твердое, горячее возбуждение альфы, прижимающееся к его бедру, пульсирующее в такт его учащенному сердцебиению. Пальцы продолжали ласкать, размазывая липкую влагу, а стоны становились громче, теряясь между их губ. И тогда Чонгук, подхватив мужа под бедра, опрокинул его на мягкие простыни, и накрыл своим телом, целуя с новой силой. Ночь только начиналась.

______

Императорский дворец, Токио Золотистый свет фонарей пробивался сквозь полупрозрачные сёдзи, окрашивая пол комнаты в тёплые полосы, которые дрожали при каждом дуновении ветерка, проникавшего сквозь щели. За окном, в саду, распустились первые вечерние цветы — их сладковатый аромат смешивался с запахом сосновых досок и дымком благовоний, тлевших в бронзовой курильнице. Тэхён сидел у низкого стола из чёрного лакированного дерева, его пальцы нервно перебирали кисточку для каллиграфии. Перед ним лежал недописанный свиток — строки стихотворения обрывались на полуслове, будто убегали от собственных мыслей. Чернила растекались по тонкой бумаге, как тушь в воде — неровно, с неопрятными кляксами по краям. За стенами покоев дворец жил своей жизнью — шумной, торопливой, полной суеты. Где-то вдалеке слышались голоса служанок, перекрикивающихся через двор, звон металлических подносов, скрип тележек с провизией. Всё было подчинено одному — подготовке к свадьбе Тэхён вздохнул, отодвинув свиток и закрыл глаза. Именно в этот момент сёдзи бесшумно отворились. Омега даже не успел обернуться, как знакомые тёплые руки легли ему на плечи, а губы коснулись макушки. — Ты задумался так, что даже не услышал моих шагов, — голос Чонгука был низкий, с лёгкой усмешкой, но в нём сквозила усталость — он только что вернулся с долго совета, где обсуждались планы по походу в северные провинции и мятеж там. Омега прикрыл глаза, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. — Ты же знаешь, я всегда слышу тебя. Просто... — он махнул рукой в сторону незаконченного стихотворения, — ...сегодня мысли разбегаются, как эти чернила. Чонгук обошёл стол и опустился напротив, отодвинув свиток в сторону. Его пальцы, грубоватые от меча, коснулись запястья Тэхёна — легко, как ветерок, но омега почувствовал, как они дрогнули от усталости. На альфе всё ещё был парадный хаори с вышитыми драконами, а тёмные волосы, обычно свободно спадающие на плечи, сегодня были туго собраны. Тэхён соврет если скажет, что не скучает по Летнему дворцу и тому укладу, что там был. А там всё дышало свободой. — О чём? — спросил Чонгук, указывая взглядом на стихи. Тэхён вздохнул. — О том, как странно устроена судьба, — начал он тихо, глядя на расплывшиеся иероглифы. — Мы пишем свою историю чернилами, но они всегда растекаются не так, как задумано. Как эти строки… Он провёл пальцем по краю свитка, где чернила образовали причудливый узор, напоминающий ветви старого дерева. — Я хотел написать о времени. О том, как оно течёт — не как река, а как песок в дворцовых часах. Каждая крупинка — миг, который уже не вернуть. Мы думаем, что держим его в руках, но оно ускользает… Чонгук замер, его усталое выражение лица сменилось внимательной сосредоточенностью. — И что же ты понял? — спросил он так же тихо, будто боясь спугнуть ход мыслей омеги. Тэхён улыбнулся, но в его глазах была лёгкая грусть. — Что время — это не песок. Оно — тень от пламени свечи. Кажется, что ты можешь поймать её, но она дрожит, меняется и исчезает, как только пытаешься прикоснуться. И всё, что нам остаётся — это смотреть, как она танцует на стене, зная, что скоро наступит рассвет, и её не станет. Он откинулся назад, его взгляд скользнул в сторону окна, где первые звёзды уже зажигались в вечернем небе. — Люди строят дворцы, завоевывают провинции, пишут законы... но время не подчиняется никому. Оно просто... проходит. И я думаю о том, что, может быть, единственное, что имеет значение — это те мгновения, когда мы чувствуем его течение. Когда осознаём, что живём. Чонгук молчал несколько секунд, его пальцы всё ещё лежали на запястье Тэхёна. — Ты прав, — наконец сказал он. — Но есть одна ошибка в твоих рассуждениях. Тэхён поднял брови. — Какая? Чонгук улыбнулся — не императорской сдержанной улыбкой, а той, что была только для Тэхёна. — Тень от пламени исчезает. Но само пламя можно зажечь снова. За окном как раз донёсся взрыв смеха — должно быть, кухонная челядь тайком распивала сакэ, украденное со свадебных запасов. Чонгук замер, потом вдруг ухмыльнулся — по-юношески, без тени императорской сдержанности. — Пойдем со мной, — тихо. — Зажжем пламя снова. — произнес он голосом, в котором звучала непривычная для императора теплота. Тэхён едва успел осознать происходящее, когда сильные руки альфы уже освобождали его от тяжелых шелковых одежд, заменяя их простым тёмным хаори. Его пальцы ловко развязывали пояс, снимали украшения, и за несколько мгновений омега превратился из императорского супруга в ничем не примечательного горожанина. — Мы… убегаем? — прошептал Тэхён, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который Чонгук так ценил - живой, неукротимый, свободный от дворцовых условностей. Альфа лишь слегка склонил голову в знак согласия, сохраняя внешнее спокойствие, но уголки его глаз выдавали редкое для него волнение. Он быстро переоделся в простую хлопковую одежду, движения оставались собранными и точными, как всегда. Накинув на них обоих поношенные плащи, Чонгук крепко завязал узлы на шее Тэхёна. Он взял омегу за руку и повел через покои к скрытому проходу. Его ладонь была твердой и уверенной, но давление пальцев - осторожным, словно он боялся причинить боль. За ширмой с вышитыми журавлями открылась узкая каменная лестница, уходящая в темноту. — А куда ведут все эти коридоры? — едва слышно спросил Тэхён, чувствуя, как сердце учащенно бьется в груди. Чонгук на мгновение остановился, его профиль в полумраке выглядел особенно резким. — В самые необходимые места. Конюшня, центральная площадь, оружейная. Этот тоннель строил еще мой прадед, — тихо пояснил он. — Для экстренных случаев. — В его голосе прозвучала легкая ирония - они оба знали, что нынешний "экстренный случай" был совсем иного рода. Когда они наконец вышли в старый сад за пределами дворца, Чонгук на мгновение замер, позволяя Тэхёну впитать вид ночного Токио. Его осанка по-прежнему выдавала воина, но в глазах, отражавших городские огни, читалось нечто большее - редкое для императора чувство свободы, которое он позволял себе лишь в присутствии омеги. — Идём? — тепло спросил он, любуясь загоревшимся взглядом мужа. Омега перевел свой восторженный взгляд на альфу и тихо кивнул. Узкие улочки, будто струящиеся между деревянных домов с покатыми крышами, были залиты золотистым светом бумажных фонарей. Они раскачились на легком ночном ветерке, отбрасывая на землю дрожащие узоры. Где-то впереди, на главной площади, толпился народ — смех, крики торговцев, звонкие голоса уличных артистов сливались в единый шумный гул. — Смотри, — Чонгук слегка сжал его пальцы, указывая в сторону. На перекрестке бродячий кукольник разыгрывал представление. Деревянные фигурки в его ловких руках оживали, размахивая мечами и кланяясь под одобрительные возгласы зрителей. Рядом старик продавал жареные каштаны — сладковатый дымок от жаровни смешивался с ароматом имбирного чая, доносящегося из ближайшей харчевни. Тэхён потянул воздух носом, и его обоняние наполнилось десятками новых запахов — свежеиспеченных моти, соленых водорослей, древесного угля, кожи, пота, жизни. Альфа повел вперед, в самую гущу улицы. Они смешались с толпой — Чонгук слегка выдвинулся вперед, его плечи автоматически расправились, защищая омегу от случайных толчков. — Вон там, — Чонгук указал на небольшую забегаловку с красными фонарями у входа, — я впервые попробовал сакэ. Мне было четырнадцать, и я сбежал из дворца на целый день. Тэхён рассмеялся, представляя юного Чонгука — уже тогда, наверное, с тем же стальным взглядом, но, возможно, с менее сдержанной улыбкой. Они шли дальше, растворяясь в вечерней толпе. Чонгук остановился у лавки, где торговец в широком переднике выкладывал на поднос розовые шарики данго. Он, не спрашивая, взял один и протянул Тэхёну. Тот принял сладость, тут же облизал прилипший к губам сахар, но не успел — Чонгук мягко стёр крошку с уголка его рта большим пальцем. Движение получилось настолько привычным, будто не было всех тех дней и ночей в разлуке. Они замерли — просто смотрели друг на друга. В их взгляде было всё: и недосказанные ссоры, и молчаливые обещания, и эта странная, тёплая тоска, которую не прогоняют словами. Тэхён перевёл взгляд, будто опасаясь расплавиться под этим вниманием, и его глаза засветились снова — от уличных ламп, от запаха жареного кунжута, от ощущения, что он живой и всё это по-настоящему. Он задерживался у каждой лавки. Пробовал наощупь льняные ткани, гладил необожжённую керамику, подносил к носу специи — корицу, сушёный имбирь, жгучий чили. Он не брал ничего, просто впитывал всё. Мир казался ему каким-то непривычно щедрым. — Хочешь? — спросил Чонгук, когда Тэхён поднял в руки глиняную свистульку в форме птицы. Тот покачал головой, но альфа уже доставал монету и молча отдал торговцу. — Держи, — сказал он просто, протягивая покупку. И снова взял его за руку — легко, но уверенно, как будто хотел быть рядом именно сейчас, не где-то в будущем, а в этой тёплой, пахнущей уличной едой минуте. Тэхён поднёс свистульку к губам, дунул — получился чуть резкий, но жизнерадостный звук. Чонгук усмехнулся. Свистулька, казалось, приняла их в эту жизнь — простую, живую, с запахом жареного теста и со смехом детей. — Пойдём, попробуем всё, что получится, — сказал альфа. И они пошли. Они остановились у телеги с жареными каштанами. Тэхён дул на обжигающий плод, разбивая хрустящую кожуру, и с удовольствием ел прямо с ладони Чонгука. Тот смотрел, как омега ест, и в этот момент чувствовал, как в нём что-то опускается — не оседает, а, наоборот, находит своё место. Покой. Дальше была миска с удоном, съеденная вполголоса, стоя за углом: слишком горячий бульон, слишком длинная лапша, которую Тэхён пытался ловко втягивать, смеясь, и всё равно забрызгал рукав. Потом были крошечные жареные осьминожки в тесте — такияки, хрустящие снаружи и мягкие внутри. Чонгук выловил зубочисткой самую горячую, поднёс ко рту Тэхёна, тот осторожно откусил, тут же зажмурился — и рассмеялся, едва не обжигаясь. Они пробовали рисовые пирожки, пряные мандзю, моти с маття. Тэхён всё больше смеялся, а Чонгук всё чаще позволял себе улыбаться — не в ответ, а по-настоящему, изнутри. Словно забыл, кем должен быть, и вспомнил, кем хочет быть рядом с ним. Их руки почти не разъединялись. Иногда пальцы размыкались, чтобы взять чашку с бульоном или передать что-то друг другу, но потом снова находили друг друга, как будто между ними существовала своя, внутренняя тропинка — не видимая для остальных, но такая настоящая. Они свернули в узкий переулок, где свет фонарей был тусклее, а тени — длиннее. Здесь пахло мокрым деревом и чем-то пряным. Вдруг из-за поворота донесся гул толпы, а затем — первый всплеск огня. На маленькой площади, окружённой старинными зданиями, всё было наполнено сумеречным светом. Далеко от света уличных фонарей, в самом центре, стоял факир. Он был обнажён до пояса, его тело покрывала лёгкая дымка от жара, но это не мешало ему. Мускулы играли, когда он ловко и уверенно крутил в руках цепи, к которым были привязаны горящие факелы. Огонь ярко сверкал в ночной тени, языки пламени взлетали ввысь, оставляя за собой светящиеся следы, а в воздухе вились смертообразные спирали, едва не касаясь лица зрителей. Тэхён вцепился в руку Чонгука, сжимая её так сильно, что пальцы мужа ощутили его дрожь. Страх был не только от огня — всё происходящее было чуждым, диким, захватывающим. — Это... это опасно? — его голос едва слышался в гуле толпы. Чонгук усмехнулся, повернув голову и взглянув на Тэхёна, затем потянул его за руку. — Нет. Иди сюда. — Альфа, мягко, но уверенно потянул омегу на себя, ставя его перед собой и прижимая к груди. Тэхён почувствовал, как его спина оказалась прижата к крепкому телу мужа. Тёплые руки Чонгука сомкнулись вокруг него, образуя защитное кольцо. Дыхание альфы обожгло его шею, и это дыхание, наполненное не только жаром огня, но и чем-то личным, вызывало у Тэхёна мурашки по коже. — Так лучше? — прошептал Чонгук прямо у его уха. Его голос был глубоким, чуть более хриплым, чем обычно, словно он сам был очарован этим зрелищем. Но Тэхён уже не видел ни факира, ни ярких огненных спиралей. Вместо этого его внимание было полностью сосредоточено на руках Чонгука, лежащих на его животе. Каждый его вдох заставлял их тела соприкасаться ещё теснее, и он ощущал, как жар, исходящий от мужа, разливается по телу, создавая в нём чувство странного покоя. Казалось, что всё вокруг могло сгореть в пламени, но здесь, в этом кольце, они были в безопасности. Факир раскрутил цепи сново — быстрее, ярче. Пламя взмыло в воздух, касаясь небес, а затем, вдруг, вспыхнув новым кругом огня, описало ослепительную спираль, сверкая золотым дождём искр, который осыпал зрителей. Искры, как звезды, разлетались во все стороны, и люди в толпе ахали, отступая, чтобы не оказаться в центре огненного шторма. Но каждый их взгляд был прикован к этому вихрю, ловя отражения пламени в глазах, на руках, в волосах. Затем, как в разрыве тишины, факир метнул один из горящих факелов прямо в большую бочку с порохом, которая стояла в центре площадки. В тот момент воздух словно замер, а затем наступил момент, когда вся ночь, вся площадь, вся жизнь словно взорвалась в огненном потоке. Грохот взрыва прорезал пространство, и пламя моментально охватило всё вокруг, вырываясь ввысь гигантским огненным столбом. Люди, не ожидавшие такого, вздрогнули и вскрикнули, и Тэхён инстинктивно откинулся назад, прижимаясь к Чонгуку так сильно, что тот чуть не сбился с равновесия. В этот момент его страх полностью поглотил его сознание, и он не знал, что делать — то ли укрыться, то ли бежать. Чонгук же, чувствуя тревогу омеги, сразу притянул его ещё ближе, проведя большим пальцем по запястью Тэхёна — этот жест был настолько простым и одновременно таким уверенным, что по телу омеги разлилось тепло, от которого стало легче дышать. — Не бойся. Я здесь, — мягко проговорил он. Тэхён почувствовал, как напряжение постепенно уходит, а вместо того, чтобы смотреть на танцующие языки пламени, он вновь стал чувствовать только Чонгука — его присутствие, его защиту, его тёплые руки. Когда шоу закончилось, и толпа стала постепенно рассеиваться, Чонгук не спешил отпускать его. Наоборот, его руки слегка сжались, будто он не хотел размыкать объятия, желая сохранить это мгновение тишины и покоя между ними, несмотря на огненные взрывы, которые ещё долго отдавались в его голове. — Чонгук…— ответом послужило тихое заинтересованное мычание. — Я… на этот вечер, давай забудем о традициях, — звучало тихо, хрипло. Омега повернул голову, ловя темный взгляд. — Поцелуй меня. Чонгук задержал взгляд на пару мгновений, а после стремительно оглядел площадь – последние зрители расходились, поглощённые праздником. Его пальцы сжали запястье Тэхёна чуть крепче, и он потянул его в тёмный переулок, где фонари оставляли лишь робкие золотые блики на старых камнях. Как только тень поглотила их, Чонгук прижал Тэхёна к стене нежно – его ладони скользнули по щекам омеги, пальцы запутались в волосах, а взгляд, полный обожания и одержимости, заставил Тэхёна забыть, как дышать. Их губы встретились медленно, почти робко, но стоило омеге ответить на поцелуй, как что-то в Чонгуке сорвалось с цепи. Он втянул его в поцелуй глубже, страстнее, но всё ещё с той же нежностью – его губы двигались с почти болезненной преданностью, как будто он боялся, что Тэхён исчезнет, если отпустит хоть на мгновение. Юноша обвил руками его шею, прижимаясь ближе, теряя себя в этом моменте. Чонгук отвечал на каждое его движение – когда Тэхён слегка прикусил его нижнюю губу, альфа глухо застонал и прижал его ещё сильнее, как будто хотел стереть все границы между ними. Они дышали друг другом, теряли рассудок в этом поцелуе, и Тэхён чувствовал, как сердце Чонгука бешено стучит под его ладонью – так же быстро, как его собственное. Когда они наконец разъединились, альфа не отпустил его. Он прижал лоб к лбу Тэхёна, его дыхание было неровным, а голос – хриплым от сдерживаемых эмоций. — Пойдем, — прохрипел мужчина. — Есть еще одно место, что ждет нас. Тропинка, ведущая к парку, петляла между древних клёнов, их ветви, тяжелые от густой листвы, образовывали над головой живой свод. В свете фонарей листья отливали медью и золотом, а под ногами мягко хрустела утоптанная земля, смешанная с опавшими лепестками вишни – казалось, сама природа стелила им путь. Чонгук шел чуть впереди, его широкая спина заслоняла Тэхёна от случайных веток, но пальцы их сплетенных рук оставались неразрывными. Время от времени он замедлял шаг, позволяя омеге рассмотреть то резную каменную фонарную стелу, покрытую мхом, то маленький ручей, перекинутый узким мостиком из неотесанного камня. Воздух здесь был другим – прохладным, наполненным ароматом влажной земли, хвои и чего-то неуловимо сладкого, будто цветы, невидимые в темноте, продолжали благоухать даже ночью. Когда деревья внезапно расступились, Тэхён замер, его пальцы непроизвольно сжали руку Чонгука. Перед ними расстилалось огромное озеро, черное как полированный обсидиан, его поверхность была усыпана отражениями сотен фонарей. Деревянный мост, изогнутый как спина дракона, тянулся через всю водную гладь, а по его перилам через равные промежутки были расставлены бумажные фонарики – алые, золотые, молочно-белые. Каждый фонарь на воде был чуть разным — одни с простыми мазками цветов, другие с кривоватыми иероглифами, как будто их писали дети или старики с дрожащей рукой. Тёплый свет от них отражался в озере, распадаясь на мягкие блики, словно кто-то разбросал по воде осколки теплоты. Всё вокруг было тихо, почти слишком — даже ветер здесь звучал не как движение, а как воспоминание о нём. — Идем, — тихо сказал Чонгук. Тропинка вывела их к небольшой лавке у самого входа на мост. Под ветвями старой ивы сидел седой старец с лицом, изрезанным морщинами, словно карта прожитых лет. Перед ним на низком столике были разложены десятки фонариков – алые, золотые, молочно-белые, некоторые украшены иероглифами, другие – тончайшими рисунками цветов и птиц. — Выбирайте с душой, — голос старика звучал как шелест сухих листьев, но в нем чувствовалась странная сила. — Фонарь должен говорить с вашим сердцем. Чонгук стоял, слегка склонив голову, его обычно уверенный взгляд стал задумчивым. Тэхён же не мог оторвать глаз от одного фонарика – не самого яркого, но удивительно нежного, с лепестками, вырезанными в форме цветка сливы. — Этот, — прошептал он, даже не осознавая почему. Альфа бросил беглый взгляд на мужа, а после посмотрел на старика, давая без слов понять, что им нужно. Старик медленно кивнул, бережно поднимая выбранный фонарик. — Слива цветет даже в снегу, — сказал он, протягивая им хрупкое творение. — Так и истинные желания рождаются вопреки всему. Пусть ваш огонь не погаснет. Они выбрали место чуть в стороне от основной толпы, где свет фонарей создавал полукруглую завесу из золотых бликов на воде. Чонгук достал маленькую восковую свечу – она была необычной, с тонкими прожилками ладана. Тэхён почувствовал, как комок подступает к горлу. Его пальцы дрожали, когда он зажег маленькую свечу внутри. Огонек вспыхнул, осветив их лица – Чонгука, смотрящего на него с обнаженной нежностью, и свое собственное, вероятно, выражающее такое же благоговение. — Желание загадываем вместе, — прошептал Тэхён, и Чонгук лишь кивнул. Он не знал, как загадывать желания. Его учили приказывать, решать, действовать. Не мечтать. Они опустили фонарь на воду. Он чуть покачнулся, будто сопротивлялся, а потом поплыл. Чонгук смотрел, как он уходит, и чувствовал — не словами, а как-то глубоко и телесно — что этот момент нельзя повторить. Не потому что он особенный. А потому что любой другой будет уже другим. Каждый думал о своем, смотря на уплывающий огонь. Тэхён загадал прожить счастливую и долгую жизнь с альфой, а мужчина - чтобы этот мятежный ад поскорее закончился. Старик на берегу, наблюдавший за ними, едва заметно кивнул, словно видел что-то, недоступное обычным людям. А они стояли, плечом к плечу, и смотрели, как их пламя становится частью чего-то большего – вечного круговорота надежд, желаний и обещаний, что люди веками отправляли в эту темную воду. Предрассветные тени уже синели в восточных окнах, когда они осторожно ступили на мраморные ступени служебного входа. Воздух был прохладен и прозрачен, словно хрусталь, наполненный ароматом ночных цветов и влажной земли после недавнего дождя. Дворец спал, лишь где-то в глубине коридоров мерно шагала ночная стража, их шёпот и звон доспехов едва долетали сквозь толстые стены. Чонгук шел впереди, его плащ, пропитанный запахами ночного города — дымом жаровен, сладостями и чем-то неуловимо городским, — тяжело свисал с плеч, будто пытаясь удержать воспоминания о только что прожитых часах свободы. За спиной он слышал легкие шаги Тэхёна — едва уловимые, будто шаги духа, но такие знакомые, что он мог бы различить их среди сотни других. Каждый шорох ткани, каждый вздох, каждый стук сердца омеги отзывался в нем, как эхо в пустом зале. Они остановились у открытых сёдзи главных покоев, выходящих во внутренний сад, скрытый от посторонних глаз. Сад, окутанный предрассветной дымкой, казался застывшим во времени. Ветви старых кленов, тяжелые от ночной влаги, склонялись к земле, а на поверхности пруда, гладкой, как полированный нефрит, дрожали отражения последних звезд. Вода, черная и бездонная, будто вбирала в себя все тайны, которые им пришлось хранить. Чонгук обернулся. Тэхён стоял в дверном проеме, его силуэт вырисовывался на фоне бледнеющего неба. Свет, проникающий сквозь тонкую бумагу сёдзи, окутывал его мягким золотистым сиянием, делая кожу почти прозрачной, а глаза — еще глубже, еще темнее. В них читалось столько — усталость, радость, желание, страх. — Ты вернешься к себе? — прошептал Тэхён, и его голос, тихий и хрипловатый после долгой ночи, заставил Чонгука сглотнуть. Он не ответил сразу. Вместо этого шагнул ближе, поднял руку и провел пальцами по щеке омеги, ощущая под подушечками тепло, мягкость, жизнь. Чонгук стал этим вечером другим. Тэхён еще никогда не видел его таким. он словно сбросил весь свой груз, оставшись уязвимым перед единственным человеком. — Я должен, — наконец сказал он, но пальцы его не слушались, цепляясь за складки хаори омеги, будто не в силах отпустить. Тэхён наклонился, его ресницы дрогнули, когда он закрыл глаза. — Останься. Два слова. Два простых слова, которые перевернули все внутри Чонгука. Он почувствовал, как что-то в груди сжимается, как кровь приливает к вискам, как пальцы сами сжимаются сильнее, впиваясь в ткань. — Ты знаешь, что не могу. — Я знаю. Тэхён открыл глаза, и в их темной глубине Чонгук увидел то, что заставило его дыхание перехватить. Омега не просто смотрел — он просил, всем своим существом, каждой дрожью ресниц, каждым прерывистым вздохом. — Ты... — начал Чонгук, но слова застряли в горле, когда Тэхён внезапно потянулся к нему. Их губы встретились — нежно сначала, почти неуверенно, будто оба боялись, что этот миг рассыплется, как утренний туман. Но затем что-то внутри Чонгука дрогнуло, треснуло, и он уже прижимал Тэхёна к деревянной стене, одной рукой поддерживая его голову, другой вцепившись в пояс хаори. Поцелуй стал глубже, жарче. Чонгук чувствовал вкус Тэхёна — сладковатый от уличных сладостей, с горьковатым оттенком сакэ, и что-то еще, что принадлежало только ему. Его язык скользнул вдоль губ омеги, прося, требуя, и когда он с тихим стоном позволил ему войти, мир сузился до этого мгновения, до этого темного уголка перед рассветом. Но этого было мало. Его губы соскользнули вниз — по подбородку, вдоль линии челюсти, к тонкой, трепещущей шее. Кожа здесь была такой нежной, такой уязвимой, и когда он прижался губами к пульсирующей вене, Тэхён вздрогнул всем телом. — Чонгук... — его имя на устах омеги звучало как молитва и проклятие одновременно. Альфа почувствовал, как тело омеги выгибается под ним, как пальцы впиваются в его плечи, и это было его погибелью. Одним резким движением он оторвался, отшатнулся, словно обжегшись. Грудь вздымалась, в ушах стучала кровь, а между ними повисло невысказанное, тяжелое, как свинец. — Нет... — голос Чонгука был хриплым, чужим. — Мы выдержим все традиции, как бы я не желал тебя. Тэхён не ответил. Он просто стоял, прислонившись к стене, его губы были красными от поцелуев, глаза — слишком яркими в предрассветных сумерках. И в этом молчании было больше понимания, чем в сотне слов. Чонгук сделал шаг назад, затем еще один. Его руки дрожали, когда он поправил сбившийся плащ. — Спокойной ночи, — прошептал он и, развернувшись, зашагал по коридору, не доверяя себе оглянуться. За его спиной тихо скрипнули сёдзи, закрываясь. Рассвет уже разливался по небу, когда Чонгук наконец добрался до кабинета, что служили его временными покоями. Он стоял у окна, сжимая кулаки, пока первые лучи солнца не коснулись дворцовых крыш. Шесть дней. Всего шесть дней.