The Wind Turns Cold

Северный зал советов. Дом семьи Ким. Тишину нарушил лёгкий скрип двери, когда Орочи, бесшумный как тень, проскользнул в зал и опустился на одно колено. Его темные длинные одежды развевались словно пламя, рождая страх. — Господин, в столице переполох, — его голос был низким, но каждое слово отчётливым. — Только что пришла весть, что Император берет в свои законные супруги вашего сына. Столица и народ ликует и то и дело обсуждает последние вести. Сеун, до этого момента изучавший карты военных перемещений, медленно поднял голову. В его глазах не было ни капли удивления — только холодный, расчётливый блеск. — Что? — голос был глухой, неверящий. — Да, Господин. Сеун отложил кисть в сторону, сложив пальцы домиком перед собой. — Значит, Император действительно влюбился раз не побрезговал взять в супруги опороченного омегу. Интересно… Орочи слегка наклонил голову: — Еще…Слуги шепчутся, что он не отходит от него ни на шаг. Они называют его “Его Высочеством” уже в открытую. Так обращается и сам Император, а они не могут перечить. В углу комнаты потрескивала свеча, отбрасывая колеблющиеся тени на лицо Сеуна. — Идеально, — прошептал он, и впервые за долгое время на его губах появилась настоящая улыбка. — Это даже лучше, чем я планировал. Орочи приподнял бровь: — Господин? Сеун встал, его шёлковое кимоно беззвучно скользнуло по полу. — Зачем свергать Императора силой, если можно стать отцом его супруга? — он повернулся, глаза сверкали. — Моя кровь на троне. Мой сын в императорских покоях. И через год... кто будет истинным правителем, когда Чонгук окажется в могиле, а его юный супруг останется один с ребёнком в утробе? Орочи замер, осознавая грандиозность замысла. — Но... Тэхён... — Сын выполнит свой долг перед семьёй, — холодно отрезал Сеун. — Он всегда был послушным мальчиком. А если вдруг забыл, кто его настоящая семья... мы ему напомним. В его руке мелькнул маленький флакон с тёмной жидкостью. — Капля этого в вино на свадебном пиру — и через месяц весь двор будет рыдать у гроба Императора. Орочи медленно склонился: — Гениально, господин. Но как мы доставим Тэхёну послание? Во дворце усилили охрану. Туда так просто не пройти. Сеун повернулся к окну, где над Токио поднималась луна. — Через садовника. Того самого, что поставляет во дворец пионы. Он передаст письмо... и кое-что ещё. Орочи улыбнулся, скрывая дрожь в руках: — Будет исполнено. Когда дверь закрылась, Сеун остался один с картами и тенями. — Добро пожаловать домой, сын мой, — прошептал он в темноту. — Я дам тебе шанс возвыситься в моих глазах. Теперь ты будешь играть в мою игру.

_______

Императорский дворец. Глубокий вечер В кабинете Чонгука, затянутом сизым дымом благовоний, царила тяжёлая тишина. Император сидел у окна, сжимая в руках свиток с докладом о безопасности дворца, когда дверь резко распахнулась. Риючи, один из лучших шпионов Империи, что служил Императору верой и правдой уже более четырех лет, вошёл без стука — его обычно безупречный вид был нарушен: плащ перекосился, а в глазах горел холодный огонь. — Ваше Величество, — его голос звучал резко, словно удар клинка. — Мы нашли это. Он бросил на стол маленький флакон из тёмного стекла и кусочек бумаги. Жидкость внутри была почти чёрной, густой, как смола. Чонгук медленно поднял глаза: — Где? — В охапке пионов, что должны были украсить покои Его Высочества. На самом дне корзины под листьями лежал этот флакон. И еще записка. Император вскинул бровь, но не дрогнул. Развернув маленький листок, глаза забегали по буквам. “Сын, Я даю тебе шанс доказать, что ты достоин носить мою фамилию. Императору все равно осталось не долго. Приблизь его конец и я признаю тебя как своего сына. Флакон тебе поможет.” — Кто доставил корзину? — взгляд темных глаз охладел от тлеющего гнева. Риючи сделал шаг вперёд, понизив голос: — Садовник. Пришел раньше срока. Мы схватили его у восточных ворот. Он признался, что передал посылку от неизвестного господина. Он не рассмотрел хорошо лицо, лишь сказал, что были черные волосы и худое лицо с тонкими губами. Господин был добрый и хотел поздравить омегу с важным событием, поэтому передал корзину с пионами. Чонгук резко встал, тень от его фигуры накрыла половину комнаты. — Вы проверяли, что внутри? — тихо спросил альфа, зажав между пальцами бутылек. — Нет, но я смею предположить, что это яд. Пузырек из тонкого стекла и легко мог разбиться, отравив стебли цветов, а потом…— альфа замолк. Чонгук задумчиво крутил между пальцами предмет никак не отреагировав. — А еще…мои люди доложили, что Сеун покинул столицу. Несколько часов назад. Ваши люди загнали его в угол. И кроме, как бежать он не придумал ничего иного. Чонгук замер на мгновение, пальцы сжались вокруг флакона так, что костяшки побелели. Тишина в кабинете стала ещё гуще, будто сам воздух застыл, ожидая реакции Императора. Он медленно подошёл к камину, где тлели угли, и бросил флакон в огонь. Стекло лопнуло с тихим звоном, а чёрная жидкость на мгновение вспыхнула ядовито-зелёным пламенем, прежде чем исчезнуть в пепле. — Почему вы не прикажите просто убить его? — тихо озвучил свой вопрос шпион. — Я или любой из моих поверенных по одному вашему слову уничтожат его. Тихо, аккуратно. Вы знаете, как я умею убивать. — Сеун один из тех, кто присягал на верность еще моему отцу. Убив его тихо я подниму недовольство всей знати Империи против себя. Чонгук медленно провел пальцами по краю стола, его взгляд стал расчётливым и холодным, как лезвие. — Если я казню Сеуна сейчас, старые семьи воспримут это как чистку. Они начнут шептаться, копить недовольство, искать союзников... а у нас на пороге война с северными провинциями. Риючи нахмурился: — Но он уже сделал шаг против трона. Мы не можем просто... — Мы не будем "просто", — перебил Чонгук, и в его голосе зазвучала сталь. — Сеун бежал не просто так. Он знает, что улики против него есть, но они косвенные. Садовник? Неизвестный господин? Это слишком зыбко для открытого обвинения. Не говоря о других его деяниях. Там еще меньше его следов, ведь он проворачивал все, прячась за спинами других. Риючи кивнул, начинал понимать ход мысли Императора. — Значит, мы дадим ему ложное чувство победы, позволив убежать. — Именно, — губы Чонгука искривились в безжалостной ухмылке. — Пусть думает, что мы ничего не знаем. Пусть собирает своих сторонников, пусть даже начнёт переговоры с северными провинциями... чем громче он себя проявит, тем весомее будут доказательства его измены. Он повернулся к Риючи: — Ты отправишь по его следу своих лучших людей. Когда найдут… Не трогать. Не пугать. Только наблюдать. Каждое его письмо, каждая встреча, каждый шёпот — всё должно быть записано и доставлено мне. Риючи склонил голову, скрывая уважение, мелькнувшее в его взгляде. — Как прикажете, Ваше Величество. — Отправь людей. Найди мне пещеры.

______

Первые лучи солнца, жидкие и тягучие, как мёд, просачивались сквозь шелковую дымку занавесей, дробясь в узорах на стенах, полу и на спинах спящих. Они скользили по обнажённым плечам, по изгибам пальцев, сплетённых даже во сне, по тёмным прядям волос, раскиданных по подушкам в беспорядке, что казался священным. Комната дышала — тяжёлым, тёплым воздухом, пропитанным жасмином и кедром, сладкой горечью кожи, воска, угасших свечей. Тэхён вынырнул из сна медленно, словно поднимался со дна тёплого моря. Веки слипались, тело было тяжёлым, податливым, будто налитым свинцом, но приятным — эта усталость была как награда. Каждый мускул ныл, напоминая о вчерашнем: о пальцах, впившихся в бёдра, о губах, обжигающих шею, о голосе, хриплом от шёпота. Он зевнул, выгибаясь, как кот, и повернул голову. Чонгук спал перед ним. Это было так редко — видеть его без той привычной, стальной собранности. Обычно альфа просыпался раньше, но сейчас он лежал расслабленный, почти беззащитный: ресницы, густые и тёмные, дрожали на скулах, губы, всегда поджатые в твёрдую, решительную линию, были приоткрыты. Он дышал ровно, глубоко. Тэхён видел, как поднимается и опускается его грудь, как напрягаются мышцы живота. Омега улыбнулся — нежно, почти невесомо — и протянул руку. Кончики пальцев скользнули по нижней губе альфы, ощущая её тепло, чуть шершавую текстуру. Вспомнил, как эти губы жгли его кожу, как они шептали его имя, как кусали, оставляя следы. Мужчина еще не проснулся, но губы его дрогнули, будто уловили прикосновение даже во сне. Его брови дернулись, нос сморщился — как у ребёнка, которого пытаются разбудить слишком рано. Тэхён затаил дыхание, наблюдая, как альфа медленно возвращается в реальность: сначала пальцы, сжавшиеся в кулак, потом глубокий вдох, наполняющий грудь, и наконец — глаза. Тёмные, тёплые, ещё мутные от сна. — Ммм… — голос Чонгука был хриплым, низким, будто просыпался не только он, но и что-то глубже, внутри него. — Ты уже трижды будил меня ночью. — Он закрыл глаза, но уголок его рта дрогнул. — А теперь решил начать утро так же? Омега усмехнулся. — Неужели мой муж уже чем-то недоволен? Тэхён притворно надул губы, но уголки рта предательски дёрнулись. Тёплые пальцы Чонгука обхватили запястье Тэхёна, ещё нежно, но уже с намёком на ту силу, что так сводила омегу с ума. Альфа приоткрыл один глаз, тёмный, как ночь после дождя, и провёл языком по пересохшим губам. — Недоволен? — его голос был грубым от сна, но в нём уже слышалась та самая опасная игривость, от которой у Тэхёна трепетало сердце. — Я скорее обескуражен. — Вина лежит полностью на тебе. Я слишком долго был без тебя. Альфа задержался взглядом на этом прекрасном лице, а после в одно мгновение перевернул омегу на спину, прижав его запястья к подушке. Утреннее солнце играло в его чёрных волосах, а в глазах стоял тот самый хищный блеск, который сводил Тэхёна с ума. — Значит, это я виноват? — его горячее дыхание обожгло кожу на шее омеги. — Тебе напомнить о том, кто предложил раздельные покои до церемонии? Тэхён замер под тяжестью альфы, чувствуя, как его собственное дыхание сбивается. Губы Чонгука скользнули по шее, оставляя влажный след, который тут же охлаждался утренним воздухом. — Это... традиция, — выдохнул омега, пытаясь сохранить хоть каплю достоинства, хотя пальцы его уже непроизвольно впились в простыни. Чонгук рассмеялся — низко, глухо, и этот звук эхом отозвался в груди Тэхёна. — Традиция, — повторил он, целуя основание горла, где пульс бился, как пойманная птица. Его зубы слегка сжали кожу, и Тэхён вздрогнул, чувствуя, как по телу разливается сладкий огонь. — Я... — голос сорвался, когда ладонь альфы скользнула по его боку, — я хотел... чтобы всё было... правильно... — Правильно? — Чонгук теснее прижался лицом к шее. — Небеса…— прохрипел альфа, — ты буквально весь пахнешь мной. Чонгук вдохнул глубже, и его пальцы впились в бёдра Тэхёна с новой жадностью. — Каждый сантиметр, — его голос звучал хрипло, почти зверино. Тэхён не успел ответить — альфа захватил его губы в крепком поцелуе, лишив дыхания, словно хотел выпить его целиком. Его руки скользнули под спину, приподнимая, сжимая, стирая последние проблески разума между их телами. — И ты смеешь говорить о... традициях? — Чонгук оторвался, оставив омегу дрожащим, и провёл языком по кончику его уха. — Когда твоё тело кричит обо мне? Тэхён выгнулся, чувствуя, как горячая волна накрывает его с головой. Он хотел возразить, найти хоть слово в защиту своей гордости, но Чонгук выбрал этот момент, чтобы опуститься между его бёдер с хищной грацией. — Подожди... — Тэхён схватился за его волосы, но альфа лишь глубже вжал его в матрас. — Я ждал достаточно, — прошептал Чонгук, и его дыхание обожгло самую уязвимую часть Тэхёна. — Теперь твоя очередь. И когда его губы закрылись вокруг него, Тэхён вскрикнул, чувствуя, как мир сужается до этого — до жара рта альфы, до его пальцев, впивающихся в бёдра, до невыносимого, сладкого напряжения, что копилось все эти долгие ночи врозь. — Чонгук... — его голос сорвался на стоне, когда альфа нашёл особый ритм, тот самый, что сводил Тэхёна с ума. Комната наполнилась их звуками — прерывистым дыханием, влажными шёпотами, глухим стуком тела о тело. Солнце поднялось выше, заливая их переплетённые фигуры золотом, будто благословляя этот момент — когда все слова стали не нужны. И когда Тэхён, содрогаясь, нашёл своё завершение на губах Чонгука, альфа не дал ему опомниться — в один мощный толчок он вошёл в него, слившись в едином порыве.

_____

— Ваше Величество, вы слишком медлительны, — смеясь прокричал омега, стараясь перекричать ветер, что обволакивал его, скачущего на Сора. В ответ альфа усмехнулся и пришпорил Каэна. Через несколько мгновений он поравнялся с мужем. — Догоняйте, Ваше Высочество, — единственное, что осталось омеге, когда Чонгук пустился в галоп, быстро отдаляясь на фоне закатного неба. Омега пришпорил Сора и погнался за мужем. До того как солнце полностью село за горизонт, пара добралась до охотничьего домика, что стоял в чаще на берегу небольшого озера. Завидев его, Тэхён замедлил шаг Сора. Его глаза не отрывались рассматривая, как уже из трубы валил дым, как вереница фонариков горела, как озеро тонуло в огне солнца. Омега спешился и замер, любуясь видом. — Это... — голос Тэхёна предательски дрогнул. Чонгук уже стоял рядом. — Как ты просил, — прошептал он, и в его обычно твёрдом голосе звучала непривычная нежность. — Без слуг. Без дворца. Только мы. Это, конечно, не шатер, но….более безопасный вариант. — Чонгук…— выдохнул омега и крепко прижался, окольцевав шею мужа. Тихий поцелуй затерялся около кожи. — Спасибо. — На пять дней мы потеряны для всей Империи... Тэхён не дал ему договорить - его губы нашли чужие в порывистом, благодарном поцелуе. Когда они наконец отдалились, омега прижал ладонь к его груди, прямо над бешено бьющимся сердцем. — Пять дней, — повторил он, и в его глазах светились целые миры. — Только мы.

_____

Первые лучи солнца ещё только пробивались сквозь туман над озером, когда Тэхён проснулся от странной тишины. Просторная комната была пуста – подушка рядом сохранила лишь вмятину от головы альфы и запах кедра. Омега лениво потянулся, наслаждаясь тем, как шелк халата скользит по обнажённой коже. Повязав пояс на талии, он пошел на поиски мужа. Выйдя на веранду, Тэхён замер, облокотившись на резные перила. Внизу, у самого берега, Чонгук сидел на корточках у костра. Его мускулистая спина блестела от утренней росы, полосы от шрамов переплетались словно змеи, а в руках он ловко переворачивал рыбу на импровизированном вертеле. — И всё же Небеса благосклонны ко мне, — Тэхён спустился по ступеням, босые ноги тонули в прохладной траве. — Мой муж лично готовит мне завтрак. Чонгук обернулся, и его глаза проскользили по соблазнительной фигуре в шелке - нежная улыбка, босые ноги и спутанные волнистые пряди. — Доброе утро, — подойдя близко, улыбнулся омега. — Очень благосклонны. Попалась большая и жирная. Эта будет еще вкуснее, чем, та, что ты ел. — альфа поднялся и взглянул на подошедшего мужа. — Доброе утро, — тихая улыбка тронула уголки губ. — Твой муж, — он протянул руку, притягивая Тэхёна за пояс халата, — предпочитает, чтобы его омега был сыт. Тэхён фыркнул, но позволил себе быть притянутым, чувствуя, как тепло костра смешивается с жаром тела мужа. — Рыба пахнет соблазнительно, — он наклонился, будто проверяя готовность, но губы его почти коснулись шеи Чонгука. — Не только рыба, — альфа провёл пальцем по его нижней губе, затем поднёс кусочек золотистой мякоти. — Попробуй. Тэхён наклонился, чтобы взять кусочек губами прямо с его пальцев. Хрустящая корочка, сочная мякоть, дымный аромат - совершенство. — Что скажешь? — голос альфы стал ниже. — Ммм… правда очень вкусно. Такую я еще не ел. — Омега улыбнулся и обвив на шею мужчины, оставил легкий поцелуй на губах. — Лучший завтрак, — прошептал омега, чувствуя, как сильные руки обнимают его за талию. — Спасибо.

_____

Этот день конца августа выдался особенно жарким. Последние несколько часов пара провела в озере. Альфа учил плавать и нырять Тэхена, ведь омега сказал, что хочет часто бывать около океана. Чонгук хотел быть уверен, что его муж, если что хотя бы продержится на воде, пока альфа до него доплывет. После нескольких неудачных проб, Тэхён все же научился держаться на воде, а после даже проплыл несколько метров. Чонгук нагнал его, прижав к себе, а после наслаждался крепкими объятиями и тихими стонами. После долгого купания, они все же расположились на берегу в лучах закатного солнца, что с приближением осени все быстрее скрывалось за горизонт. Тэхен наблюдал как капли воды скатываются по груди Чонгука, а альфа медленно перебирал пряди мокрых волос, накручивая на пальцы. Подушечки пальцев Тэхёна прошлись по груди и перетекли на бок, очертив длинный шрам вдоль ребер. — Расскажешь, откуда он? — тихо спросил омега. Альфа задумался, а пальцы остановились, запутавшись в волосах. — Я не думаю, что стоит…— тихо ответил он. — Почему? — нахмурился Тэхён. — Иногда лучше что-то не знать о человеке, чем не знать потом, как с этим жить, — еще тише проговорил Чонгук. — Твои слова не повлияют на мое отношение к тебе, — погладив на щеке, тихо уверил омега. Черные глаза ухватились за карамельные, изучая, пытая и желая найти фальш. Но ничего не было. — Мой дядя, — все же сдался альфа. — Дальний брат отца, которого я никогда прежде не видел до того дня, — слова падали как камни в колодец. — Он думал, что сможет взять Империю, если не будет меня. Тэхён не отводил взгляда, видя, как тяжесть воспоминаний оседает на плечах Чонгука, делая его вдруг уязвимым. Словно все бремя мира упало на эти плечи, увитые сотнями шрамов. — Ты убил его, — тихо. Не вопрос. Факт Чонгук прикрыл глаза. — Нет. Тишину между ними заполняло лишь стрекотание цикад и лёгкий плеск воды. Когда альфа заговорил снова, его голос звучал отстранённо, будто рассказывал о чём-то, что случилось с кем-то другим: — Я… я заставил его смотреть, как казнят его семью, — голос словно шелест далеких деревьев. — Как на его глазах жизнь покидает его детей. А после отпустил. Тэхен замер. Казалось, он перестал дышать совсем. — Я не должен был говорить, — открыв глаза и поджав губы, сказал альфа. — Нет… — словно очнувшись ото сна. — Тэхён, — пальцы нежно коснулись лба, убирая пряди за ухо. — Есть много ужасных вещей, что я совершил и я не хочу о них говорить. Я не хочу становиться в твоих глазах чудовищем, о котором ты рассказывал. Не хочу чтобы ты начал меня бояться, — альфа глубоко вздохнул. — Поэтому некоторые истории должны остаться не рассказанными. Омега глубоко вздохнул. — Я всегда боялся силы. Так меня воспитали, — тихие слова растворились в теплом ветре. — Но когда… когда тебя тогда серьезно ранили…пока я вел тебя в покои…все о чем я мог думать — это как бы не потерять тебя. Перед глазами стояли те айны, которых ты убил и мне не было их жаль, — темные карамельные глаза встретились с безднами. — Когда Хана рассказывала о…О вас… В тот момент… Я хотел, чтобы она навсегда замолчала, чтобы она не знала твоих рук. Если бы у меня было бы больше смелости я бы убил ее… — Тебя должны пугать такие мысли. Омега подвинулся ближе к теплому телу. — Напротив, — голос был задумчивым. — С тобой я словно стал собой. Ты показал, что за любимых нужно сражаться. За свое место в этом мире нужно сражаться. Мне жаль, что твой дядя так поступил, жаль детей, но не жаль его. Ради власти он захотел лишить жизни свою кровь, а ты забрал в ответ его. Чонгук смотрел в эти глаза и не узнавал Тэхена. Он был чужим, но в то же время самым родным. Омега опрокинул на спину альфу и забрался на бедра. Руки мужа обхватили изящное обнаженное тело, прижимая к себе. Стеснение совсем покинуло омегу и теперь он наслаждался прикосновениями тел, не скрытых одеждами. Уютно устроившись на сильном теле, юноша заглянул в глаза. — Ты не чудовище. И никогда им не был…ты лишь слушал не те голоса. Видел не те глаза, — ладонь погладила по щеке. — Отныне смотри и слушай только меня. В моих глазах, ты никогда не будешь чудовищем. В моих речах — ты самое дорогое и лучшее, что есть в мире. — Черные глаза не отрывались от лица омеги, они впитывали каждую черточку, каждое движение. Губы приблизились к уху альфы, а после его тронул шепот: — Если нужно будет убить, чтобы тебя сохранить — я убью. Без сожалений... Тэхен метался по покоям. Предметы летели на пол, руки зарывались в волосы, а по щекам текли нескончаемые потоки слезы. Фарфоровая ваза с резными драконами разлетелась о стену с хрустальным звоном, следом рухнула низкая ширма, и тонкая бумага затрепетала на полу, как раненые крылья. В висках стучало, в ушах звенело. Перед глазами все кружилось и расплывалось. Он задыхался в своих же воспоминаниях. Он хотел избавиться от всего. Очнуться от этого кошмара. Пальцы зарывались в волосы и буквально рвали их, желая выбраться из этой пучины боли. В голове крутились сотни взглядов, тысячи прикосновений. Призрачный запах кедра обволок его – он вдруг почувствовал его так явственно, будто Чонгук стоял за спиной. Тэхён резко обернулся, сердце колотилось так сильно, что казалось, рвётся наружу. Но вокруг было пусто. Он сходил с ума. Не от боли. Не от страха. А от бессилия – оттого, что знал правду и не мог её изменить. Оттого, что слова, которые он услышал, навсегда поселились в нём, как червь, точащий изнутри. “Император погиб” — шептал этот червь. “Трон — это не шелковые подушки и золотые чаши. Это капля крови в каждом твоем слове, это слезы, что ты прольёшь в подушку, когда никто не видит.”— когда-то сказал Масахиро. И он плакал. Но не в подушку. Сейчас он осознал. Когда рядом был Чонгук, он чувствовал себя непобедимым – будто мог разорвать врагов голыми руками, мог сражаться, мог убивать, если нужно. Чонгук делал его сильным. Он давал ему молчаливую уверенность и защиту. Он давал ему смысл, чтобы бороться и преодолевать невзгоды. Но сейчас... Он чувствовал себя самым разбитым и сломленным человек в мире. Словно вырвали его душу, оставив пустое место, что невозможно было заполнить ничем другим. Омега медленно опустился на колени среди осколков и разорванной бумаги. Его руки дрожали. Голова была пустой и тяжёлой одновременно. Зарывшись лицом в ладони он расплакался и завыл раненым зверем. Так больно не было никогда. Он не понимал, как теперь дышать. Не то что жить. Внутри все болело. Он задыхался в рыданиях. Услышав весть, что принес Тасай, омега под страхом смерти приказал никому не говорить, что Император погиб. Пока он не увидит мертвое тело мужа — Чонгук жив. Тэхён не услышал даже стук в дверь. Осторожно приоткрыв сёдзи, Суми со смотрителями вошла в покои с небольшой чашей в руках. Хикару с Юдзаном осторожно, с какой-то отцовской заботой подняли омегу с колен и уложили на постель. Суми засуетилась, стараясь напоить успокаивающими каплями. Девушке все же это удалось и через несколько минут, Тэхён притих, но слезы продолжали течь, оставляя круги на шелке подушки. Служанка накрыла его теплым одеялом, спрятав дрожащее тело. Через долгие минуты в покои вошел лекарь. Он осмотрел омегу и прописал всевозможные капли и чай. Они должны успокоить и подарить покой душе, чтобы ум, наконец, очнулся. Ночь была кошмарнее дня. Дождь не прекращался ни на секунду, стуча по крыше. Суми ни на шаг не отходила от Его Высочества. Она все время держала омегу за руку, ведь ее не отпускали, путая с любимым человеком. Она успокаивающе гладила его по волосам, даря обманчивые прикосновения другого человека. А омега… этой ночью он был рад быть обманутым. Он кричал во сне, просыпался, звал Чонгука. Служанка давала капли и утихнув, Тэхён снова засыпал. Это было все одним бесконечным сном из которого не было выхода. Под утро под действием сильных капель, омега погрузился в глубокий сон. Его уставшие душа и тело выбились из сил и перестали терзать сами себя. Новый день встретил Тэхёна все тем же дождем. Словно Небеса вместе с ним оплакивали горечь потери. Приоткрыв с трудом глаза, что опухли от слёз, омега увидел маму, что сидела около постели и держала его за руку. Тэхён медленно моргнул, пытаясь разлепить воспалённые веки. Всё тело было тяжёлым, будто налитым свинцом, а голова — пустой и разбитой, словно после долгого боя. В горле стоял ком, и он с трудом сглотнул, ощущая, как сухость обжигает изнутри. Перед глазами проступили очертания матери — её лицо, обычно такое невозмутимое, сейчас казалось бледным и усталым. Её пальцы сжимали его руку с такой силой, будто боялись, что он исчезнет, если она хоть на миг ослабит хватку. — Мама… — его голос прозвучал хрипло, едва слышно. Она вздрогнула, словно не ожидала, что он очнётся, и тут же наклонилась ближе, ладонь мягко коснулась его щеки. — Ты вернулся к нам. Её слова прозвучали так, будто он действительно где-то пропадал. Может, так оно и было. Тэхён попытался приподняться, но тело не слушалось. Мать мягко, но твёрдо прижала его плечи к постели. — Лежи. Тебе нужно отдохнуть. За окном монотонно стучал дождь. Тяжёлые капли бились о подоконник, словно пытались пробиться внутрь. — Он… — Тэхён сжал зубы, не в силах выговорить. — Я знаю. — Голос Аюми дрогнул, но она взяла себя в руки. — Суми мне рассказала. Но пока нет тела — нет и подтверждения. Не терзай себе душу. Тэхён закрыл глаза, чувствуя, как внутри снова поднимается та же волна отчаяния, что и вчера. Но теперь она была глуше, словно придавленная чем-то тяжёлым и неумолимым. — Я так испугалась, когда мне сказали…—голос переходил в шепот. — Дитя, почему ты не позвал меня сразу? — Он не мог просто… — он словно не услышал ее слова. — Нет. — Мать резко перебила, и в её глазах вспыхнул огонь. — Он бы не ушел, оставив тебя одного. Я видела вас…Ты всё для него. Он сильный. Он вернется, дитя. Нужно лишь подождать. Тэхён замер, впитывая её уверенность, словно пытаясь через неё найти опору. В дверь осторожно постучали. — Войдите, — сказала Аюми. Суми неслышно скользнула в комнату, держа в руках поднос с дымящейся чашкой. — Ваше Высочество… вам нужно поесть. Тэхён машинально покачал головой, но мать уже взяла чашку и поднесла к его губам. — Давай. Тебе правда нужно поесть. Омеге ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Аппетита не было от слова совсем. Осилив лишь половину порции легкого супа, он снова позвал Суми. — Ваше Высочество, — девушка склонилась в поклоне. — Прикажи подготовить мне купальню, — омега нашел в себе силы сесть на кровати. Пока он ел, ясность ума постепенно возвращалась и то, что она приносила с собой, заставляло омегу запереть по крохам боль глубоко внутри и надеть маску. — Найди Тасайя и передай, что я буду ждать его и всех советников кто прибыл во дворец в кабинете Его Величества. Хикару и Юдзан тоже должны там быть. — Голос пусть и звучал тихо, но от этого не менее твердо.. — Тэхён…— хотела возразить Аюми, но омега опередил. — Мама, я не буду лежать и просто ждать. Я должен найти его, — в голосе так и сквозил лёд. И в этой интонации служанка узнала Императора. А в омеге загорелся пожар. Суми тихо удалилась, не захотев становиться свидетелем этого разговора. — Дитя, ты слаб. Тебе нужно отдохнуть. И куда ты собрался? Там восстание… — Мама, — стальным голосом одернул омега. — Я ценю твою заботу, но ты не можешь более указывать мне, что делать, — Тэхён поднялся с постели. Он не хотел грубить или обижать мать, но сейчас у него не было выбора. Он не мог спрятаться в боли и слезах, остаться в ее руках. — Я нужен своему мужу сейчас. Я позволил себе вчера слабость. Я уже потерял целый день. Больше я не могу терять времени. Что до восстания… у Империи есть тысячи самураев, что клялись в верности Императору. Они обеспечат мне безопасный путь. Молча выйдя из покоев, омега проследовал в купальню. Избавившись от одежд, он вошел в горячую воду и нырнул с головой, желая смыть всё. Разместившись на ступенях, он несколько минут смотрел пустым взглядом на противоположный борт купели. Он не хотел…но воспоминания словно воры проникли в его голову и моменты с Чонгуком так и закружились перед глазами. Поцелуи. Объятия. Смех. Стоны. Шепот. Несколько слез скатилось по щекам, но Тэхён утер их и глубоко вздохнув, принялся намыливать тело мылом, что пахло кедром. Пусть хоть так призрачное ощущение альфы будет с ним. “Ты — супруг Императора. И это значит, что каждое твоё слабое место станет мишенью. Каждая твоя слеза — оружием против нас.” — говорил голос мужа в голове. Пришло время о котором говорил некогда Чонгук. Время быть сильным. Время не показывать свои слабости. Облачившись в тяжелые одежды цвета ночи, омега раскрыл сёдзи и шагнул в кабинет. Здесь все пахло мужем. Вобрав побольше любимого запаха в легкие, Тэхен прошел вглубь и повернулся к советникам, что стояли склонив головы. — Я собрал вас здесь чтобы еще раз сказать, кто будет шептать - смерть. Ни звука не должно упасть с уст, — четыре пары глаз смотрели, словно не узнавая человека перед собой. — Тасай, завтра на рассвете мы отправляемся к той пещере. — Голос был без чувств, словно приказ в армии. Омега сам не знал откуда в нем все это, лишь…как тогда обещал альфа, что он будет сильным за них двоих, так теперь омега стал сильным за них. — Ваше Высочество…но…— начал было альфа, но осекся заметив взгляд омеги замолчал. — Решения нашего Императора ты тоже смеешь обсуждать? — омега не узнавал сам себя. — Нет, Ваше Высочество, — голова склонилась с тихом поклоне. — Тогда, как я и сказал, завтра мы отправляемся на рассвете. Подготовьте лошадей и провизию, — омега сделал шаг в сторону. Внутри было пусто. — Как прикажете, Ваше Высочество. — Найди самураев, что обеспечат безопасный путь. Альфа вновь поклонился. — Хикару, ты едешь с нами, — повернувшись к смотрителю, сказал омега. — Юдзан, дворец и столицу я доверяю тебе. Ни одна душа не должна выведать последние обстоятельства. Кто заговорит - казнить. Мы не можем показать нашу слабость. — Ваше Высочество, — смотритель склонился в покорности. Тэхён открывался сейчас для всех с другой стороны. Кроткий, утонченный и вежливый омега таил в себе силу сравни Чонгуку. И почуяв опасность, она пробудилась, словно древнее чудовище. И никто не хотел попадать под эту силу. — Все могут быть свободны. Риючи, останься. Альфы поклонившись, исполнили приказ. — Ваше Высочество, — шпион склонился в покорности. — Я хочу знать всё. О чем вы разговаривала с Императором в последние дни. — Я… Я глубоко уважаю вас, Ваше Высочество, но я не могу сказать… — Я не прошу, я приказываю, — голос приобрел оттенок злости. Откуда все эти приказы и злость омега не знал. Он лишь чувствовал, что должен быть сильным за двоих. — Вчера Тасай принес весть о смерти Императора. Что тот погиб под завалами в пещере, — омега говорил размеренно, но холодно. — Я верю, что это все часть большого плана по поимке моего отца. Поэтому я и спрашиваю, о чем вы разговаривали. — Ваше Высочество, — альфа прокашлялся, — Я…Хорошо. Но это может быть для вас опасно… Перед вашей свадьбой Император поручил мне разослать шпионов, чтобы найти Сеуна. За несколько дней до церемонии, он покинул столицу в неизвестном направлении. Мы нашли след, но быстро его потеряли. Он словно испарился, — альфа сглотнул и продолжил. — Хосок по поручению Его Величества пустил слух, что некий господин хочет смерти Императора. Сеуна заинтересовал этот человек, ведь мы загнали его в тупик, но… — Но? — Он бросил своих людей умирать, а сам даже не явился на оговоренную заранее встречу. Омега окинул альфу холодным взглядом и прошел к окну. — Что за восстание было на севере? — Восстали кланы, что недовольны реформами Императора. Из-за реформ снизился налог на крестьян и теперь знать стала получить меньше золота. Они недовольны. Поэтому они захотели захватить северную провинцию и отделиться от нашей Империи. Стать независимыми. Финансированием оружия занимался Сеун, — у альфы язык не поворачивался называть этого врага отцом Его Высочества. — Еще мы узнали, что им помогали Айны. — Айны? — обернулся омега. — Им какая выгода? — По преданию Айны - коренные народы этих земель и наши предки убивали их чтобы забрать себе территории. Поэтому сейчас они хотят их вернуть. Им пообещали земли в обмен на помощь. Повисла тишина в которой думал омега и внимательно смотрел альфа. Риючи смотрел с неким удивлением, что получив всю информацию омеге не стало дурно. За недолгое знакомство альфа сделал для себя вывод, что омега кроток и мягок, но человека, что он сейчас видел перед собой - не узнавал. Он раскрылся с другой стороны и внутри у Риючи родилось чувство уважения. — У тебя есть те, кто могут проникнуть в поселение айнов? — что-то обдумав, спросил омега. — Да. — Разошли людей в пару крупных деревень, особенно в ту, где их вождь. Пусть слушают и молчат. — Как прикажете, — поклонился альфа. — Тебе что-то известно о человеке по имени Орочи? — Помощнике Сеуна? — Да. — Немного. Мы тоже не можем его найти. — Они с отцом любили играть в Го. А также этот господин увлекался древними боевыми искусствами и учениями, — омега сделал паузу. — Я думаю, что они скрываются в каком-то древнем монастыре или храме. Отец не привык к бедности, поэтому в обычных деревнях вы его не найдете, — Тэхён взглянул на альфу. — Я разошлю людей по древним монастырям, особенно в те, где появилась жизнь. Омега кивнул и снова отвернулся к окну, смотря на непрекращающийся дождь. Этот жест говорил о том, что разговор закончен. Риючи вышел из павильона, оставив омегу в одиночестве. Тэхён оглядел помещение, а после двинулся к книжным шкафам. Пальцы скользили по книгами без смысла. Омега сейчас жалел, что так мало спрашивал альфу о том, что происходит. Жалел, что мало проводил с ним времени. Пока Чонгук работал, он мог сидеть рядом и что-то читать. После обеда в который омега толком ничего не съел, лишь выпил горячего молока, Тэхен сидел в тени навеса с чашей крепкого пуэра. Вдруг ворота снова пришли в движение. Послышался топот копыт. На центральном дворе показался Сокджин с Намджуном. — Ваше Высочество, — крикнул Намджун. Альфы были покрыты брызгами грязи, накидки промокли, волосы прилипли ко лбу. Вид у них был измотанный, но решительный. Тэхён вскочил, отставил чашу — она зазвенела о поднос — и поспешил им навстречу. В груди стучало нетерпение, страх и слабая, почти запретная надежда. Дождь утих, но небо всё ещё роняло на землю редкие капли, как будто само скорбело. — Почему вы здесь? — первое, что спросил омега у альф. — Нам нужно поговорить с вами, — спешившись, сказал Сокджин. Омега кивнул. — Юдзан, — обернувшись, Тэхён позвал альфу. Смотритель поспешил подойти, — Подготовь купальню, одежды, еду и покои для советников, они сегодня заночуют здесь. Коней прикажи вымыть, высушить и накормить. Еще не хватало, чтобы они слегли. Намджун с Сокджином переглянулись. — Да, Ваше Высочество, — слегка кивнув. — Купальня будет готова через четверть часа, одежды подадут туда же. — Еду подайте в кабинет Его Величества, — спокойный голос. — Спасибо, — тихо добавил омега. Как бы тяжело ни было, жестоким он не стал и не собирался становиться. Даже сейчас. — Дорога была тяжелой, — обернувшись к альфам, проговорил Тэхён. — Я буду ждать вас в кабинете, там и поговорим. Юдзан повёл гостей к купальне, а омега, не оборачиваясь, зашёл в павильон. Здесь, среди стен, где ещё хранилось дыхание Чонгука, сердце замирало чуть реже. Казалось, стоит лишь закрыть глаза — и он вновь почувствует запах его волос, тёплое прикосновение ладони к щеке. Здесь легче было верить, что всё ещё не потеряно. Слуги стали приносить блюда, аккуратно расставляя их на столе: тушёная рыба, рис с кунжутом, зелёный лук в сладком соусе, сливы в уксусе. Всё это наполняло павильон тёплыми запахами, но Тэхён, стоя у окна, не чувствовал ничего. День медленно скользил к вечеру, окутывая сад синими тенями. Мир, казалось, замирал в ожидании. Он не заметил, как шум за спиной стих, и лишь когда прозвучал голос, вздрогнул. — Ваше Высочество, — негромко сказал Сокджин, входя с Намджуном. Разместившись за низким столиком на подушках, что лежали на полу, Намджун начал разговор. — Благодарим за такой прием, Ваше Высочество. — Пожалуйста, — отозвался Тэхён. — Я не мог иначе, зная как вы близки с Чонгуком. И прошу… — он запнулся. — Прошу, зовите меня Тэхён, когда нет посторонних. Мне сложно дается все это…— с каждым сказанным словом голос омеги становился все тише и тише. Альфы склонили головы в знак согласия и уважения. — До вас уже дошли вести об Императоре? — слишком спокойно начал разговор Сокджин. — Да, — едва слышно прошептал Тэхён. Всё его тело будто обмякло, и лишь голос дрожал, как натянутая струна. — Скажите, что это ошибка… Скажите, что это всё часть плана по поимке моего отца…— голос сорвался, и в нём зазвучала мольба. Тот, кто повелительно отдавал приказы во дворе, теперь казался хрупким, как фарфор. Но не был другим — просто снял доспехи, оставаясь собой. Советники поджали губы и переглянулись. — Мы не знаем, Ваше Высочество, — ответил Намджун и осекся. — Тэхён… В тот день… Чонгук повел одну из частей армии вперед. Мы шли следом зачищая все земли от оставшихся мятежников. Через несколько часов к нам прискакал самурай и сказал, что его Величество пропал. И предположительно находится под завалами в пещере. Мы все бросили и отправились к той пещере. — Там действительно были следы обвала, — продолжил рассказ Сокджин. — Мы принялись расчищать завал. Десятки самураев были там. За несколько часов пещера была полностью расчищена. Но мы не нашли Чонгука. Каэна тоже нигде не было. Они словно растворились в воздухе. — Значит… Чонгук жив? — голос тише шепота. Он не мог поверить в то, что услышал. — Да. Мы не верим, что он мертв. — Слава Небесам, — выдохнул омега. Он резко поднялся, отступил к стене, прижал ладони к губам. Слёзы хлынули вновь, затопив всё: страх, боль, тревогу. Он не сдерживал их, позволил себе дрожать, молчать, не скрывать горе и облегчение. Он плакал, потому что внутри — впервые за долгие дни — оживало пламя. Через минуту, справившись с дыханием, он выпрямился. Взгляд ещё был затуманен, но движения стали ровнее. Намджун протянул ему тубус с императорской печатью. — Перед походом, Чонгук оставил для вас этот свиток. Тэхён с замиранием сердца принял свиток. Пальцы дрожали, когда он снял ленту и развернул письмо. “Жизнь моя, Если ты держишь этот листок руках, значит меня нет рядом с тобой. Произошло что-то, что я не смог предвидеть. Я потерялся. Я перестал понимать кому я могу доверять, а кому - нет. Вчерашние враги обернулись друзьями, а друзья - врагами. Но есть двое, кому я все же верю и могу доверить тебя: Намджун и Сокджин. Они — мои глаза, моё плечо, моё оружие. Никому не верь более. Поезжай в Храм к отцу Сину и жди меня там. Если есть хоть один шанс из тысячи существующих к тебе вернуться - я вернусь. Мне жаль, что мое первое письмо тебе такое тяжелое. Если Небеса дадут нам еще времени, я обещаю исправить это. А сейчас утри слезы. Поезжай в Храм - это самое безопасное место и жди меня. Намджун доставит тебя в безопасности. Я люблю тебя, моя жизнь” Свиток дрожал в его пальцах, как и всё тело. Пальцы Тэхёна дрожали, сжимая листок, словно в нём билось сердце самого Императора. Он перечитал строки ещё раз, и ещё — будто не мог насытиться, не мог поверить, что это письмо действительно от него. От Чонгука. Его Чонгука. Иероглифы, выведенные чётким почерком, были тяжёлым лезвием и одновременно благословением. Там, за чернилами, он слышал голос мужа, видел его глаза, ощущал, как тёплая ладонь сжимает его талию, а на щеке остается теплый поцелуй, как когда-то. Слезы, которые уже высохли, вновь подступили. Но теперь это были слёзы иной природы — живые, полные надежды. Тэхён прижал письмо к груди, как к груди прижимают дитя или реликвию, и склонил голову, позволяя каплям упасть на ткань. Советники молчали, давая омеге пространство прожить это чувство до конца. Даже дыхание их стало тише. — Намджун… Сокджин… — Тэхён медленно обернулся к ним. — Чонгук написал, что мне необходимо добраться до отца Сина. — Мы готовы выехать прямо сейчас, — кивнул Сокджин. Но Тэхён покачал головой: — Вам нужен отдых. Вы промокли, путь был долгим. Вы должны восстановить силы. Мы выедем утром. Как полностью взойдет солнце. Намджун с благодарностью склонил голову. Они ещё долго сидели за низким столиком, альфы все же проголодавшись, плотно поели, омега лишь выпил горячего маття, что подал Хикару вместе с чаем для советников. Говорили негромко, как будто любое лишнее слово могло спугнуть эту хрупкую надежду. Тэхён расспрашивал о деталях похода, об обвале, о людях, которых послали на поиски. Он впитывал каждую крупицу, стараясь выстроить в голове картину произошедшего. Время от времени омега прикасался к свитку, как будто проверяя — действительно ли это не сон. Его движения были бережными, словно он касался кожи любимого. Дорога до Храма Пристанища Души заняла два дня. Их путь пролегал через низменности, лесные тропы и пересечённые склоны, где дорога под ногами всадников норовила обрушиться в овраги. Советники повели омегу по самому короткому пути. Первое утро выдалось туманным. Смотрители снарядили путников едой и теплыми одеждами. Юдзан приказал за ночь подготовить омеге утепленную юкату с широкими рукавами. Также они с Хикару подготовили несколько орибэ - керамических сосудов с двойными стенками, куда налили крепкий горячий чай. А для омеги еще и мяття. Сердце Тэхёна рвалось вперед, как можно быстрее добраться до Храма. Внутри сидела надежда, что как только он достигнет Храма, то Чонгук тут же явится, поэтому его не пугал ни холод, ни дальняя дорога. Путь был тих. Они мало разговаривали и больше слушали себя и мир вокруг. Всех одолевали тяжелые мысли, а советники еще продумывали следующие шаги, ведь восстание до конца так и не подавили. На ночь они остановились в одном из охотничьих домиков, что принадлежали двору. Сокджин рассказал, как они с Чонгуком проложили самые короткие маршруты до нужных мест, а после выстроили сеть домиков для ночлега. Омега слушал с большим интересом, все больше погружаясь в мир власти и все больше понимая, насколько альфа ограждал его от всех трудностей. На второй день тучи начали рассеиваться, и ветер донёс до них запах хвои, влаги и камня. Пейзаж сменялся гористой местность и кедровыми лесами. Они все ближе были к Храму. Туман был их неотъемлемым спутником, мягко укрывая землю облаком. По мере подъема в горы, ветер становился холоднее и сильнее. После как и помнил омега, они спешились с коней и пошли уже пешком. Через время показались очертания крыш Храма, что успел запомнить омега в тот единственный раз, что он был здесь. Подходя к воротам, они увидели пару слуг, что сразу подбежали, принимая коней. Через минуты вышел и сам Отец Син. Он был одет в простые теплые одежды. Лицо выражало спокойствие и уверенность. Все поклонились в знак приветствия, но ни слова не проронили. Глаза, что всегда видели самую суть быстро оглядели гостей. Осмотрев омегу, его взгляд смягчился, а после он молча протянул руку. Тэхён вздохнул, губы дрогнули, а глаза приобрели влажность. Он подошел спешным шагом и ухватился за протянутую ладонь, словно утопающий за якорь. Монах притянул к себе дрожащее тело, а после крепко прижал, поглаживая по голове. Советники поклонились и прошли в храм, где их ждали слуги, не желая мешать. А отец Син долго стоял, заключив Тэхёна в объятия, не говоря ни слова. Но в этой тишине было больше смысла, чем в любой речи. Его ладонь медленно двигалась по волосам омеги, как будто успокаивая не только тело, но и память, и душу. — Отец… — все же прохрипел Тэхён. — Я…— горло сжалось спазмом, а из глаз хлынули горячие слезы. — Шшш, дитя, — монах прижал сильнее голову омеги к себе. — Всё пройдет. Как день сменяет ночь, как зима лето, так эта боль пройдет, — голос был тихим и мягким. В нём звучала тишина кедрового леса и покой горного источника. — Я…— дрожащим голос сквозь слезы, — Я…я потерял его…— новый спазм от слез сдавил горло. Он сильнее прижался к альфе. — Разве? — ответ был столь уверенным, что Тэхен отнял голову от груди и заглянул в глаза. — Потерял? Ты чувствуешь пустоту в груди? — Я не знаю… — Слушай, что тебе говорит сердце. Ум коварен. Он заставляет верить в то, чего нет и наоборот. Сердце подобно свету, что ведет нас через тьму, — монах тихо шептал речи, поглаживая теплыми ладонями по плечам. — Я не чувствую пустоты, а значит сын в порядке. Тэхён всхлипнул, вглядываясь в лицо Отца Сина, и впервые за всё время почувствовал, как внутри него начинает разливаться тепло — не вспышкой, не пламенем, а как медленный прилив в зимнем море, который отогревает замёрзшее сердце. — Но как?.. — прошептал он, больше себе, чем монаху. — Как вы можете быть так уверены? Монах улыбнулся краешком губ. — Потому что я знаю Чонгука. Я воспитал его. Я был с ним, когда он впервые увидел снег и когда впервые уснул, не поплакав. Он рос не как принц — он рос как ребёнок, не знавший матери, как мальчик, которому отец велел быть камнем. Но он стал деревом. Он пустил корни глубоко, и научился гнуться под бурями, не ломаясь. Отец Син отпустил Тэхёна, но его ладони остались на плечах омеги, удерживая его взгляд: — Он сильнее, чем кажется, и мягче, чем хочет казаться. Он не исчез бы из мира, не оставив за собой следа. И если твоё сердце зовёт — значит, он жив. Возможно, он сейчас сам идёт сквозь бурю. Но ты… ты можешь стать тем огнём, что он увидит издалека. Тэхён зажмурился, сдерживая новый рывок слёз, но это уже были слёзы не отчаяния, а чего-то другого — как будто в нём пробудилось что-то забытое. Он кивнул, тяжело, с усилием, словно приняв не слова, а саму истину, которую до сих пор боялся допустить. — Пойдём, дитя. Здесь ты пробудешь столько, сколько нужно. Я не отпущу тебя более, пока сын не приедет. Ты уставший путник, и тебе нужно заново собрать себя. Они медленно пошли вдоль каменных плит, ведущих во внутренние помещения Храма. Вокруг росли старые кедры, укутанные туманом, отчего мир казался будто бы отделённым от всего внешнего — здесь не было ни столицы, ни восстаний, ни дворцовых стен. Только дыхание земли и тишина. Эту ночь омега провел на коленях отца Сина. Монах напоил Тэхёна успокаивающими настоями, что не сыскать нигде более, кроме этого Храма, накормил горячей едой с мясом, позабыв о верованиях, а после оставил подле себя. Ладонь так и скользила размеренно по волосам, желая успокоить и забрать всю боль. А омега накормленный, успокоенный и разморенный теплом быстро погрузился в сон без сновидений. Внутри храмовых стен время шло иначе. Оно словно растекалось между камнями, растворялось в кедровом тумане и наполнялось дыханием самой земли. Тэхён настаивал, что останется в том самом домике у склона, где когда-то спал Чонгук — маленьким мальчиком, изгнанным отцом и воспитанным под присмотром Отца Сина. Здесь же, они провели свои первые дни когда стали супругами. Советники не остались. Уже на второй день после прибытия к Храму, Сокджина вызвали срочные вести из ближайшей провинции. Намджун, заметив вестника с подписью Великой Печати, понял, что им нельзя медлить. Когда они уехали, в Храме вновь воцарилась святая тишина. Тэхён большую часть времени проводил в домике. Днём он гулял по каменным тропинкам, присаживался на ступенях или подолгу смотрел на склон, где небо сливалось с облаками. Он вспоминал. То, как Чонгук, уставший после совета, гладил его волосы. Как в этом доме они впервые остались одни, без титулов, без мира, только вдвоем. Как омега, дрожа от волнения и любви, касался губ любимого. Молитвы в главном зале стали его ежедневным ритуалом. Он часами сидел и молился. Плакал и снова молился. Потом слезы утихли и внутри осталась печаль и смирение. Он стал понимать о чем ему говорил отец Син. Ты должен научиться принимать жизнь такой какая она есть и ничего не ожидать, тогда она подарит тебе счастье. Ночами же он не мог спать. Лишь ворочался, прижимаясь к пустой подушке, где, казалось, ещё витал слабый запах альфы. На четвёртую ночь ветер переменился. Храм заволокло густым, вязким туманом, который сползал по склонам, словно молоко по чаше. Тэхён проснулся внезапно, сердце билось гулко, будто предвещая что-то важное. В доме было темно, только угли в очаге потрескивали, словно дыхание прошлого. И вдруг — голос. — Тэхён. Тихий, едва различимый, как шепот ветра. — Тэхён… Он замер. Дыхание перехватило. Он знал этот голос, знал каждую интонацию, каждый изгиб звука, будто нота песни, звучавшей всю жизнь. Он сорвался, босыми ногами ступая по прохладному полу, распахнул дверь и вышел в ночь. Туман был густ, но не страшен. Его тянуло. Сердце вело, как путеводная звезда. — Чонгук?! — выдох сорвался с губ. — Я иду! Он побежал, не чувствуя холода, забыв о ветках, царапающих кожу. Всё было неважно. Он слышал, как будто кто-то звал его — снова и снова. И он шёл туда, куда вела эта боль, эта любовь, это безумие. Но на краю склона, за кедрами, нога соскользнула. Земля ушла из-под стоп. Тэхён вздрогнул, пытаясь удержаться, но не успел — склонился вперёд, рухнув вниз, покатился по склону, отчаянно цепляясь за ветки. Одна из них — старая, корявая — всё же удержала его. Он повис на ней, грудь сотрясалась от хриплого дыхания, а потом всё стало темнеть. Последнее, что он увидел — ту самую ветку, покрытую инеем, и небо без звёзд. Потом — тишина. Он очнулся от жара. Сначала — ощущение, будто тело горит изнутри: лоб влажный, дышать трудно, простыня прилипла к коже. Веки были тяжёлыми, как свинец, но он заставил себя поднять их. Мир плыл перед глазами, но вскоре очертания начали вырисовываться. Огонь. Каменный очаг. Мягкий, знакомый свет. И рядом — кто-то сидел. Высокая фигура в тени, с чуть опущенной головой. Она смотрела на пламя, сложив руки на коленях, и в её позе было столько сосредоточенного спокойствия, что сердце омеги забилось глухо и глухо, удар за ударом. Сначала сердце замерло. А потом — взорвалось, разрывая грудь. — …Чонгук? — хрип, не голос. Губы потрескались, горло болело. Но он не мог молчать. — Чонгук… Фигура вздрогнула. Медленно повернулась. И в следующее мгновение всё сорвалось с оси. Чонгук. Тэхён рванул вперёд, тело не слушалось, голова кружилась, но он не мог больше лежать. Он должен был коснуться, убедиться, вдохнуть его. Ноги дрожали, мир плыл, но он дополз — навстречу ему, к своему мужу, к своему Небу. Чонгук бросился навстречу и успел подхватить, боясь, что омеге больно. Тэхён повис у него на шее, рыдая громко, некрасиво, по-настоящему. Всё, что он сдерживал — все ночи, когда засыпал с ощущением пустоты, все утренние молитвы — вырвались наружу. — Ты жив… ты жив… ты… — губы омеги метались по лицу альфы: щеки, лоб, нос, губы. Он зацеловывал его всего, не оставляя мест без губ. По щекам продолжали катиться слезы. — Я думал, я больше никогда не… — его голос захлебнулся в рыдании. Чонгук держал его, обняв крепко, как держат тех, кого уже похоронили. Его руки слегка дрожали. Он провёл ладонью по влажным волосам, по обнажённой шее, будто снова учился верить, что это не сон. — Прости… — выдохнул он. — Прости, что заставил тебя жить без меня… — Я… — Тэхён обхватил его лицо ладонями, всматриваясь в знакомые любимые черты. В глаза, полные вины и света. — Ты ранен?... Где-то болит? — словно очнувшись, омега принялся шарить руками по телу альфы, а взглядом искать раны. — Нет, — поймав ладонями щеки, ответил альфа. — Нет, я не ранен, — большие пальцы погладили нежную кожу. — Как ты себя чувствуешь? Болит где-то? — Я…я не знаю, — омега не помнил, что произошло. — Ты помнишь почему вышел ночью? — спросил Чонгук, а его руки принялись ощупывать тело проверяя на предмет ушибов. — Э…нет…я… — Я нашел тебя на склоне, — ощупывая лодыжку, продолжил альфа. — Служитель храма сказал, что ты выбежал из домика и побежал по скло…. — Ай…— вскрикнул омега, когда рука коснулась чуть ниже колена. Альфа поджал губы и принялся поднимать одежды, желая рассмотреть место ушиба. — Я… Мне, кажется, показалось, что ты звал меня… Я не помню… Помню, что спал, потом куда-то бежал и твой голос…и вот сейчас ты… Перед глазами Чонгука открылась покрасневшая кожа, что начинала наливаться синим. — У тебя ушиб… — Неважно, — омега скинул руки мужа и обнял за шею, зарываясь лицом в кожу. — Тэхён… — Пожалуйста…я….последние дни я думал, что умру…сейчас ты здесь и говоришь про какой-то ушиб, хотя у самого все руки в ранах, — тихо говорил омега в шею, чувствуя, как его крепко прижимают к себе. — Где ты был? Почему не дал мне знать, что ты жив? — Прости…— тихо прошептал альфа. — Так было нужно… Я расскажу, обещаю… — Ты голодный? — резко оторвавшись от шеи и заглянув в глаза, проговорил омега. — Да… Я… Я прикажу подготовить офуро и еды, а потом… Ты мне все расскажешь, — голос был с нотками паники, что наступила от эмоций. — Тэхён… — Сиди, — резко поднявшись, сказал омега. — Я не знаю, что произошло, но будет лучше, чтобы тебя никто не видел. Он не мог сидеть на одном месте. Внутри поднялась паника, что нужно что-то делать, куда-то идти, что-то говорить. Через несколько минут Тэхён вернулся, застав альфу, снимающим с себя грязные верхние одежды. Они все были в грязи и следах от дождя, что ранее омега не заметил. В волосах затерялись листочки деревьев и пыль. Весь вид Чонгука говорил о том, что он проделал длинный путь. — Я помогу, — подойдя сзади омега подхватил одеяние, помогая снять. Когда альфа остался лишь в нижнем слое хаори, Тэхён не выдержал. Обнял со спины, прижимаясь лицом к широкой спине. Он прижался губами к теплой ткани между лопаток, вдыхая знакомый запах — дождя, земли и кедра. Его пальцы вцепились в тонкий материал, будто боясь, что если разожмет кулаки — альфа снова исчезнет. Чонгук замер, затем медленно повернулся в объятиях. Ладони легли на дрожащие плечи, большие пальцы нежно провели по линии ключиц. Тишина между ними больше не была пустой. После первых рыданий, после дрожащих рук и сбивчивых слов, осталось только это — тихое, жадное прикосновение. Тэхён провёл пальцами по щеке Чонгука, ощущая подушечками жестковатую кожу, небритость. Его дыхание перехватило, когда альфа наклонился, прижав лоб к его плечу — тяжело, будто не мог больше держать голову. — Я слишком устал, — прошептал Чонгук, и голос его был настолько тихим, что Тэхён почувствовал слова скорее кожей, чем ушами. Омега не ответил. Вместо этого он нежно коснулся губами его виска, потом скулы, уголка рта — медленно, будто заново запоминая вкус. Чонгук вздохнул, и его руки сжались на спине мужа, притягивая ближе, ещё ближе, пока между ними не осталось ни миллиметра свободного пространства. Потом альфа нашел его губы. Это не был нежный поцелуй — это было утоление жажды. Чонгук впился в него, как будто хотел вдохнуть обратно все те дни, что они потеряли. Тэхён ответил с той же жадностью, кусая, захватывая его нижнюю губу между зубами, пока альфа не застонал ему в рот. Руки мужчины скользнули под одежду, ладони — горячие, шершавые — прошлись по бокам, по спине, по рёбрам, будто проверяя, цел ли он. Тэхён вздрогнул, когда большие пальцы альфы провели по чувствительной коже под лопатками. — Ты так исхудал… — прошептал Чонгук, и в его голосе была такая боль, что Тэхён не выдержал — вцепился в его волосы и потянул вниз, к шее, к тому месту, где пульсировала жилка, желая вжать в себя и оставить в себе. — А ты пахнешь кровью и землей, что я почти не чувствую кедр, — прошептал он в ответ, закрывая глаза, когда губы альфы коснулись его горла. Внезапный стук в дверь нарушил это воссоединение. Омега осторожно выпутался из объятий, после поправил одежду и пошел к двери. Забрав поднос с едой и услышав, что офуро готово, Тэхён вернулся, ставя поднос на пол около подушек. После он запер дверь на замок. — Тебе правда нужно поесть, — опускаясь на подушку, сказал омега. Альфа молча кивнул и сел на соседнюю. Тэхён положил жареные кусочки мяса поверх горки риса и передал чашу мужу. — Я должен был сделать это, — первое что озвучил альфа, когда первые кусочки еды, покинули пиалу. Омега поднял глаза внимательно посмотрев, а после подхватил любимый маринованный дайкон и положил в тарелку мужа, молча прося продолжать. — Это всё должно закончиться. Я знал, что если я пропаду — враги покажут себя. Сеун… мы не можем более за ним бегать, а пока я жив, он не вернется в столицу. Поэтому у меня появился план. Я подстроил обрушение в пещере, а сам спрятался в лесу, — враги покажут себя. — Альфа сделал паузу, кладя в рот новую порцию еды. — Помнишь, на свадьбе был альфа - Мин Юнги. Он помог мне сделать все гладко и заставить поверить, что я погиб. — Ты…ты так спокойно говоришь… — в уголках глаз омеги появились слезы. — Ты… Я… я понимаю все о чем ты говоришь, но… так нельзя…— Тэхён отставил тарелку в сторону. Внутри разливалась обида. — Так нельзя… Я… я хотел умереть, ты… — Тэхён… — Нет… Ты не мог… хотя бы шепнуть, хоть кому-то… — голос его надломился. — Если бы Намджун не передал бы мне твое послание, меня бы уже не было бы здесь. — Тэхён, — голос приобрел нотки злости. — Ты не мог… — Я хотел, — голос хрипел, — Я сотню раз хотел… но что-то не давало мне выпить успокаивающих капель больше, чем положено…. Что-то держало меня… — Ты должен жить, даже если меня не станет, слышишь! — альфа разгорался злостью. — Зачем? У меня будет то, ради чего мне стоит жить? Нет! Альфа отставил чашу с рисом и придвинулся вплотную, ловя дрожащие ладони своими. Он сжал руки омеги, ладони были горячими — от волнения, от любви, от страха. Мужчина внимательно вглядывался в лицо Тэхёна, будто хотел выучить каждую черту заново, не упуская ни одной морщинки от слёз, ни дрожи ресниц. — Не говори так, — прошептал он, но в голосе стояла вся боль пережитых дней. — Не смей так говорить. Я устроил весь этот ад не ради Империи или мирной жизни страны. А ради того, чтобы ты не жил в страхе. Чтобы мы могли строить свое будущее не опасаясь теней. Чтобы ты смог подарить нам самый дорогой подарок в мире - дитя. Чтобы у тебя было всё, что пожелаешь. Тэхён всхлипнул, опустив глаза. Слёзы катились по щекам, но он не отстранился. Альфа придвинулся ещё ближе, осторожно касаясь лбом его лба. — Я мог бы выманить Сеуна другим способом. Убить без объяснений вины. Пойти против знати, что будет недовольна. Они будут опасаться, что и за ними придут. Развязать войну, собрать силой Империю заново,— шептал он, будто боялся спугнуть дыхание омеги. — Но… Есть ты… Ты, что если я так сделаю, будешь жить в страхе не один год. Ты, что будешь лить слезы, каждый раз когда я буду на войне. Наша жизнь обернется адом. Это слишком высокая цена. Тэхён медленно поднял глаза, в которых плескалась вся его сломанная любовь. Он дрожащей рукой коснулся лица Чонгука — той самой щеки, что тысячу раз целовал во сне. Ему казалось, что он всё ещё бредит. Альфа закрыл глаза от прикосновения — как будто весь мир сузился до этой одной ладони, до мягкости её линии, до жара, что прожигал кожу глубже, чем огонь. Он прильнул к её теплу щекой, будто пытался вобрать в себя память о каждом изгибе, о каждой линии. — Но почему…почему ты мне не дал знать? Хоть что-то… хоть тень, хоть сон… Я сходил с ума, Чонгук. Каждую ночь я молился, чтобы умереть и встретить тебя там, в другом мире, если ты не придёшь в этот. Тэхён всхлипнул, а альфа с болью в голосе прошептал: — Я боялся. Боялся, что если ты узнаешь — не сможешь сдержать себя. Побежишь. Попытаешься вмешаться. А я не мог допустить, чтобы ты был рядом, когда всё начнёт рушиться. Я не смог бы сражаться, зная, что ты под ударом. Тэхён всмотрелся в его лицо — сильное, упрямое, любимое. Сердце ныло от любви и от боли одновременно. И, не выдержав, наклонился, схватил его лицо ладонями и поцеловал. Не аккуратно, не мягко — жадно, отчаянно, будто всё ещё боялся, что это наваждение. Их зубы стукнулись, губы горели, а слёзы, не сдержавшись, покатились по щекам. Он впивался в эти губы, в эти руки, в эту грудь — срывая с себя остатки гнева, обиды, страха. — Больше так не делай, — выдохнул омега, припав лбом к его подбородку. — Не исчезай. Не обманывай меня даже во благо. — Никогда, — ответил Чонгук, целуя его в волосы. — Никогда больше. Омега заглянул в любимые глаза, что имели нотки сожаления, а после поднявшись на коленях, обхватил альфу руками, прижимая к себе. Чонгук окольцевал тело в ответные крепкие объятия, а сам лицом зарылся в грудь, глубоко вдыхая жасмин. Они долго сидели, просто чувствуя друг друга — не нужно было слов, не нужно было объяснений. Но тело Чонгука выдавало боль — лёгкую дрожь в плечах, затекшие мышцы спины. И тогда Тэхён, всё ещё держась за его ладонь, поднялся первым. — Пойдем. Офуро готово. Тебе нужно смыть с себя весь груз. Чонгук кивнул, и они молча направились в сторону деревянной двери в купальню. Горячий пар уже стоял лёгкой дымкой, смешиваясь с ароматом хвои, бергамота и чего-то далёкого, древнего, как сам этот храм. Омега снял с себя одежду первым, не отводя взгляда, затем подошёл к Чонгуку и начал аккуратно расстёгивать завязки на его хаори. Его пальцы дрожали, но он был сосредоточен — не на страсти, а на заботе. Когда альфа остался обнаженным, Тэхен подвел его к деревянной ванне, а после они вместе опустились. Сегодня омега служил той опорой, на которую мог опереться альфа. Чонгук разместился в объятиях, откинувшись спиной на грудь и прикрыл глаза. Тэхен принялся аккуратно обмывать тело тёплой водой. Его ладони двигались неспешно: по плечам, спине, шее, груди. Он мыл его как молитву, будто смывая всю боль, всю усталость, всё одиночество. Смыв грязь и натерев ароматным мылом, омега нашел пузырек масла и вылив на ладони, принялся разминать уставшие от долгой езды мышцы. Ладони заскользили по плечам и шее, спине, спустили на руки, потом на живот и грудь. Альфа буквально засыпал, чувствуя себя в безопасности. Последние дни они с Каэном спали под открытым небом в лесу, прячась подальше от троп, где ездили люди. Никто не должен был их заметить, поэтому дорога заняла гораздо больше времени чем обычно. Его верный конь не жаловался, кушая свежую траву. Когда еда кончилась, альфа принялся искать ее на деревьях и под ногами. Так яблоки и корневища растений - стали его едой. Но он не жаловался, не смел. Глаза Тэхёна снова заволокло слезами. Полное осознание, что альфа жив и сейчас с ним, накрыло его. Он обхватил Чонгука руками и прижался лицом к волосам, что пахли уже кедром и маслом. — Я люблю тебя, — тихий шепот, а после поцелуй остались в волосах. — Ты моя жизнь, моя душа…Я так испугался…— шепот лился между прядей. Чонгук чуть сжал пальцы на запястье Тэхёна, словно подтверждая: он слышит, он рядом, он жив. Он не сказал ни слова — просто дышал, позволяя себе раствориться в этом прикосновении, в этом голосе, что звал его с самых глубин тишины, в которой он жил всё это время. Они долго сидели так — в горячей воде, обнявшись, как будто заново собирая себя из осколков. Каждое прикосновение омеги несло тепло и спасение, как молитва, как обещание, как жизнь после смерти. Когда вода остыла, Тэхён аккуратно помог ему выбраться и вытер тело мягким полотенцем. Он делал это с той же бережностью, с какой вытирают новорождённое дитя — осторожно, с почтением и любовью. Его пальцы скользили по ключицам, по бёдрам, по пальцам ног, и в каждом движении была тишина их общего горя — и их общего чуда. Они переоделись в чистую одежду: льняные, простые хаори. Чонгук смотрел, как Тэхён завязывает пояс, и в его взгляде была бесконечность. Он всё ещё боялся, что это сон, что стоит моргнуть — и всё исчезнет. — Пойдем к огню, — мягко сказал Тэхён, подавая руку. И вскоре они уже лежали на подушках у очага. Огонь потрескивал, отражаясь в глазах омеги, когда тот прижался к груди. Альфа обвил его рукой, уткнувшись носом в макушку. — Прости меня, — выдохнул он, — за всё, что ты пережил из-за меня. За то, что не дал знать. За каждый твой сломанный день. — Ты не должен просить прощения, — шепнул Тэхён. — Ты жив. Этого достаточно. Чонгук поцеловал его в висок — один раз, и долго держал губы у кожи. Спустя минуты Тэхён завозился, поднимая лицо, встречаясь с черными омутами. Сначала это был просто теплый вздох альфы. Потом — губы, скользящие по виску, едва касаясь, будто он боялся сломать хрупкий момент. Тэхён вздохнул, прижался ближе, и тогда он опустил губы к его шее, целуя кожу так медленно, словно хотел запомнить каждую пору, каждую родинку. Тэхён перевернулся, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Глаза альфы были темными, глубокими, как ночь перед рассветом. Омега поднял руку, провел пальцем по его нижней губе, и Чонгук прикусил кончик, заставив Тэхёна вздохнуть. Наконец, губы нашли губы. Этот поцелуй был другим — глубоким, горячим, полным обещаний. Чонгук перевернул его, прижал к подушкам, и Тэхён вскинув руки, обвил ими его шею, впуская альфу глубже, пьянея от его вкуса. Руки скользнули под хаори, огромные ладони обхватили бока омеги, пальцы впились в кожу, будто боясь, что он испарится. Тэхён вздрогнул, выгнулся, когда губы альфы спустились к его шее, к ключице, к соску, который тут же затвердел от прикосновения языка. Белоснежные хаори раскрылись на телах почти одновременно. Альфа навалился сильнее, желая ощутить своей кожей кожу омеги. Губы снова нашли губы, а руки устроились на подушках, беря в кольцо голову омеги. Пальцы Тэхена заскользили по шеи, после спустились по груди и обхватили горячее возбуждение. Тихий хриплый стон потерялся в поцелуе. Губы Чонгука оторвались от его рта с мокрым звуком, когда пальцы Тэхёна сжали его. Альфа закинул голову, обнажая горло, по которому пробежала дрожь. Его бёдра непроизвольно двинулись вперёд, встречая сладостное давление ладони. С губ снова сорвался стон, когда Тэхён провёл большим пальцем по чувствительному кончику, собирая влагу. Его ладонь ускорила движения, сжимая, скользя, доводя до хриплых стонов, которые терялись в горячей коже его плеча. Чонгук впился пальцами в его бёдра, оставляя красные полосы, его дыхание становилось всё более прерывистым. — Тэхён… — Перевернись, — тихий шепот. Альфа перевернулся, сажая Тэхёна на себя. Он провёл ладонью по груди, ощущая под пальцами каждый шрам, каждую неровность зажившей кожи. Его прикосновения были нежными, почти благоговейными — будто он заново знакомился с этим телом, которое столько раз видел во сне и столько раз терял при пробуждении. Его пальцы скользнули ниже, по животу, где мышцы напряглись в ответ на прикосновение. Чонгук зажмурился, губы его слегка приоткрылись, но он не торопил — просто лежал, позволяя Тэхёну исследовать, вспоминать, снова становиться своим. Когда рука омеги обхватила его возбуждение снова, альфа резко вдохнул, но не попросил ускориться или остановиться. Вместо этого он поднял руку, провёл пальцами по щеке Тэхёна, вытирая несуществующую слезу. — Посмотри на меня, — прошептал он. Тэхён поднял глаза — и увидел в них всё: и боль разлуки, и радость возвращения, и ту самую бесконечную преданность, ради которой он готов был умереть. Он медленно приподнялся, оседлав альфу, чувствуя, как его собственное тело дрожит от предвкушения. — Я так скучал, — выдохнул он, опускаясь, позволяя Чонгуку войти в него медленно, неспешно, растягивая этот момент, будто боясь, что если поторопится — всё снова окажется сном. Мужчина застонал, его руки обхватили бёдра Тэхёна, но не торопили — просто держали, будто боясь, что омега исчезнет. — Такой горячий и узкий, — прошептал он, и голос его дрожал. Тэхён начал двигаться — плавно, грациозно, как танцор, отдающийся ритму. Каждое движение было наполнено не только желанием, но и благодарностью, и обещанием, и той невысказанной тоской, что копилась месяцами. Чонгук не выдержал — сел, обхватив Тэхёна за талию, прижимая его к себе так близко, что между ними не осталось ни капли воздуха. А после губы обрушились на чужие, целуя, ловя дыхание и стоны. Ладони заскользили по голой коже оставляя ожоги. Пальцы омеги в ответ затерялись во влажных густых волосах, сжимая, притягивая, чтобы больше никогда и никуда. Они были сплетением тел и душ, что наконец, снова обрели друг друга. — Я… я был пустым… — прошептал Тэхён, оторвавшись от губ. Голос срывался на каждом слове. Его губы дрожали, глаза блестели в свете огня. — Без тебя у меня ничего не осталось. Ни дома, ни души, ни мира… только тень. Чонгук замер, его лоб прижался к лбу Тэхёна, дыхание горячее и неровное. — Ты не тень, — прошептал он, ладони скользнули по бёдрам омеги, прижимая его ещё ближе. — Ты моё Небо. Моя земля. Всё, что у меня есть. Тэхён закинул голову назад, обнажая шею, когда Чонгук начал двигаться — нежно, но с глубокими, размеренными толчками, будто хотел проникнуть в самое нутро, заполнить каждую трещину, оставшуюся после разлуки. — Я… я хочу… — Тэхён обхватил его лицо руками, заставляя посмотреть себе в глаза. — Дай мне… оставь во мне себя… я хочу носить твоё дитя… хочу, чтобы часть тебя всегда была со мной… Альфа закрыл глаза. Его лоб коснулся лба омеги. Дыхание спуталось, сердца бились одинаково — рвано, хрипло, оглушающе . — Еще не время… Я не могу подвергать вас такой опасности… — голос хрипел, слова давались трудно, ведь он сам мечтал впервые в жизни. И его мечтой был Тэхён, что носит под сердцем плод их любви. — Мы будем в порядке, — ладони омеги снова обхватили щеки Чонгука, поднимая лицом к себе. — Ведь у нас есть ты, — большие пальцы погладили скулы. Чонгук вздохнул, и этот звук был похож на сломанный стон — между отчаянием и желанием. Его пальцы сжали бёдра Тэхёна. — Ты не понимаешь… — прошептал он, но голос потерял твёрдость, растворившись в горячем дыхании, смешавшемся с дыханием омеги. — Если что-то случится… если он узнает до того, как я его убью… Тэхён прикусил губу, когда Чонгук двинулся глубже, заполняя его так, что в глазах потемнело. Он обхватил альфу за шею, прижимаясь лбом к его виску. — Никто не узнает, — прошептал он, и в его голосе была не просьба, а уверенность. — Это будет нашей тайной… Но... дитя уже будет расти во мне, любя своего отца только потому, что ты есть в этом мире. Чонгук застонал — низко, словно раненый зверь. Он хотел. Хотел то, о чем говорил Тэхён. Голодный до любви, альфа теперь не боялся любить и быть любимым. Он, наконец, понял, что когда тебя любят - ты непобедим, и поэтому сейчас он хотел любить больше. Хотел увидеть их дитя, что будет бежать к нему, пачкать одежды маленькими пальчиками. Будет смеяться и махать маленькими ручками от радости. Он хотел услышать, как его впервые позовет малыш. Он хотел все это прожить и только с Тэхёном. И сейчас смотря в эти большие темные глаза, он не мог отказать. Он потерпел поражение снова перед омегой, и кажется уже в тысячный раз, но почему же тогда он не чувствовал себя пораженным? Обхватив крепче тело, он опустил омегу спиной на простыни. Мужчина закрыл глаза, чувствуя, как тело Тэхёна сжимается вокруг него, будто не желая отпускать даже на мгновение. Его пальцы сплелись с пальцами омеги, прижимая их к подушке, и он начал двигаться — уже не медленно, а с отчаянной, почти болезненной страстью, будто боялся, что если остановится, мир снова разорвёт их надвое. Тэхён стонал, голос его дрожал, смешиваясь с хриплым дыханием Чонгука. Каждое движение альфы отзывалось где-то глубоко, не только в теле, но и в душе, заполняя те пустоты, что остались после разлуки. — Я не… не отпущу тебя снова, — выдохнул Чонгук, его губы скользнули по мокрому виску Тэхёна, по щеке, по уголку губ. — Никогда. Тэхён не ответил — он лишь потянулся к нему, обвивая ногами его спину, прижимаясь так близко, что между ними не осталось ничего — ни страха, ни сомнений, ни прошлого. Только это: жар, дрожь, и обещание, которое они давали друг другу без слов. Комната разрывалась от звуков — хриплого дыхания приглушенных стонов, шёпота имён. Чонгук не знал, сколько прошло времени — минута, час, вечность. Он знал только, что не может остановиться, даже если захочет. Омега успел уже потеряться в удовольствии, но альфе было мало, он продолжал двигаться, желая подвести его к краю во второй раз. Тэхён снова выгнулся под ним, пальцы вцепились в простыни, когда волна удовольствия накрыла его снова, и мужчина почувствовал, как его тело с силой сжимается вокруг него, горячее, тугое. Он напрягся, тело на мгновение замерло, а затем сдавленный стон вырвался из груди. Альфа прижал Тэхёна к себе так сильно, что их тела слились воедино, и почувствовал, как его семя заполняет омегу — горячее, густое. Тэхён ахнул, его пальцы впились в спину Чонгука, и он выгнулся, будто хотел принять его ещё глубже. Дыхание стало прерывистым, а глаза, широко раскрытые, блестели в полумраке комнаты. — Чонгук… — прошептал он, и голос его дрожал — не от страха, а от чего-то бесконечно более глубокого. Тэхён заскулил. Он чувствовал каждую каплю - обжигающе горячую, живую. Его собственное тело ответило новой дрожью, живот сжался от странного, почти мистического ощущения полноты. Чонгук тяжело дышал, лоб его был прижат к плечу мужа. Когда он наконец поднял голову, глаза горели странным огнём - между ужасом и благоговением. Омега ничего не сказал, лишь снова притянул за щеки мужа, глубоко целуя, а за окном, в чёрном небе, горели звёзды — холодные и далёкие. Но здесь, в этой комнате, где пахло кожей и солью, они были своими собственными светилами. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая на стены теплые отблески. Комната была наполнена полумраком, в котором лица казались более открытыми, а тени — глубже. Они лежали, переплетенные между собой, закутанные в одеяла и в друг друга. Тэхён дремал зарывшись носом в грудь, а Чонгук нечитаемым взглядом следил за огнем в очаге. Он молчал, будто борясь с собственными мыслями. — Ты вернёшься в столицу. Без меня, — наконец сказал альфа, глядя на пламя. Голос был тихим, хриплым, задумчивым. Омега, завозившись, слегка поднял голову, найдя глазами любимое лицо. — Что? Чонгук опустил глаза, поймав чужие, и в его глазах не было сомнений — только решимость, усталость, которую он держал глубоко. — Ты объявишь, что Император погиб. На поле боя. Тебе поверят. — А ты?.. — А я превращусь на время в тень. Я буду рядом, обещаю, но в качестве просто самурая. Мы вернемся в Токио, но разными дорогами. — Но если тебя узнают там… — Не узнают. У отца Сина есть травник, что делает отличные маски. Я скрою свое лицо, а легенда будет о том, что оно сгорело так, что не разобрать. Твои рассказы нам помогут, ведь мы знаем чего боятся люди. Омега глубоко вздохнул, а после подобрался ближе, прижимаясь лбом к губам, прикрыв глаза. — Это ненадолго, — сказал Чонгук тихо. — Я уверен: в день похорон твой отец будет там. Он не сможет упустить такой момент. Он захочет убедиться. Захочет взглянуть на то, как пала династия, которую он так давно хочет свергнуть. Мы не можем больше играть по его правилам, Тэхён. Это должно закончиться. — У меня есть условие, — голос звучал тихо, но твёрдо. Альфа тихо усмехнулся. Омега первый, кто в таком тоне ставил Императору условие. — Какое? — улыбка так и рвалась на губы. — Вместе до конца, — Тэхён поднял голову. — Впредь ты не будешь скрывать что-то от меня, желая защитить. Мы вместе пройдем этот путь. Я не позволю нести эту ношу тебе в одиночку. Альфа улыбнулся, а после нежно погладил щеку. — Я не подвергну тебя такому риску. Это не твоя война, Тэхён. Это я должен защищать тебя, не ты меня. Я принимаю твое условие - мы пройдем этот путь вместе, но когда он станет слишком опасным, ты отойдешь в сторону, — омега было открыл рот, чтобы возразить, как горячая ладонь альфы легка на его живот. — Ведь, скоро будет кто-то, кто нуждается в твоей защите больше, чем я… Тэхён сдался, положив ладонь поверх чужой. — Хорошо…Но только из-за него. Чонгук снова тихо улыбнулся, а после нежно поцеловал. Через минуты омега снова зарылся в любимые объятия, крепко прижимая к себе.

_____

Весть о смерти Императора разнеслась по всей Империи стремительно и беспощадно, подобно чуме. На следующее утро после воссоединения, Чонгук, Тэхён и отец Син собрались в небольшом домике, погружённые в размышления о грядущих событиях. Монах отправил двух своих доверенных людей в столицу с важной вестью. Там уже знали: Император пал в бою с северными мятежниками, ценой собственной жизни спасая своих воинов. Его тело, по слухам, было изуродовано до неузнаваемости и сожжено по древнему обычаю. Останков никто не видел, однако скорбь уже вплелась в разговоры на улицах, проникла в письма и в слёзы слуг дворца. Тэхён, бледный и молчаливый, словно отрешённый от всего, как того требовала его роль, готовился к возвращению в столицу. Его одежда стала строже, движения — сдержаннее, а лицо почти непроницаемым. Он должен был предстать перед народом как омега, потерявший мужа, но сохраняющий достоинство. Ему предстояло стать живым отражением общей скорби Империи. — Люди поверят, — сказал отец Син, наблюдая, как Чонгук туго затягивает перевязь на бедре, готовясь к пути. — Но они будут ждать. Смерть Императора не может остаться без последствий. Совет обязательно начнёт борьбу за власть и выдвигать собственных кандидатов. — Но они не получат желаемого, — спокойно ответил Чонгук, нанося на лицо маску из застывшего травяного состава, пахнущего пеплом и сушёным шалфеем. Лицо менялось, становясь чужим, скрывая прежние черты. — Тэхён займёт моё место в качестве Правителя, пока народ не захочет выбрать нового. Он убедит всех, что лучше выждать и сохранить единство. — Ты слишком веришь в него, — тихо произнёс монах, но в голосе звучала не сомнение, а глубокая нежность. Чонгук перевёл взгляд к углу комнаты, где у окна в одиночестве сидел Тэхён. Он держал в руках короткое письмо — официальное послание в столицу, которое вскоре должен был отправить гонец. Тэхён подпишет его как вдовствующий супруг Императора. — Потому что он справится, — ответил Чонгук. — И он не один. Я буду рядом — пусть и в тени. На рассвете они отправились в путь, разделившись. Тэхён — с охраной, в одеждах глубокого траура, с глазами, в которых он позволил себе пролить слёзы только при взгляде народа. Чонгук — один, на тёмном коне, с лицом, неузнаваемым под маской Йорио — молчаливого телохранителя омеги и бывшего воина из провинции. В тронном зале, спустя два дня, царила торжественная тишина, прерываемая лишь приглушённым шелестом тканей и негромкими шёпотами. Все знатные семьи Империи собрались под сводами величественного зала, украшенного драгоценными тканями и белыми знаменами. Воздух был насыщен ароматом благовоний и холодом скорби, пронизывающим каждое сердце. На возвышении, стоял Тэхён. Вся его поза и даже выражение на лице повторяли Чонгука. Сложив руки за спиной, он напоминал альфу месяцами ранее, в день объявления их свадьбы перед Советом. Его лицо было спокойным, почти безэмоциональным, но в глазах пряталась глубина утраты и решимости. Весь дворец, вся знать ожидали его слов — слов, которые определят судьбу Империи. Тэхён чувствовал, как взгляды, словно кинжалы, вонзаются в него – одни с любопытством, другие с презрением, третьи с холодным расчетом. Он собрался с духом, готовый произнести заготовленные слова, как вдруг в зале раздался мерный стук трости. Тук. Тук. Тук. Все головы повернулись к источнику звука. Старый Масахиро вошел в павильон в сопровождении нескольких слуг. Его белая борода, похожая на снежную вершину, колыхалась в такт движениям. Завидев омегу с глазами полными волнения, старик тепло улыбнулся. — Что вы столпились, словно стервятники над ещё тёплым телом, — пророкотал он, и голос его, хриплый, но звонкий, заполнил зал без напряжения. — Но не над трупом вы стоите. А перед таким же хищником, как и вы. Может, даже опасней. Советник Фудзивара, угловатый, как сухая ветка, прищурился: — Масахиро-сама, с вашим почтенным возрастом стоило бы беречь силы... Старик рассмеялся – резко, почти грубо, и Фудзивара невольно отступил на шаг. — Мой возраст, мальчик, – он ударил тростью о пол, и звук гулко разнесся по залу, – это то, что позволяет мне говорить правду, пока вы все шепчетесь в углах. Затем он повернулся к Тэхёну и кивнул с теплой улыбкой, садясь на свое место. — Говори, дитя. Мы все внимательно тебя слушаем. Тэхён глубоко вдохнул, его голос прозвучал ровно и твёрдо, но каждый услышал дрожь, скрытую за сдержанной речью: — Империя потеряла своего Великого Императора. Мой супруг пал в бою, защищая своих воинов от мятежников на севере. Его мужество и самоотверженность навсегда останутся в памяти нашего народа. Его тело, по древнему обычаю, было предано огню, чтобы дух его обрёл покой. Зал наполнился тяжелым молчанием. Многие склоняли головы, некоторые стискивали кулаки, сдерживая горечь. — Пока народ не избрал нового правителя, я возьму на себя бремя трона, — продолжил он, голос становился твёрже. — Такова последняя воля Его Величества. И… Неба. У задней стены зала, почти в тени, стоял Йорио — Чонгук, маскирующийся под самурая. Его глаза внимательно следили за каждым движением Тэхёна, с тревогой и нежностью, которую он прятал глубоко внутри. Он видел, как тяжело омеге давалась эта роль, видел ту внутреннюю борьбу и боль, что не показывались миру. — Что? — раздался голос одного из даймё. — Омега как Император?! Это неслыханно, — голос, полный изумления Тэхён взял себя в руки. — Вы осмеливаетесь ставить под сомнение последнюю волю нашего Императора? — в голосе звучал вызов, а на губах Масахиро расцвела улыбка. Вот оно! То, что увидел старец в первый день. Огонь. Силу. Что таилась долгие годы, а теперь вырвалась наружу. — Как вы все знаете, у покойного Императора много врагов, а ваши слова сейчас говорят мне о том, что вы можете быть среди них. Я должен усомниться в вашей верности? Улыбка на губах старика стала ярче. Если Чонгук был пламенем, что сжигало напролом без разбора все на своем пути, то Тэхён был словно искусный клинок, что действовал точно, но тихо. Омега все больше нравился старцу. Глаза альфы забегали по залу, ища поддержки, но не получив ее, он склонил голову и поджал губы. — Я объявляю совет закрытым. Его Высочеству необходим отдых, — проговорил Масахиро. Тэхён почувствовал, как в груди что-то сжимается. Он не ожидал поддержки – тем более от этого странного старца, чьи мотивы были неясны. И пока советники расходились, бормоча под нос, старик подошел к омеге. — Пойдем в мой кабинет, дитя. Нам о многом нужно поговорить. Тэхён лишь кивнул и последовал за старейшиной. Они вышли из зала один за другим — сначала Масахиро, медленно и уверенно опираясь на трость, за ним Тэхён, и чуть поодаль — Йорио, безмолвная фигура в простой тёмной хакама, с низко опущенной головой, словно часть тени омеги. Ни один из стражников не осмелился преградить им путь — молчаливое уважение к старцу и невысказанная тревога к тому, кто теперь называл себя Правителем, окутывали их, как плотный туман. Кабинет Масахиро был укрыт в глубине восточного крыла — почти отрешённый от суеты дворца. Традиционная комната с татами, где сквозь открытые ширмы проникал слабый ветерок и качал ветви цветущей сакуры. На стене висел свиток с каллиграфией: "Покой — как зеркало: ясен, если не тревожим." Масахиро прошёл внутрь, не оглянувшись, и сел на подушку у низкого стола. Йорио остановился у входа и остался стоять, будто его не было. Он не поднимал взгляда, но каждый его мускул, каждая частичка тела следила за Тэхёном. — Садись, дитя, — он не обернулся, но тростью указал на подушку напротив. — Чай уже заваривается. Омега молча опустился на колени. Ткань его рукавов скользнула по поверхности стола, руки дрожали чуть заметно, но он держался. Йорио продолжал стоять, будто статуя. Он не двигался, но в тени его лица светились глаза — внимательные, полные сдержанной тревоги. Он не мог подойти ближе. Но был рядом. — Почему вы… — Тэхён замялся, собираясь с духом, — …почему вы помогли мне? Масахиро налил чай в три пиалы, а улыбка тронула его губы. Аромат жасмина смешался с чем-то пряным и горьким — запах памяти. Он молчал несколько секунд, прежде чем заговорить. — Видишь ли, — начал он, наконец поворачиваясь к Тэхёну, — я служил трём императорам. Пережил четыре заговора. Две войны. И одну великую любовь. Он отхлебнул чай, его мутные глаза вдруг стали острыми. — Чонгук, — тихо, но мягко сказал старец. — У него глаза Императрицы Рейко. Тэхён замер с чашкой в руках, а самурай поднял глаза. — Я не…не понимаю… Альфа горько улыбнулся. — Я долго наблюдал за вами с Чонгуком… я видел вашу любовь, что невозможно скрыть, как бы вы ни старались. Для такой любви, дитя, ты не сильно страдаешь. Значит где-то есть обман, — сердце омеги забилось сильнее. — Или твоя любовь была обманом или же… Император жив. — Тэхён замер, он не знал, что сказать. Старец повернулся, и впервые его глаза задержались на фигуре у дверей. Мгновение — всего одно. И всё же взгляд был долог. Почти признание. Потом снова на Тэхёна. Глаза альфы проскользили по лицу, а после улыбка снова появилась на губах. — Так я и думал. Ну что же… пора открыть все тайны. Омега сглотнул. Старик опустил руку в складки своих одежд, а после достал миниатюрный портрет и протянул его омеге. Тэхён заколебался, но все же принял из рук вещь. На пожелтевшей бумаге была изображена женщина с гордым взглядом и удивительно мягкой улыбкой. — Это мать Чонгука - Императрица Рейко. Она была дочерью моего учителя, — омега резко вскинул глаза. — Она была юна, а я слишком стар для нее. Несмотря на свой возраст я влюбился в нее. Когда ее отец умирал, я поклялся ему защищать её…но не смог. Повисла пауза на несколько мгновений, а после голос: — Почему ты сохранил её? — он прозвучал негромко, но ясно. Чонгук. Йорио вышел из тени и впервые за всё время заговорил. Его голос был чуть хрипловат, словно долго молчал. Но в нём звучало нечто большее, чем просто слова — тоска, обида, воспоминание. Масахиро медленно обернулся, будто ждал этого момента. Он долго смотрел на Императора. Ни поклона, ни испуга. Только старая, глубокая усталость в глазах. — Потому что она заслуживает памяти. Я хотел отдать ее тебе, ведь кроме кольца у тебя не осталось ничего от нее, — глаза старца задержались на тонкой серебряной полоске на руке омеги, а губы тронула улыбка. Чонгук опустился рядом с Тэхёном, а тот передал портрет матери в руки мужа. Пальцы альфы коснулись портрета. Императрица Рейко. Он не знал её. Никогда не слышал её голоса, никогда не вдыхал ее запах, не знал тепла. Но сейчас, глядя на портрет, он будто чувствовал её дыхание где-то рядом, невидимое, но родное. Отголосок женского духа, отдавшего за него всё, чтобы он жил. — Что было дальше? — тихо спросил альфа, ни на секунду не отводя взгляд от лица матери. Масахиро тихо продолжил: — Когда её отравили, а потом объявили, что она умерла при родах от потери крови…я поклялся, что больше ни одна невинная душа не пострадает из-за дворцовых интриг. Я оберегал тебя, как мог, пока Сейдзи не отправил тебя в монастырь. — Пауза в несколько секунд.— Ты часто спрашивал у меня, почему я всегда помогаю тебе…Ты мне как сын, Чонгук….ведь ты единственное продолжение женщины, что я любил в жизни. Чонгук не ответил. Его пальцы всё ещё сжимали портрет, а глаза будто искали в чертах матери ту истину, которую он не знал всё детство, всё отрочество, всё своё правление. Горечь подкатила к горлу. И всё же он молчал. Тэхён молча коснулся его плеча. Тёпло. Осторожно. Напоминая — он здесь. Рядом. Альфа сглотнул, а после поднял глаза на старца: — Что тебе удалось узнать? Старые чувства подождут, ведь сейчас важно сохранить настоящие. Советник усмехнулся и поднялся с подушки, его кости скрипели, как старые половицы. Он подошел к резному шкафу и выдвинул потайной ящик, из которого достал свиток, перевязанный черной лентой. — За последние три месяца, — его голос стал резким, как клинок, — из дворца исчезли семнадцать слуг. Все — те, кто имел доступ во внутренние покои, а именно в императорские. Он развернул свиток, где были перечислены имена и должности. — Я начал следить. И обнаружил интересную закономерность. Тэхён наклонился вперед. В груди стучало — он чувствовал, что сейчас услышит нечто важное. — Каждую среду, после заката, из сада у южной стены исчезает один человек. Всегда разный. Всегда незаметный. — Масахиро провел пальцем по списку. — Но все они перед исчезновением получали приказ от одного человека. Он перевернул свиток. На обратной стороне было написано одно имя: Кан Дэхён — главный евнух. Тэхён поднял встревоженный взгляд. Ведь с этим человеком советовался Хикару и Юдзан. — Я смотрел дальше и увидел, что одна из ваших служанок часто ходит в сад, — сердце омеги забилось чаще. — приближенная Суми - Нагоми. Так ее зовут. Я не стал смотреть дальше, но я уверен, что она передавала информацию Сеуну, через Дэхёна или других людей. — Суми удалось поймать? — голос альфы был спокоен, но тем и пугал. — Нет. Эта девушка, слава Небесам, чиста. Она наоборот отчитывала Нагоми о частых походах в сад. Чонгук удовлетворенно кивнул. — Через два дня, будет официальная церемония похорон, где Тэхён будет играть скорбь. — альфа начал раскрывать карты перед старцем. — Я предполагаю, что Сеун не упустит возможности прийти и мы, наконец, с ним покончим. — Он точно будет там, — кивнул альфа. — О том, что я жив знаете лишь вы, отец Син и Намджун с Сокджином. Так и должно оставаться до самого конца, — старец кивнул, а омега обхватил теплые пальцы своими. Ему противило слышать что-либо о смерти мужа. В ответ альфа тепло сжал их. — Я хочу попросить вас сопровождать Тэхёна на протяжении всей церемонии. Это не вызовет подозрений, потому что всем известен ваш статус, — альфа снова кивнул. — С вами также будет несколько самураев на непредвиденный случай. Я же всю церемонию буду выжидать Сеуна с советниками.

______

— Чонгук… Его шёпот растворился в полумраке покоев, едва слышный, но альфа уловил его — будто почувствовал кожей. — Ммм?... Голос Чонгука был низким, сонным, но в нём уже пробуждалась настороженность. Он приоткрыл глаза. — Я… я знаю, что ты очень сильный и талантливый воин, но…— омега медленно приподнялся с его груди, ощущая под ладонью ритм сердца — ровный, спокойный. Пальцы непроизвольно сжали складки хаори, будто боясь отпустить. — Я прошу…надень завтра что-то, что не даст ранить тебя… Чонгук улыбнулся — нежно, почти незаметно. Его ладонь поднялась, и пальцы, грубоватые от сражений, коснулись щеки Тэхёна с такой бережностью, будто он боялся оставить след. — Все доспехи будет видно, как бы мы не старались их спрятать. — Большой палец провёл по скуле, смахивая несуществующую пылинку, а может — незримую тревогу. — Все будет хорошо. И прежде чем Тэхён успел ответить, Чонгук наклонился. Его губы коснулись лба омеги — лёгкое прикосновение, но от него по коже разлилось тепло, будто в жилы влили мёд. Тэхён зажмурился, вдохнул глубже, вбирая запах мужа — кедр, кожу, что-то пряное и бесконечно родное. Около часа назад, Чонгук под покровом глубокой ночи проскользнул в их покои, где ждал омега. Он не мог улечься без мужа, поэтому альфа сразу был притянут под одеяло, а после заключен в крепкие объятия. — Тогда…— омега не сдавался. — Дай мне клинок. Улыбка альфы стала шире. Он был в восторге, как раскрывался Тэхён и его характер в желании защищать. — Почему ты улыбаешься, — омега шлёпнул его по груди, но без силы — скорее от досады, чем от злости. — Это не смешно, Чонгук. Я….—голос дрогнул. — Несколько дней думал, что потерял тебя навсегда… — Чонгук замер. Улыбка исчезла. — И сейчас любая мысль, что кто-то может сделать тебе больно приводит в ужас. А имея клинок, я буду уверен, что смогу помочь, ведь никто не будет ожидать, что у меня он есть. Пальцы Чонгука обхватили его подбородок, приподняв лицо. — Хорошо…я дам тебе клинок, — глаза тёмные, серьёзные.— Но и ты пойми меня, я тоже не могу рисковать тобой, тем более ты не воин, — голос стал тише, но твёрже. — Тогда научи меня сражаться, — с нотками возмущения проговорил Тэхён. Возмущение, упрямство — но под ними страх. Чонгук вздохнул. Его пальцы скользнули в волосы Тэхёна, откидывая прядь с лица, и на мгновение он просто смотрел — на эти губы, сжатые в тонкую линию, на ресницы, отбрасывающие тени на щёки, на едва заметную дрожь в уголках глаз. — Думаю, это и правда хорошая идея, — большой палец провёл по нижней губе омеги, ощущая её мягкость. — Так я буду уверен, что ты сможешь себя защитить в опасный момент. — Голос был тихий, задумчивый. — Каким оружием ты хотел бы владеть? — взгляд глаза в глаза. — Катана, — не думая ни секунды произнес омега. Альфа еле заметно тепло улыбнулся. — Она требует много времени…— омега хотел, что-то сказать, но Чонгук продолжил: — когда все закончится, я обещаю, что научу тебя сражаться. Сначала ты освоишь клинок, он дает преимущество в бою из-за своей неожиданности, а после катану. Мы пойдем к императорскому кузнецу, что специально для тебя ее создаст. Глаза омеги загорелись. — Спасибо… Это было всё, что он успел сказать, прежде чем его пальцы вплелись в чёрные волосы Чонгука и притянули к себе. Их губы встретились — нежно сначала, почти неуверенно, будто проверяя, можно ли. Но потом альфа вздохнул в его рот, руки обвили талию, прижимая к себе, и поцелуй стал глубже, горячее. Омега чувствовал каждое прикосновение — как пальцы мужчины скользят по его спине, как грудь давит на его рёбра, как сердце бьётся так сильно, что, кажется, вот-вот разорвёт грудную клетку. Он откинул голову, давая доступ к шее, и Чонгук не заставил себя ждать — губы скользнули по челюсти, вниз, к пульсирующей точке под ухом. — Я люблю тебя, — шёпот, больше похожий на стон. Чонгук остановился, прижал лоб к его плечу, дыша неровно. — И я люблю тебя, моя жизнь. Потом выпрямился, взял его лицо в ладони. — Но сейчас — спать. Тэхён хотел протестовать, но альфа уже целовал его снова — коротко, твёрдо. — Завтра будет долгий день. И когда он лёг, притянув Тэхёна к себе, омега закрыл глаза, чувствуя, как сильные пальцы вплетаются в его волосы, гладят, успокаивают. Оставалось только верить. Что завтра никто не пострадает кроме их врагов.

_____

Утро встретило Тэхёна холодным, серым светом. В воздухе витала тяжелая тишина, будто сам дворец затаил дыхание в ожидании. Несколькими часами ранее, омега проснулся от голоса Суми, что вошла в покои. Чонгук ушел с первыми лучами солнца, чтобы остаться незамеченным. Слуги облачили омегу в тяжелые шелковые одежды белого цвета. Волосы были строго собраны сзади, а часть ниспадала по спине. Подойдя к павильону, где должно было произойти прощание, омега остановился и глубоко вздохнул. Он боялся. Внутри с самого утра было неспокойно и сколько бы он не искал ответы на свои вопросы, не мог понять, что не так. Войдя в павильон он сразу заметил Масахиро, что приобнял его за руку и повел вглубь. Церемония прошла в гнетущей тишине. Священники читали молитвы, приближенные склоняли головы, а Тэхён стоял у безликого камня и лишь смотрел. Внутри была зияющая пустота и поднималось волнение. Когда последние слова были сказаны, омега медленно поднял голову. — Оставьте меня. Я хочу попрощаться с мужем. Его голос звучал тихо, но в нём не было и тени дрожи — только сталь, закалённая страхом потери. Приближенные переглянулись, но никто не осмелился ослушаться. Один за другим они покинули зал, пока Тэхён не остался один в огромном, пустынном пространстве, освещённом тусклым светом поминальных свечей и хмурым солнцем. Повисла тишина в которой текли минуты. Не осталось ни единого звука. Омега стоял и лишь выжидал. Тело слегка дрожало, выдавая свое волнение. И вот тень за его спиной шевельнулась. — Вот мы снова увиделись, сын. Ледяной голос прокатился по позвоночнику, и Тэхён резко обернулся. — Отец? Сердце упало куда-то в районе желудка. Перед ним стоял Сеун — высокий, невозмутимый, с той же хитрой улыбкой, что запомнилась Тэхёну с детства. Его отец. Его кошмар. — Как вы здесь оказались? Стараясь звучать как можно правдоподобнее, озвучил свой вопрос омега. — Всегда есть пути получить желаемое. — Сеун подошел ближе, словно хозяин дворца, — Ошибки принято признавать. И я признаю - я недооценил тебя. Тэхён стоял молча, лишь глаза следили за отцом. — Знаешь, мой план был куда интересней. Кэори должна была поехать к Императору и стать моими ушами и глазами. Но увидев ее страх я поменял планы. Она бы не смогла. Но я не рассчитывал на тебя… что ты сможешь приручить Императора, да так, что он возьмет опороченного омегу в супруги. Тэхён почувствовал, как ярость закипает в груди. — Я не "приручил" его. — Нет? — Сеун поднял бровь. — Он убил своего названного брата из-за тебя. Исао был хорошим последователем… правда, очень доверчивым и желающим признания… Я думал, что он будет полезен мне, а он… он был ослеплен своими желаниями… Поэтому мне пришлось его убрать с моей игровой доски, приказав проникнуть во дворец и припугнуть тебя. Я знал, что его схватят и убьют, — улыбка окрасила губа альфы. — Влюбленные альфы - жалкое зрелище, но влюбленный Император - куда хуже. — Зачем вы все это сделали? — голос Тэхёна дрогнул не от страха, а от ярости, сжимающей горло. — Я слишком долго служил этой Империи. — Сеун развёл руками, будто рассказывал забавную историю. — Император Сейдзи обещал сделать меня главным советником трона, но после поменял свое мнение, когда доложили, что я ослушался его приказа и сделал по своему. После этого… я помог устроить переворот. — Тэхён почувствовал, как по спине пробежал холод. — Его убили. Оказывается и посланник Бога на земле смертен… Какой-то отравленный клинок и вот - мощь Империи у твоих ног. Он сделал шаг вперёд, глаза горящие. — Я слишком многое отдал этой стране. А взамен… ничего не получил. Тэхён сжал кулаки. — Вы получили уважение. Статус. Золото… — К уважению привыкаешь…А власть это другое… — Я… Если вам не нравился прошлый Император, то… в чем виноват нынешний? — Он слишком мягок для этой Империи. К тому же он произвел реформу и теперь мой голос при дворе не значит ничего. — Все это…все эти смерти только из-за жажды власти? — голос Тэхёна дрогнул, но не от страха, а от омерзения. Сеун замер, его губы искривились в странной полуулыбке. — Тэхён, ты никогда не понимал меня... и не поймёшь. Он сделал шаг вперёд, и в этот момент свет, пробивавшийся сквозь высокие окна, упал на его лицо, высветив морщины. — Ты видишь только кровь. А я вижу... порядок. Его пальцы сжались в кулаки. — Империя слабеет. Границы трещат по швам. А что делает твой драгоценный Император? Голос Сеуна стал резким, как удар хлыста. — Раздаёт земли крестьянам. Уменьшает налоги. Ослабляет армию. Заключает мир с Айнами вместо того, чтобы совсем истребить их. Он бросил на Тэхён взгляд, полный презрения. — Это не правление. Это медленное самоубийство. Тэхён почувствовал, как его собственные ногти впиваются в ладони. — Вы говорите о порядке... но сеете хаос. — Иногда хаос — единственный путь к настоящему порядку. Сеун внезапно улыбнулся — и в этой улыбке не было ничего человеческого. Тэхён взял себя в руки, глубоко вздохнув. — Император погиб. Вы получили, что хотели. Теперь что? Сеун снова улыбнулся. — Теперь… я надеюсь, что хоть здесь ты оказался полезным… и в твоей утробе уже зреет новый правитель. Тебе не дадут править. Ты омега. Но я могу закрыть рты всем и тогда ты станешь названным регентом, пока новый Император не вырастет. Но править буду я и наконец, воспитаю Императора достойного нашей великой Империи. На этих условиях я обещаю сохранить тебе и твоему дитя жизнь…иначе вы для меня бесполезны. Тэхён почувствовал, как его собственные ногти впиваются в ладони. — А если я скажу, что во мне нет дитя, вы убьете и меня? — Что? — голос был полон удивления. — Ты даже этого не смог? Зачать дитя? Ты настолько бесполезен? Тэхён стоял, не шелохнувшись. Слова Сеуна — будто плети, что хлестали по его душе. Но в груди его что-то уже сгорело дотла. Там не осталось страха. Только решимость. Только холодная, мрачная ярость. — Ты… — Сеун шагнул ближе. Его лицо скривилось. — Стыд для моей крови. Жалкое создание. Я проклял тот день, когда поддался чарам твоей матери. Нужно было убить тебя при родах. Он выхватил катану. Свет свечей отбился от стали. Лезвие взвилось вверх, зловеще блеснув. Тэхён не дрогнул. Он не закричал, лишь еле заметно шагнул назад. Раздался металлический звон — и воздух рассекла чужая катана, встречая удар Сеуна в яростном, сокрушительном противовесе. Искры осветили мрачный зал. От силы столкновения Сеун отступил назад, заскользив по гладкому полу. Катана в его руках дрогнула. Чонгук. Воспользовавшись замешательством на лице Сеуна, альфа яростно напал. Звон катан оглушил зал. — Я должен был догадаться, что это ловушка…— прохрипел Сеун. Несмотря на свой возраст, он двигался резко и четко. Началась схватка. Зал озарялся вспышками стали, отражаясь в позолоченных ширмах. Воздух был густым от запаха воска, пота и металла. Чонгук двигался стремительно, как хищник, его катана описывала в воздухе смертоносные дуги. Каждый удар был рассчитан, каждый шаг — точным. Но Сеун, несмотря на возраст, был опытен. Его движения были резкими, почти ядовитыми — он не атаковал в лоб, а выжидал, провоцировал, заставлял Чонгука раскрываться. — Ты думал, что сможешь победить меня, щенок? — прошипел Сеун, отбивая очередной удар. Лезвия скрежетали. Чонгук не отвечал — его дыхание было ровным, но в глазах горел огонь. Он знал, что проигрыш здесь — смерть не только для него, но и для Тэхёна. Сеун внезапно изменил тактику. Он резко отпрыгнул назад, будто отступая, и Чонгук инстинктивно шагнул вперёд, поддаваясь на провокацию. В этот момент старый воин рванул рукой за пояс — и в его пальцах блеснул тонкий, изогнутый клинок. Танто. Чонгук ослеплённый яростью, не успел среагировать. Лезвие слегка коснулось кожи плеча, раня его. Боль пронзила тело, словно раскалённый гвоздь. Он не закричал — лишь резко выдохнул, почувствовав, как по руке разливается жгучий холод. — У меня всегда есть запасной план. — Сеун отшатнулся назад, ухмыляясь, пока Чонгук схватился за рану, тяжело дыша. — Клинок был вымочен в древнем яде айнов. Они придумали его, чтобы играть судьбами людей… Человек будет медленно умирать. Сначала боль. Потом пустота. Потом — смерть. Та же смерть, что была и у твоего отца. Чонгук опустился на колени, стиснув зубы, его пальцы дрожали от боли, что волнами расходилась по телу, поднимаясь от раны к груди, к голове. Лоб покрылся испариной. Зрачки расширились. — Яд коварен… сначала он рождает невыносимую боль а после медленно убивает. Только боли уже нет. Смотри, Тэхён, как наш Император покинет этот мир. — Чонгук… — голос Тэхёна дрогнул, как и сердце в груди. Он не сразу понял, что по щекам текут слёзы. Страх переплёлся с отчаянием — но в нём была и другая нота. Что-то решительное. Он медленно отступил к стене, где ткань его белых одежд тихо зашуршала. Под полой рукавов был спрятан клинок — тонкий, изящный, но смертельно острый. Он хранил его всё утро, словно предчувствовал. Тэхён не кричал. Не предупреждал. Он двигался, как тень — бесшумно, стремительно, с холодной яростью в глазах. Сеун занес катану над Чонгуком, его губы искривились в торжествующей ухмылке. Он даже не оглянулся. И в этот момент сталь вошла ему в спину. — А-а-аргх! — Сеун вздрогнул, его тело на миг оцепенело от неожиданности. Тэхён вонзил клинок до рукояти, чувствуя, как лезвие разрывает плоть, скользит между рёбер. Тёплая кровь хлынула ему на пальцы. Сеун дернулся, медленно повернул голову, с неверием глядя на сына. — Я… ненавижу тебя. — прошептал омега. Голос его был едва слышен, но в нём была сталь. Сеун не успел ответить — Тэхён рывком вытащил клинок, позволяя крови течь ручейками, а после снова вонзил в спину. Его руки дрожали, но он не останавливался. Кровь хлынула по рукавам, испачкала белые одежды. Мужчина пошатнулся, из уголка рта стекла алая струя. Тэхён рыдал, когда наносил третий удар. Чисто. Глубоко. Со всей яростью. За страдания мамы, за все беды Чонгука. Он не чувствовал себя сильным. Он лишь сражался за свое, зубами выгрызая любимого человека. — Тэхён… — наконец донёсся хриплый, еле слышный голос Императора. Омега обернулся. Его глаза, полные слёз, встретились с глазами альфы. Чонгук сидел, опираясь на руку, лицо его было бледным, губы сжаты, но в глазах — всё ещё была жизнь. Всё ещё — был он. Сеун рухнул на колени, потом навзничь. Его тело застыло, раскинувшись на деревянном полу у самого подножия поминального камня. Там, где прежде Тэхён прощался с мужем. Теперь он прощался со своим прошлым. Омега выронил окровавленный клинок. Он дрожал, не в силах дышать. Но тут же бросился к Чонгуку, хватая его за лицо, за руки. — Ты не умрёшь, слышишь? Не смей, — горькие слезы текли по щекам. Альфа вымученно улыбнулся, а после пересилив боль, коснулся здоровой рукой лица омеги. Пальцы нежно прошлись по щеке. — Всё хорошо, моя жизнь. — Ничего не хорошо….— он прикрыл глаза, позволяя себе слезы. Через несколько мгновений, он замер, а после резко обернулся, уставившись на бездыханное тело отца. Ни слова ни сказав, он бросился к телу, стараясь перевернуть его на спину. — Что…ты делаешь, — на выдохе прошептал альфа. Тело постепенно охватывал жар с болью, так, что перед глазами все плыло. — Он любит играть жизнями, а значит у него должно быть противоядие. Хотя бы из-за того, что и его могли ранить клинком. Тэхён дрожащими руками перевернул безжизненное тело отца. Кровь Сеуна уже заливала деревянные половицы, окрашивая их в тёмный багровый цвет. Омега методично обыскивал складки дорогих одежд, его пальцы скользили по поясу, исследуя каждый шов, каждый возможный тайник. Внезапно под парчовым отвортом нащупал твёрдый выступ - маленький флакон из тёмного стекла, искусно вшитый в подкладку. —Должно быть оно, - прошептал Тэхён, срывая нитки зубами, когда дрожащие пальцы не слушались. Флакон оказался в его ладони - холодный, тяжёлый, с густой чёрной жидкостью внутри. Он бросился к Чонгуку, подхватив ослабевшее тело альфы. Голова Императора беспомощно откинулась назад, губы посинели. —Пей, любимый, пей! - Тэхён прижал сосуд к губам Чонгука, поддерживая его затылок. Первая капля скатилась по подбородку. Тогда омега крепче сжал челюсти альфы пальцами, заставив приоткрыть рот, и вылил содержимое прямо в горло. Чонгук подавился, но проглотил - мускулы на шее болезненно содрогнулись. Тэхён не дышал, наблюдая. Сначала - ничего. Потом слабый вздох. Веки альфы дрогнули, зрачки медленно сфокусировались. Дыхание участилось, словно альфа не дышал, а теперь не мог насытиться кислородом. Через минуты глаза распахнулись, и Чонгук взглянул на омегу. Тэхён замер, не смея дышать. В глазах альфы, еще минуту назад затянутых мутной пеленой, теперь дрожал слабый свет. Его пальцы сжали руку омеги — слабо, едва ощутимо, но это было движение. — Тэхён... — голос альфы был хриплым, как скрип заржавевших ворот. Тэхён прижал лоб к его плечу, сдерживая рыдание. — Молчи. Не трать силы. Но Чонгук не слушался. Он медленно поднял руку, дрожащими пальцами коснулся лица Тэхёна, смахивая слезы. — Сиди здесь, я позову слуг и лекаря, — оторвавшись от плеча, проговорил Тэхён, а после спешным шагом выбежал из павильона. Тэхён выбежал из павильона, его белые одежды, испачканные кровью, развевались за ним как знамя. Он влетел в главный двор, где стража в ужасе расступилась перед окровавленным омегой. —Лекаря! Немедленно! - его голос, обычно такой мягкий, теперь резал воздух как сталь. — Император отравлен! В главные покои! Он не ждал ответа. Развернувшись, Тэхён уже бежал обратно, его босые ноги оставляли кровавые отпечатки на полированных досках. В голове стучало одно: "Не опоздать. Не опоздать". Когда он вернулся, Чонгук сидел в той же позе, но дыхание стало заметно слабее. Тэхён упал на колени рядом, схватив его руку. — Держись, - прошептал он, сжимая холодные пальцы. — Я люблю тебя. Ты должен держаться. Через мгновение в павильон ворвалась толпа. Хикару и Юдзан первыми бросились к Императору, их глаза расширились при виде того, что творилось в павильоне. Хосок уже распахивал двери для носилок, а Суми рассылала слуг за дополнительной помощью. — Аккуратно! — Тэхён вскочил, когда четверо самураев поднимали Чонгука. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, наблюдая, как альфу переносят на носилки. — Голова должна быть выше ног! Он не отходил ни на шаг, когда процессия двинулась по длинным коридорам дворца. Его взгляд метался между бледным лицом Чонгука и дорогой впереди. Каждый поворот, каждый переход казались вечностью. Когда наконец донесли до покоев, там уже ждали три придворных лекаря. Главный лекарь - старый Ли, взял командование на себя. Тэхён стоял у постели, его пальцы судорожно сжимали складки окровавленного кимоно. В рисовых светильниках трепетали язычки пламени, отбрасывая на стены причудливые тени. Воздух был густым от запаха лекарственных отваров и едкого дыма полыни - лекари жгли её, чтобы очистить помещение от скверны. — Деро-сан, ещё один компресс! - старый Ли хлопал в ладони, и молодой помощник тут же подавал новый кусок холста, пропитанный тёмной жидкостью. Они обкладывали ими тело Чонгука, но кожа на его плече уже приобрела зловещий лиловый оттенок, а вены вокруг раны почернели, будто пропитанные чернилами. Тэхён не мог отвести глаз от этих страшных меток яда. Его собственные руки дрожали - то ли от усталости, то ли от охватившего ужаса. По приказу Тэхёна, Хосок арестовывал всех кто хоть как-то мог быть связан с Сеуном. Омега приказал никого не жалеть. Злость и страх за мужа застилали ему глаза и внутри не осталось никакого сострадания. Хикару с Юдзаном взяли на себя бремя оповестить всю Империю, что мятеж против Императора остановлен и правитель жив. Сотни слуг вычищали дворец от любого элемента траура. Масахиро собрал срочный совет на котором несколько его членов были арестованы. Когда лекари вышли, чтобы приготовить новые отвары и настои, на несколько часов Тэхён остался один на один с мужем. Тихо подойдя он опустился на колени около постели и взяв руку Чонгука - такую холодную и безжизненную - прижал к своей щеке и прикрыл глаза. В мыслях пролетели сотни моментов: от первой их встречи и до момента, как Сеун ранил дорого человека. Эти покои были для омеги самым теплым и любимым местом во дворце. Здесь прошли десятки томных ночей, в которые чувства преобладали над здравым смыслом. — Ты должен проснуться, — его голос дрогнул, губы почти не шевелились. — Ты должен увидеть, что я стал сильным. Ради тебя. Как ты когда-то говорил. Он наклонился, его дыхание смешалось с прерывистым дыханием Чонгука. Губы омеги коснулись сухих, потрескавшихся губ мужа — лёгкие, как первое утреннее прикосновение, нежные, как последний лучик заката. — Я не позволю тебе уйти, — Тэхён прошептал прямо в губы альфы, его пальцы вплелись в чёрные волосы Чонгука. — Ты научил меня бороться. Теперь моя очередь. Где-то за стенами дворца, на самых окраинах Империи, Намджун и Сокджин собирали войска, не веря в смерть Императора. Где-то советники в страхе шептались, боясь гнева омеги. Но здесь, в этих покоях, где когда-то рождалась любовь, теперь рождалась легенда. Тэхён оторвался от губ Чонгука, его глаза были сухими. Больше никаких слёз. Только решимость. Он аккуратно уложил голову мужа на подушку, поправил одеяло и встал. Выйдя из павильона, он поймал пару слуг и велел позвать Хосока, а после вернулся к мужу. — Ваше Высочество,— через минуты самурай вошел в покои и поклонился. — Хосок, прикажи собрать процессию. Завтра на рассвете мы выдвигаемся в главное поселение Айнов, — на лице альфы появилось удивление. — Также необходима повозка для Его Величества, с мягкими подушками и навесом от ветра. — Ваше Высочество, дорога опасна. Перевозка замедлит нас, а состояние Императора… Тэхён резко поднял руку, прерывая возражения. — Я не оставлю его здесь, — его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Если мы привезем противоядие обратно – каждая минута будет на счету. И я не доверю его жизнь никому другому. Он подошел к постели, где Чонгук лежал бледный, с каплями пота на лбу. Тэхён нежно провел пальцами по его щеке. — На рассвете должна быть готова повозка, три лекаря с полным запасом лекарств. Несколько дюжин лучших самураев и Риючи. Я уверен, что он лучше всех знает тропы и покажет самый короткий путь, — альфа кивнул, соглашаясь. — Также поедешь ты, Суми и Юнги. Хикару с Юдзаном лучше не трогать, у них слишком много работы здесь. — Как прикажите. — Что с Орочи? Его нашли? — Не совсем. Когда Сеун, видимо, не вернулся в оговоренное время, он бежал. Город закрыт, поэтому далеко не уйдет. Тэхён довольно кивнул. — Его поймать и в подземелье. Что с ним делать, будет решать мой муж. Хосок молча поклонился и направился к выходу, но Тэхён остановил его: — И пусть проверят запасы - нам понадобятся теплые одеяла, бальзам от горной болезни и двойной запас провизии. Когда самурай вышел, Тэхён опустился на колени у ложа, прижав ладонь Чонгука к своему лбу. — Ты слышишь меня, любимый? Мы едем вместе. И вернемся вместе,— прошептал он, зная, что эти слова - и обещание, и клятва.

_____

Первые лучи солнца едва пробивались сквозь густой утренний туман, когда процессия покинула дворцовые ворота. Воздух был влажным и холодным, словно сама природа пыталась удержать их. Тэхён ехал впереди на Сора, его спина была прямая, взгляд устремлен вперед. За ним двигалась повозка — прочная, с высокими бортами и плотным навесом из дубленой кожи, защищавшим от ветра и дождя. Внутри, на мягких подушках, укрытый мехами, лежал Чонгук. Его дыхание было ровным, но слишком тихим, словно жизнь в нем едва теплилась. Дорога вела на север, через густые леса, где вековые кедры и сосны стояли, как молчаливые стражи. Ветви сплетались над головой, образуя темный свод, сквозь который лишь изредка пробивались лучи солнца. Воздух здесь пах хвоей, сырой землей и чем-то древним, диким. К полудню они достигли подножия гор. Тропа сузилась, превратившись в каменистый серпантин, огибающий отвесные скалы. Риючи, шел впереди, указывая путь — он знал каждую расщелину, каждый опасный поворот. — Здесь нужно быть осторожными, — предупредил он, обернувшись к Тэхёну. — Дорога слишком узкая. Омега лишь кивнул, сжимая поводья. Его взгляд то и дело возвращался к повозке, где лежал Чонгук. К вечеру они поднялись выше. Воздух стал разреженным, холодным. Дыхание превращалось в пар, а пальцы немели от мороза. Вокруг простирались бескрайние просторы — скалы, покрытые лишайником, и пропасти, уходящие в туманную бездну. — Еще день пути, — сказал Риючи, когда они остановились на ночлег. — Завтра мы спустимся в долину Айнов. Тэхён не ответил. Он сидел у повозки, прислушиваясь к дыханию Чонгука. Ночь опустилась на горы, и в темноте завыл тоскливый ветер. К полудню следующего дня процессия спустилась с горных перевалов в широкую долину, зажатую между скалистыми хребтами. Здесь воздух был гуще, насыщен ароматами мха и горных трав. Впереди, у изгиба реки с ледяной водой, раскинулось поселение айнов — Имерра, что на их языке означало "Место, где рождается ветер". Снег был повсюду, укрывая белоснежным одеялом, словно защищая. Деревня казалась частью самой природы — деревянные дома с покатыми крышами, покрытыми шкурами, дымок, поднимающийся к небу. По краям стояли резные тотемы с изображениями медведей и орлов, их пустые глазницы словно следили за чужаками. Когда процессия приблизилась, из-за частокола вышли воины айнов — высокие, широкоплечие, в доспехах из кости и кожи. Их лица были раскрашены охрой, а в руках они держали длинные копья с каменными наконечниками. — Остановитесь! — один из них шагнул вперед. Его голос звучал грубо, но без агрессии. Тэхён сошел с коня. Его одежды, некогда чернее ночи, теперь были покрыты пылью дороги, а лицо — бледным от усталости. Но в глазах горела решимость. — Я пришел просить аудиенции у вашего вождя, — сказал он четко, стараясь скрыть дрожь в голосе. Воин айнов оглядел его с ног до головы. — Кто вы? — звучало с акцентом. — Я муж Императора Чонгука - Тэхён. А в повозке сам Император. Тишина. Даже ветер будто замер. Потом воин резко повернулся и скрылся за частоколом. Минуты тянулись мучительно долго. Тэхён стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как страх и надежда борются в его груди. Наконец ворота открылись, но на пути снова появился этот воин. — Вождь разрешил войти только одному. Тэхён поджал губы, после обернулся, бросив взгляд на повозку и вернул взгляд на Айна. Омега кивнул. Тэхён шагнул за воином, его ноги ощущали прохладу земли. Внутри деревни воздух пах дымом, вяленым мясом и чем-то горьким — возможно, целебными травами. Женщины с любопытством выглядывали из-за дверей домов, дети замирали, увидев чужака. Шатер вождя стоял в центре поселения — большой, из плотных шкур, украшенный резными костяными подвесками, которые тихо звенели на ветру. У входа горел костер, дым от которого стелился сизыми клубами. Воин остановился и жестом указал ждать здесь. За спиной голосов становилось все больше. Любопытные жители стекались посмотреть на самого супруга Императора - супруга их врага. Через мгновение ткань половицы шатра распахнулись. Харато не был похож на типичного вождя — он казался скорее мудрецом, чем воином. Его длинные седые волосы были собраны в косу, а в глазах читалась тысяча историй. Тэхён поклонился. — Что привело тебя, супруг Императора? Тело омеги дрогнуло. Он глубоко вздохнул. — Я пришел просить вас о помощи. Император был отравлен вашим старинным ядом. Тэхён стоял, опустив голову, когда Харато медленно покачал седой головой. — Нет. Это слово прозвучало как удар. — Но... — голос омеги дрогнул. — Твой Император — враг нашего народа. Его предки и он сам пролили кровь айнов. Почему мы должны помогать? — Я…— тело задрожало сильнее. — Мне очень жаль, что предки Императора так жестоко поступили с вашим народом, но… Я знаю, что Император Чонгук заключил с вами мир… — Который потом сам нарушил, — перебил вождь. — Все не так…это мятежники… — Какая разница, — вождь был непреклонен. — Ваш народ снова напал на мой. — Я прошу…— это была последняя капля, голос дрогнул, — Я сделаю все, что угодно…только спасите моего мужа. Вождь медленно обошёл Тэхёна, изучая его с головы до ног. Внезапно он остановился и тихо, но так, чтобы слышали все, произнёс: — На колени. Тэхён замер. В ушах застучала кровь. Он окинул взглядом собравшихся - десятки пар глаз, полных ненависти и презрения, смотрели на него. Харато хотел унизить, растоптать, заставить просить на коленях. Омега медленно опустился на колени. Холодная земля встретила его как старая знакомая. Первые снежинки, кружась в воздухе, оседали на его одеждах, словно пытаясь укрыть от жестокости этого мира. Тэхён почувствовал, как снег тает на его горячих щеках, смешиваясь со слезами. — Я умоляю…я сделаю все, что захотите, только…Только спасите его, — прошептал он, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Тэхён стоял на коленях, его тело сотрясали беззвучные рыдания. Губы дрожали, когда он пытался сформулировать слова, но из горла вырывались лишь прерывистые всхлипы. Он не переставая дрожал от холода и порывов ледяного ветра, что усиливались. —Я... я... Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Капли алой крови смешались с тающим снегом, окрашивая белый покров в розоватые оттенки. — Возьмите мою жизнь,— наконец вырвалось у него, голос хриплый от слёз. Альфа замер, а после громко рассмеялся. — Мне не нужна твоя жизнь, — резко бросил он, а после развернулся и пошел прочь. Тэхён остался стоять на коленях, его тело оцепенело от холода, но боль внутри была острее ледяного ветра. Вокруг стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь хрустом снега под ногами уходящего вождя. — Нет… — прошептал он, голос сорвался, превратившись в хриплый стон. — Пожалуйста… Но Харато даже не обернулся. Толпа айнов медленно начала расходиться, бросая на него последние презрительные взгляды. Никто не протянул руку помощи. Никто не произнес ни слова сочувствия. Тэхён опустил голову, его дыхание стало прерывистым. Он проиграл. Но вдруг… Тёплая рука легла на его плечо. Он медленно поднял глаза, снег с ресниц осыпался, открывая перед ним неожиданное зрелище. Женщина, стоявшая перед ним, казалась сотканной из лунного света - её серебряные волосы, заплетённые в сотню тонких косичек, украшенных крошечными костяными бусинами, мягко шелестели на ветру. Лицо её было покрыто тончайшими ритуальными узорами, которые мерцали при каждом движении, словно живые. — Встань, — её голос прозвучал тихо, но с такой неожиданной теплотой, что Тэхён на мгновение замер, не веря своим ушам. Когда он не двинулся с места, женщина нахмурилась, и узоры на её лице сместились, образуя новые загадочные рисунки. — Вставай,— теперь в её голосе зазвучали стальные нотки, напоминающие звон священных колокольчиков у входа в шаманский шатёр. Тэхён попытался подняться, но одеревеневшие от холода ноги отказались слушаться. Женщина, не раздумывая, сделала шаг вперёд и крепко обхватила его за локоть. Её пальцы, украшенные кольцами из резной кости, оказались на удивление сильными. — Ты дрожишь как осиновый лист, — пробормотала она, внимательно осматривая его с головы до ног. Её глаза, цвета тёмного янтаря, задержались на его окровавленных ладонях, затем на потрёпанной дорогой одежде, и наконец - на лице, застывшем в маске отчаяния. Внезапно её взгляд смягчился. — Ты действительно любишь его, да? — спросила она так тихо, что слова едва долетели до Тэхёна сквозь завывание ветра. Омега лишь сжал губы, но ответ был написан в его глазах - во взгляде, полном такой муки и преданности, что женщина сразу всё поняла. Она кивнула, и бусины в её волосах тихо зазвенели, словно отвечая на её мысли. — Пойдём,— она решительно взяла Тэхёна под руку, её шерстяной плащ пах дымом и сушёными травами. — Я хочу услышать всю историю с самого начала.— Она бросила на него проницательный взгляд. — И не смей врать - я шаманка, я узнаю ложь ещё до того, как она слетит с твоих губ. Тэхён позволил вести себя, его ноги двигались автоматически. Они прошли мимо любопытных взглядов айнов, мимо тотемных столбов с вырезанными ликами духов, к большому шатру, украшенному вышитыми узорами лунных фаз. У входа висели священные бубны, а над дверным проёмом - связка засушенных горных трав, издающих терпкий аромат. Женщина откинула полог, и Тэхёна окутал тёплый воздух, пахнущий сушёными ягодами и дымом очага. Внутри шатёр оказался просторнее, чем можно было предположить снаружи. В центре тлел костёр, окружённый шкурами и подушками. По стенам висели священные свитки с непонятными письменами и полки с бесчисленными склянками. — Садись,— Мареа указала на мягкие шкуры у очага. — Я приготовлю тебе чай, а ты начнёшь свой рассказ. С самого начала. Тэхён опустился на подушки, его тело наконец начало оттаивать. Он посмотрел на свои дрожащие руки, затем поднял глаза на женщину, которая ловко разливала по чашкам дымящийся золотистый напиток. — Начнём с самого важного,— она протянула ему чашку. — Почему ты веришь, что твой Император достоин нашей помощи? Тэхён обхватил тёплую чашку, чувствуя, как жар проникает в его окоченевшие пальцы. Он глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и начал говорить... Когда Тэхён закончил свой рассказ, голос его дрожал, но глаза горели непоколебимой решимостью. Он опустошил чашку чая, ощущая, как тепло разливается по телу, но не способное растопить ледяной ком страха в груди. Шаманка сидела напротив, её янтарные глаза неотрывно следили за ним. Дым от очага вился вокруг её серебряных волос, создавая призрачный ореол. — Ты говоришь правду, — наконец произнесла она, её голос звучал как шелест осенних листьев. — Я вижу это в твоих глазах. Тэхён затаил дыхание. — Я помогу тебе. Сердце омеги бешено заколотилось. — Но ваш муж… — Мой муж не пойдет против моего слова, ведь я дочь вождя Айнов. Но, — она подняла палец, и надежда в груди Тэхёна тут же смешалась с тревогой. — Есть условие. — Какое? — он готов был на всё. Шаманка откинулась назад, её пальцы перебирали бусины на шее. — В деревню войдёте только ты и твой Император. Никакой стражи, никаких слуг.— Тэхён кивнул. — Вам выделят отдельный шатер. Наш самый сильный лекарь возьмется за его лечение, но вы останетесь здесь. Будете жить среди нас, подчиняться нашим законам. У вас не будет слуг. Готовить еду и ухаживать за мужем будешь ты сам. Так я буду видеть чистоту твоих намерений. Тэхён не колеблясь кивнул, тело снова задрожало. — Я согласен. Мареа изучала его лицо, словно ища следы сомнения. Не найдя их, она продолжила: — И ещё... Ты будешь работать. Как все в нашей деревне. — Работать? — Носить воду. Чистить шкуры. Помогать на кухне, — Её глаза сверкнули. — Ты думал, мы будем кормить тебя просто так? — Нет, — дрогнувшим голосом проговорил омега. — Я согласен на все. Благодарю. Мареа задержала взгляд еще на несколько мгновений, а после хлопнула в ладоши, и в шатёр вошли двое рослых айнов. — Около ворот стоит процессия. Нужно забрать альфу, что лежит в повозке и аккуратно перенести его в шатер с черными перьями. Мужчины кивнули. — Я пойду с ними. — Нет, — взглянув на омегу, проговорила женщина. — Ты пойдешь готовить этот шатер. Топить печь, стелить постель. Тэхён закусил губу, но покорно кивнул. Его пальцы нервно перебирали складки одежды, но в глазах читалась непоколебимая решимость. — Хорошо. Проводите меня. Один из воинов жестом указал направление. Тэхён вышел из шатра, и холодный ветер сразу обжег его лицо. Деревня жила своей обычной жизнью — женщины чистили рыбу у костров, дети гонялись друг за другом, старики сидели у входа в жилища, наблюдая за происходящим. Но когда он проходил мимо, все замолкали, провожая его настороженными взглядами. Шатер с черными перьями стоял чуть в стороне, у самого края деревни. Его стены были украшены вышитыми узорами, изображающими духов ветра и гор. У входа висели связки сушеных трав, наполнявшие воздух терпким ароматом. Тэхён вошел внутрь. Шатер был просторным, но пустым — лишь низкое ложе из шкур да очаг в центре. Окно из оленьей кожи было приоткрыто, пропуская слабый свет. Он сразу принялся за работу. Разжег огонь, подбрасывая сухие ветки, пока пламя не разгорелось достаточно, чтобы прогреть помещение. Затем расстелил принесенные шкуры, стараясь сделать ложе как можно мягче. Проверил, чтобы рядом стоял кувшин с водой и чистая ткань. Каждое движение было отточено до автоматизма — он уже представлял, как будет ухаживать за Чонгуком. Как будет переворачивать его, чтобы не образовались пролежни, как будет поить теплыми отварами и следить, чтобы ему не было холодно. Когда шатер был готов, Тэхён замер у входа, вглядываясь вдаль. Где-то там, за воротами деревни, его мужа осторожно вынимали из повозки. Скоро его принесут сюда. Сердце сжалось от тревоги. — Он выживет, — прошептал Тэхён себе под нос, сжимая кулаки. — Он должен. И когда вдали показались фигуры айнов, несущих носилки, он сделал глубокий вдох и распахнул полог шире. Первые дни были самыми тяжелыми. Тэхён просыпался еще до рассвета, когда серый свет едва пробивался сквозь дымовое отверстие шатра. Он спал рядом с мужем, не выпуская руку из своей ладони. Первое, что он делал — проверял дыхание Чонгука. Тонкие пальцы осторожно касались шеи альфы, выискивая пульс. Только убедившись, что тот жив, он позволял себе выдохнуть. Потом — подбрасывал сухих веток в очаг, что за ночь успел почти потухнуть. Дрова приходилось таскать самому, и его нежные ладони быстро покрылись кровавыми мозолями. Но он не жаловался. — Сейчас принесу тебе еду, — шептал он, поправляя шкуры на теле Чонгука. Завтрак готовил на общем костре — густую похлебку из кореньев и сушеного мяса, которую потом перетирал в мягкую кашицу. Кормил мужа с деревянной ложки, терпеливо ждал, пока тот сделает слабый глоток. Чонгук находился где-то между сном и явью. Он не приходил в себя, но и без сознания не был. Он исхудал до неузнаваемости. Его мощное тело, прежде такое сильное, теперь казалось хрупким под грубыми шкурами. Скулы резко выступили вперед, глаза ввалились, а кожа приобрела сероватый оттенок. Но он дышал — медленно, неровно, но дышал. Тэхён ухаживал за ним с фанатичной преданностью. Он обтирал тело мужа теплой водой с травами, тщательно промывая каждую складку, каждый изгиб. Осторожными движениями очищал лицо, шею, руки. Особенно тщательно — спину и бока, чтобы не образовались пролежни. — Повернись на бок, — шептал он, осторожно переворачивая Чонгука. Альфа стонал, его мышцы напрягались в слабых попытках сопротивляться боли, но Тэхён был неумолим. — Еще немного. Ради меня. После обтирания — массаж. Тэхён растирал остывшие конечности, разминал суставы, чтобы они не закостенели. Его пальцы, некогда такие нежные, теперь стали грубыми и сильными от постоянной работы. Вечером приходил знахарь с горькими отварами. Тэхён держал голову мужа, пока тот вливал лекарство ему в горло. — Он крепчает, — как-то сказал знахарь Мао. Тэхён только кивнул, вытирая пот со лба Чонгука. Ночью он не спал. Сидел у очага, подбрасывал дрова, слушал дыхание мужа. Иногда пел — тихие песни из детства, которые помнила его мать. Тэхён заплакал тогда. Тихо, чтобы никто не увидел. А еще он работал. Чистил рыбу с женщинами айнов (первые три раза резал себе пальцы). Таскал воду из реки (первую неделю проливал половину по дороге). Учился выделывать шкуры (испортил две, прежде чем получилось). Дети деревни сначала боялись его. Потом стали подходить ближе. Однажды девочка принесла ему связку сушеных ягод. — Для твоего альфы, — прошептала она. Тэхён улыбнулся тогда впервые за много дней. Так проходили дни. Так проходили недели. Тени от пламени очага плясали по стенам шатра, когда Тэхён, изможденный долгим днем, склонился над Чонгуком. Его пальцы, покрытые свежими царапинами от чистки рыбы, дрожали, когда он подносил ложку с теплой похлебкой к бледным губам мужа. — Еще немного, — прошептал он, как делал это сотни раз за эти недели. Чонгук сделал слабый глоток — и внезапно закашлялся. Тэхён мгновенно подхватил его, приподнял, вытер влажной тряпицей подбородок. — Всё хорошо, любимый, всё хорошо... И тогда он увидел. Глаза. Те самые глаза, которые он помнил — темные, глубокие, как ночное небо над дворцом. Сознательные. — Тэ... хён... Голос был хриплым, разбитым, едва ли больше чем выдохом. Но это было его имя. Его имя. Ложка выпала из ослабевших пальцев. Мир сузился до этого взгляда, до этих губ, произнесших два слога, которые значили больше, чем все слова в языке. — Да, — Тэхён захлебнулся собственным дыханием. — Да, это я, это я... Он не помнил, как оказался так близко. Только внезапную теплоту кожи под губами, когда он целовал лоб, веки, щеки Чонгука — бессвязно, безумно, как будто боялся, что тот исчезнет, если он остановится. — Ты вернулся, ты вернулся... Его руки обвили худые плечи альфы, прижимая к себе с осторожной силой. Он вдыхал знакомый запах — смесь лечебных трав, пота и еле уловимый кедр, то, что не смог убить даже яд. — Я... здесь... — слова давались альфе с трудом, но он упрямо шевелил губами, пытаясь обхватить дрожащие пальцы Тэхёна. Омега помог ему, вплетая ладонь альфы в свои волосы и крепко прижав. Тэхён рассмеялся — влажным, разбитым смехом, в котором переплелись облегчение, боль и безумная радость. Он прижал лоб к плечу мужа, чувствуя, как по спине бегут горячие капли. — Не смей... больше... так пугать меня... Чонгук слабо пошевелил пальцами в его волосах. Настолько, насколько позволяли ослабевшие мышцы. Это был едва уловимый жест, но для Тэхёна он значил больше, чем любые клятвы. За пологом шатра шумел ночной лес, где-то вдалеке кричала сова. Но здесь, в круге золотистого света от очага, существовали только они двое — и тихий, хрупкий момент, когда мир заново обретал краски. С того момента, как Чонгук произнес его имя, все изменилось. Первые дни после пробуждения были похожи на попытку вырваться из паутины – каждое движение давалось с невероятным трудом. Тэхён видел, как альфа стискивает зубы, пытаясь поднять руку, как его мышцы дрожат от напряжения, а на лбу выступает испарина. — Не торопись, — Тэхён осторожно придерживал его локоть, когда Чонгук пытался дотянуться до чашки с водой. — Я... должен, — хрипел альфа, его пальцы судорожно сжимались вокруг деревянного края. Вода расплескивалась, капли падали на шкуры, оставляя темные пятна. Тэхён не поправлял его. Протирал разлитую жидкость, подливал новую. И ждал. Однажды утром, когда первый солнечный луч пробился сквозь дымовое отверстие шатра, Чонгук проснулся раньше обычного. Тэхён ещё спал, свернувшись калачиком рядом, его дыхание было ровным и спокойным. Альфа осторожно протянул руку, желая поправить сбившиеся волосы на лбу омеги, и тогда увидел. Его собственные пальцы, когда-то сильные и ловкие, теперь выглядели бледными и худыми, но это было ничто по сравнению с тем, что он разглядел на руках Тэхёна. Ладони, некогда такие нежные и ухоженные, были покрыты сетью мелких царапин и грубых мозолей. На подушечках пальцев заживали порезы от чистки рыбы, на сгибах ладоней – красные следы от верёвок, когда он таскал воду из реки. Чонгук замер, ощущая, как что-то горячее и тяжёлое подкатывает к горлу. Он вспомнил эти руки, как нежно касались его лица в их лучшие дни. А теперь... Тэхён вздрогнул, почувствовав прикосновение, и медленно открыл глаза. — Что-то не так? – его голос был ещё сонным. Чонгук не ответил. Он лишь поднёс израненную ладонь к своим губам и коснулся её – сначала кончиками пальцев, потом губами, осторожно, как будто боялся причинить боль. — Чонгук? – Тэхён попытался отдернуть руку, но альфа крепко держал её. Каждый шрам, каждую мозоль он отметил поцелуем – на сгибе запястья, где кожа потрескалась от холодной воды; на подушечке большого пальца, где глубокий порез только начал затягиваться; на ладони, покрасневшей от постоянной работы. — Не надо... – прошептал Тэхён, но голос его дрогнул. — Ты... всё это... Я запомню... каждый шрам... – слова Чонгука были тихими, прерывистыми, но в них звучала такая глубокая боль, что Тэхён почувствовал, как по щекам потекли предательские слёзы. — Они заживут, – он попытался улыбнуться, но вместо этого всхлипнул, когда губы альфы коснулись особенно грубого участка кожи у основания пальцев. Чонгук поднял на него глаза – тёмные, глубокие, полные той самой немой благодарности, которую невозможно выразить словами. — Но я не забуду, – прошептал он. Тэхён не смог сдержаться. Он наклонился и прижался лицом к лицу мужа, позволяя слезам течь свободно. Он позволил себе снова быть слабым. Первые шаги давались мучительно. Альфа опирался на плечо Тэхёна, его ноги дрожали, как у новорожденного жеребенка. — Медленнее, — Тэхён обнимал его за талию, чувствуя, как напрягаются мышцы под тонкой рубахой. — Нет. Еще... немного, — Чонгук стискивал зубы, делая очередной шаг. Пот стекал по его вискам, но он не останавливался, пока не проходил положенные десять шагов от ложа до входа в шатер. С каждым днем расстояние увеличивалось. Десять шагов превратились в двадцать, затем — в возможность обойти вокруг шатра, держась за деревянный шест, который Тэхён принес специально для этого. И деревня заметила. Сначала осторожно, украдкой. Женщины, несущие воду, стали оставлять лишний кувшин у их шатра. Старейшины кивали Тэхёну, когда он проходил мимо. Дети, которые раньше боязливо шарахались, теперь приносили пучки целебных трав, узнав, что они помогают при боли в мышцах. Однажды утром у входа появилась корзина со свежими лепешками, маслом и горшочком меда. — Это от Мареи, — пояснила девочка, та самая, что когда-то принесла сушеные ягоды. — Она говорит, что твой альфа стал крепче. Тэхён хотел отказаться, но ребенок уже убежал. Отношения с деревней менялись. Женщины стали учить Тэхёна своим секретам — как правильно солить рыбу, какие травы добавлять в чай от боли. Мужчины стали приносить дрова и воду, чтобы облегчить участь омеги. Раны на руках наконец стали заживать. Мареа принесла омеге мазь и через несколько дней от них остались лишь розовые следы. Мир будто снова стал играть красками. Тэхён буквально выгрыз им место в этом поселении. После подарка от Мареи и остальные жители стали приносить еду, отправляли ухаживать за мужем, а не работать. Теперь дни Тэхёна были посвящены только мужу и заботе о нем. Он стал высыпаться. А Чонгук... Чонгук возвращался. Сначала — в своих движениях, которые становились увереннее с каждым днем. Потом — в голосе, который больше не срывался на хрип. И наконец — во взгляде, том самом, властном и нежном одновременно, который Тэхён любил больше всего на свете. Тепло очага мягко рассеивалось по шатру, окрашивая стены в золотистые отблески. Шкуры, укрывавшие их, были тяжелыми и теплыми, а тело Чонгука — еще теплее. Он уже не был тем хрупким, обессиленным человеком, каким был несколько месяцев назад. Его руки снова обрели силу, мышцы — упругость, а голос — ту самую низкую, бархатную глубину, от которой у Тэхёна мурашки бежали по коже. Они лежали лицом к лицу, ноги переплетены, дыхание смешанное. Тэхён прижимался ладонью к груди Чонгука, чувствуя под пальцами ровные, уверенные удары сердца. — Ты такой теплый, — прошептал он, слегка сжимая пальцами ткань рубахи альфы. Чонгук усмехнулся, его губы приподнялись в том самом выражении, которое Тэхён любил больше всего — немного хищном, немного нежном. — Это потому что ты все время замерзаешь. Тепло от тела Чонгука растекалось по Тэхёну, как медленный прилив, смывающий все страхи последних месяцев. Он прижался ближе, чувствуя под ладонью крепкие мышцы живота, которые снова обрели былую упругость. — Я не замерзаю, когда ты рядом, — прошептал Тэхён, проводя кончиками пальцев по едва заметным шрамам от яда, все еще бледным на смуглой коже. Чонгук поймал его руку, прижал к губам. Его поцелуй на внутренней стороне запястья, где когда-то были самые глубокие порезы, заставил Тэхёна вздохнуть. — Ты все еще дрожишь, — заметил альфа, его голос звучал глубже, чем обычно. — Не от холода. Их взгляды встретились в полумраке. В глазах Чонгука Тэхён увидел то самое — знакомый огонь, который так долго тлел под пеплом болезни. Альфа перевернул его на спину, движения были плавными, но уверенными - в них уже не осталось и следа прежней слабости. Раньше Тэхён непременно попытался бы выскользнуть из этих объятий – смущённый, покрасневший, бормоча что-то о приличиях. Но сейчас всё его существо тонуло в этом тепле, в знакомом аромате, который сводил с ума. Запах Чонгука – кедр смешанная с дымом костра и чем-то неуловимо альфиным – заполнил его сознание. Тэхён прижался лицом к шее мужа, вдыхая глубже, позволяя запаху проникнуть в самые потаённые уголки памяти. Это был запах безопасности. Запах дома. Запах его альфы, который теперь, после долгой разлуки, казался ещё интенсивнее, ещё опьяняюще, будто тело Чонгука вырабатывало его специально, чтобы заявить – "я здесь, я жив, я твой". Он начал с нежных поцелуев вдоль линии челюсти Тэхёна, ощущая, как под кожей учащенно бьется пульс. Его пальцы расстегивали пояс рубахи омеги с почти церемониальной медлительностью, обнажая бледную кожу, которая за месяцы лишений стала еще более фарфоровой. — Ты так прекрасен... — прошептал Чонгук, проводя губами по обнаженной ключице. Тэхён вздохнул, когда влажный язык коснулся соска, обводя его контур, прежде чем легонько зажать зубами. Его пальцы впились в волосы альфы, когда тот медленно спускался вниз, оставляя горячие поцелуи на каждом ребре, на трепещущем животе. Чонгук снял с Тэхёна последнюю преграду, его пальцы скользнули по внутренней поверхности бедер, заставляя омегу раздвинуть ноги шире. Альфа не спешил, наслаждаясь каждой дрожью, которую вызывали его прикосновения. Его пальцы скользнули между бедер, обнаружив там уже обильную влажность - тело омеги давно готовилось к этому моменту. — Как ты меня ждал... — прошептал он, проводя двумя пальцами по трепещущему входу, собирая естественную смазку. Тэхён закинул голову назад, когда первый палец вошел в него - плавно, но уверенно. Чонгук чувствовал каждое сокращение горячих внутренних мышц, помнил каждую уязвимую точку, которую нужно было ласкать. Когда он наконец вошел, это было неспешно, сантиметр за сантиметром, давая телу под ним привыкнуть. Тэхён закинул голову назад, его губы раскрылись в беззвучном стоне. — Моя жизнь… — Чонгук наклонился, ловя его губы в поцелуй, пока не погрузился полностью. Чонгук не спешил — его движения были размеренными, почти ритуальными, как будто он хотел запомнить каждый звук, каждый вздох, каждый трепет кожи под своими пальцами. Тело омеги выгнулось в дугу, когда альфа вошел в него глубже, заполняя до предела. Губы скользили по шее омеги, оставляя влажные следы, но не кусая — не сейчас. Сейчас все было о медленном, невыносимом наслаждении, о том, чтобы растянуть этот момент до бесконечности. — Ты так… горячий внутри… — прошептал Чонгук, его голос был низким, хриплым, как будто он с трудом сдерживал себя. Тэхён не мог ответить — его дыхание срывалось на каждом толчке, пальцы впивались в простыни, цепляясь за ткань, как за якорь в этом море ощущений. Чонгук чувствовал, как его тело постепенно раскрывается, принимает его все легче, и тогда он изменил угол, наклонившись чуть вперед, и Тэхён вскрикнул, впившись ногтями в его плечи. — Любимый…— словно в бреду прошептал омега. — Здесь? Чонгук повторил движение — медленно, намеренно, наблюдая, как лицо омеги искажается от наслаждения. Он знал это место, знал, как заставить Тэхёна терять контроль, и сейчас он делал это мастерски, с жестокой точностью. — Чонгук… я не… я не могу… — Тэхён закинул голову назад, его голос сорвался на высокой ноте. — Можешь, — альфа прижал лоб к его плечу, его бедра двигались плавно, но неумолимо. Он ускорился, но лишь слегка — ровно настолько, чтобы Тэхён почувствовал, как напряжение внизу живота нарастает, но не прорывается. Он хотел, чтобы это длилось. Хотел, чтобы Тэхён чувствовал каждый момент. Его руки скользнули под колени омеги, приподняли их выше, открывая его еще глубже. Тэхён застонал, длинно, прерывисто, когда Чонгук вошел под новым углом, задевая то самое место снова и снова. — Ты… ты сводишь меня с ума… — прошептал Тэхён, его пальцы впились в плечи Чонгука, оставляя красные следы. Альфа усмехнулся, наклонился, поймал его губы в поцелуй — жадный, влажный, безрассудный. Их дыхание смешалось, языки скользили друг по другу, и Тэхён почувствовал, как теряет последние остатки контроля. Его тело напряглось, спина выгнулась, и он кончил с тихим стоном, семя горячими каплями осело между их животами. Чонгук почувствовал, как внутренности омеги судорожно сжались вокруг него, и это стало последней каплей. С рычанием он вогнал себя в последний раз, глубоко, до самого основания, и заполнил Тэхёна пульсирующим теплом. Его бедра дрожали, когда он излился в него, долго, бесконечно, как будто хотел оставить в нем часть себя навсегда. Они застыли так — сплетенные, дрожащие, их сердца бились в унисон, а дыхание медленно выравнивалось. Чонгук не вынимал себя, не хотел отпускать этот момент. Его губы нашли шею Тэхёна, оставили там последний, нежный поцелуй. — Моя жизнь… — прошептал он, и в этом слове было все — обещание, благодарность, безумие. Тэхён слабо улыбнулся, его веки уже тяжелели. — Я люблю тебя.

_____

Дым от очага вился спиралями к отверстию в крыше большого шатра вождя, смешиваясь с ароматом жареной оленины и копчёного лосося. Длинный стол из тёмного дерева, отполированный годами использования, ломился от яств: глиняные миски с тушёными кореньями, деревянные доски с тонко нарезанной строганиной, плетёные корзины с лепёшками из ячменной муки. Чонгук сидел справа от Харато на низких шкурах, подложенных вместо стульев. Его поза, обычно такая царственно-прямая, сегодня была чуть расслаблена – он опирался локтем на подушку, наполненную душистым сеном. Вождь айнов, Харато, наливал в резные деревянные кубки густой напиток цвета мёда. — Наш огненный эль, – пояснил он, протягивая чашу Чонгуку. – Варится три луны в дубовых бочках. Пьём только в особые ночи. Тэхён, сидевший по левую руку от Чонгука, осторожно пригубил из своей чаши. Его тонкие брови чуть приподнялись, когда обжигающая жидкость коснулась губ - напиток оказался одновременно сладким, с медовым послевкусием, и обжигающе-крепким, с дымным ароматом можжевельника. — Сильнее сакэ, — прошептал он Чонгуку на языке империи, слегка покашливая в кулак. Харато, казалось, понял смысл без перевода - его жёлтые глаза, похожие на янтарь, блеснули весельем в морщинистом лице. Густые седые брови, напоминающие крылья чайки, приподнялись. — Наши предки пили этот эль, когда договаривались с духами гор, - голос вождя звучал глубоко, как гул далёкого водопада. Он сделал большой глоток, не моргнув, и медленно провёл ладонью по своей бороде, заплетённой в несколько косичек, украшенных деревянными бусинами. — Сегодня мы договариваемся с Императором. В шатре стало тихо. Даже дети, обычно шумные и непоседливые, замерли у входа, широко раскрыв глаза. Старейшины - мужчины и женщины с лицами, похожими на высохшие яблоки - перестали переговариваться. Их пальцы, покрытые синими татуировками в виде волновых узоров, замерли над деревянными мисками. Чонгук медленно поднёс кубок к губам. В свете очага резные изображения медведей и орлов на деревянной поверхности казались ожившими. Он сделал большой глоток, не дрогнув, хотя жидкость обожгла горло, как зимний ветер. — Достойный напиток для достойных людей, — произнёс он, ставя чашу на стол с глухим стуком. Его тёмные глаза встретились с взглядом вождя. — Я предлагаю выпить за наш союз. Харато изучающе посмотрел на Императора, затем неожиданно громко рассмеялся. Его смех напоминал треск льда на весенней реке - резкий, но жизнерадостный. — Ты крепче, чем я думал, чужеземец, — сказал он, наливая ещё по кубку. — Многие воины айнов не выдерживают второго глотка огненного эля. Чонгук лишь усмехнулся, принимая новую порцию напитка. Его пальцы, покрытые бледными шрамами от недавней болезни, крепко сжимали деревянную чашу. — А ты мудрее, чем я ожидал, вождь, — ответил он, и в его голосе впервые за долгое время звучало нечто, напоминающее искреннее уважение. Чонгук отломил кусок ячменной лепёшки, обмакнул его в густое варенье из северных ягод и, прежде чем съесть, медленно проговорил: — Я предлагаю обмен. Раз в сезон мой караван будет привозить вам соль, железные клинки и шёлк. А вы дадите нам меха, целебные травы и... — он сделал паузу, — советы ваших шаманов о путях через северные перевалы. Харато задумчиво потер подбородок, украшенный татуировкой в виде волчьих клыков. — Железо нам нужно. Но соль... — Он усмехнулся. — Мы и сами умеем добывать её из моря. — Но не в таких количествах, — мягко возразил Чонгук. — А ещё я пришлю вам мастеров, которые научат ваших кузнецов обрабатывать сталь так, чтобы она не ржавела. Вождь заинтересованно наклонился вперед. — А если твои люди забудут, что здесь не их земли? Чонгук не моргнув ответил: — Тогда ты пошлёшь за мной гонца. И я лично напомню им, — его голос стал тише, но каждое слово звучало отчётливо, — как Айны спасли жизнь их Императора. Харато громко рассмеялся и ударил ладонью по столу. — Договорились! Тэхён незаметно отошёл от шумного стола, где Чонгук и Харато обсуждали условия договора, подкрепляя каждое слово глотками крепкого эля. Его бокал с недопитым напитком остался стоять на резном деревянном столе — после первой же попытки он понял, что этот обжигающий горло мёд не для него. Он присел на краю грубой шкуры, разостланной у дальней стены шатра, где полумрак и дым очага создавали уединённый уголок. Здесь было тише, и можно было наблюдать за происходящим, не привлекая внимания. — Устал от мужских разговоров? Тэхён вздрогнул — Мареа подсела к нему так бесшумно, что он даже не услышал её шагов. Женщина протянула ему новую чашу — на этот раз с простым травяным чаем, пахнущим мятой и чем-то сладковатым. — Спасибо, — он принял чашу, обхватив её обеими ладонями, чтобы скрыть лёгкую дрожь в пальцах. Мареа изучающе смотрела на него, её глаза, тёмные, как спелые ягоды, казалось, видели гораздо больше, чем он хотел бы показать. — Кажется я знаю природу твоих дум. Тэхён замер, почувствовав, как ладони его слегка влажнеют вокруг теплой чаши. Аромат мятного чая смешивался с дымом очага, создавая удушливую смесь. — О чем же, по-твоему, я думаю? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Мареа откинулась назад, опираясь на руки. Ее серебряные браслеты звякнули, а в глазах вспыхнул знакомый огонек — тот самый, что появлялся, когда она угадывала болезнь по дрожи в руках или скрытую боль по тени под глазами. — О детях, — сказала она просто. Чаша в руках Тэхёна дрогнула, и несколько капель пролилось на колени. Он быстро вытер их ладонью, избегая ее взгляда. — Ты наблюдаешь за моими внуками уже полчаса, — продолжила Мареа, кивнув в сторону малышей, возившихся у очага. — И в глазах у тебя не просто умиление. Там... тоска. Тэхён сжал зубы. Он хотел возразить, сказать, что она ошибается, но слова застряли в горле. Вместо этого он лишь глубже втянул голову в плечи, будто пытаясь спрятаться. — Я… Небеса не благосклонны… Мареа наклонилась вперед, и в ее глазах вспыхнуло что-то глубокое, древнее - мудрость поколений шаманок. — Небеса? — Она тихо рассмеялась, звук напоминал журчание лесного ручья. — Ты думаешь, это они решают? — Ее пальцы, украшенные ритуальными кольцами, легли ему на запястье. — Моя бабка говорила,— продолжила она, — что дитя - это не дар Небес. Это танец двух душ, готовых стать тремя. — Она вытащила из складок своего платья маленький кожаный мешочек, перевязанный тонкой верёвкой, и вложила его в ладонь Тэхёна. — И иногда... танцорам нужна помощь. Возьми. Тэхён развязал шнурок дрожащими пальцами. Внутри лежал крошечный пузырёк из тёмного стекла, наполненный густой жидкостью цвета заката. — Что это? — Настойка, — она прикрыла его руку своими ладонями, чтобы никто не увидел. — Из корня, что растёт только на северных склонах гор. Его собирают в полнолуние, когда луна отражается в озёрах, и тогда он обладает наибольшей силой. Тэхён сжал пузырёк в ладони, ощущая, как стекло нагревается от тепла его кожи. В глубине сосуда жидкость переливалась странным золотистым светом, словно в ней заключили кусочек заката. — Три капли под язык, когда луна растёт, — прошептала Марея, её голос внезапно стал глубже, наполненным древней силой. — И только тогда, когда ты будешь готов отдать частичку своей души новому существу. Марея придвинулась ближе, её голос стал тише, но каждое слово обрело особую весомость: — Я видела не много, но то как ты заботился о муже. Как каждый день трудился стирая руки в кровь… Это многое о тебе мне рассказало. Я видела матерей, бросающих детей в голодные годы. Видела жен, предающих мужей у смертного одра. Но ты… — В её голосе впервые прозвучало что-то похожее на восхищение. — Ты доказал, что достоин этого дара. — Она сделала паузу. — Духи говорят не через слова, а через поступки. Для них молитва - это твое терпение, твоя преданность, твоя жертвенность. Тэхён вздрогнул - её слова попадали прямо в сердце, как стрелы. Марея уловила его реакцию и продолжила мягче: — Этот настой - лишь последний штрих. Ты уже прошёл главный путь. Теперь...— Она вложила пузырёк ему в ладонь, закрыв её своими руками. — Просто позволь природе завершить то, что ты так усердно начал. И я надеюсь, что твой альфа стоит каждой капли твоей жертвы. Тэхён сжал пузырёк так крепко, что пальцы его побелели. Губы дрогнули, когда он поднял влажные глаза на Марею. — Он... — голос его сорвался на хриплый шёпот. — Он стоит каждой слезы. Каждой капли крови. Даже если бы... — Тэхён резко вдохнул, словно захлёбываясь собственной преданностью. — Даже если бы Небеса никогда не даровали нам дитя... я бы продолжал любить его. До последнего вздоха. — А он? Он продолжал бы любить тебя? Или обвинил бы? Тэхён замер, его дыхание стало прерывистым. В глазах вспыхнула боль давних воспоминаний, но затем - странное, почти священное спокойствие. — Когда… еще до нашего союза перед Небом, один из врагов похитил меня и удерживал в одной из ваших деревень, — слова давались трудно. — В одну из ночей он взял меня силой и оставил в том доме. Чонгук… Тэхён замолчал, его пальцы судорожно сжали край одежды. В глазах отражались давние кошмары, но голос оставался твёрдым: — Чонгук нашёл меня в то утро. Я был... я думал, он отвернётся. — Его пальцы дрожали, но взгляд не отводился. — Но он просто снял свой плащ и укутал меня. Поднял на руки, как драгоценность, и понес к коню, не скрывая, кто я для него. А после…он показал мне, что такое любовь… прикосновениями и поступками. Тэхён замолчал, его пальцы разжали край одежды, словно освобождаясь от тяжелого воспоминания. В глазах стояли слёзы, но губы дрогнули в улыбке. — Он научил меня снова доверять прикосновениям,— прошептал он, проводя ладонью по своему плечу, словно ощущая следы тех давних ласк. — Каждым поцелуем, каждым объятием доказывал, что мое тело - это храм, а не поле битвы. Мареа закрыла глаза, её грудь тяжело вздымалась. Когда она вновь открыла их, в глубине янтарных зрачков горело священное понимание. — Так выглядит настоящая любовь,— прошептала она, больше для себя. — Она не спрашивает “что с тобой сделали”, а говорит “я здесь”. Тэхён закрыл глаза, чувствуя, как что-то тёплое и светлое разливается у него внутри. Он не видел, как Марея украдкой смахивает слезу, глядя на него. Не видел, как её губы шепчут благословение древних духов.

_____

Летний дворец. Середина марта

Лунный свет струился по обнаженным телам, окутывая их серебристым сиянием. Тэхён лежал на спине, его бледная кожа казалась почти прозрачной в ночном полумраке, грудь равномерно поднималась в такт учащенному дыханию. Чонгук склонился над ним, мускулистые руки по обе стороны от головы омеги, каждый напряженный бицепс отбрасывал тень на покрывало. Его губы начали свой путь от шеи Тэхёна, медленно, нежно, оставляя влажные поцелуи вдоль линии ключицы. Язык обрисовал очертания соска, прежде чем губы сомкнулись вокруг него, заставляя Тэхёна выгнуться с тихим стоном. Пальцы альфы скользнули вниз, по изгибам ребер, по дрожащему животу. Его пальцы обошли пупок, задержались на выступающих тазовых костях, ощутив их хрупкую остроту под кожей, затем опустились ниже, туда, где бедра расходились в покорном жесте. Чонгук почувствовал, как Тэхён напрягся в предвкушении, его дыхание стало прерывистым, губы слегка приоткрылись, обнажая влажный блеск зубов. Омега вздохнул, когда ладонь Чонгука обхватила его возбуждение, пальцы сомкнулись в размеренном, неторопливом ритме. Каждое движение было точным, выверенным — альфа знал каждую реакцию тела омеги, каждую уязвимую точку. Его большой палец провел по чувствительному кончику, собирая влагу, заставляя Тэхёна сжать пальцами шелк под собой. Чонгук опустился ниже, его дыхание горячим веером коснулось внутренней поверхности бедра, прежде чем губы закрылись вокруг него. Тэхён вскрикнул, его пальцы вцепились в волосы альфы, не то чтобы оттолкнуть, не то чтобы притянуть ближе. Язык Чонгука скользил по напряженной плоти, губы сжимались, создавая сладостное давление, от которого в животе омеги сжималось горячее, тяжелое удовольствие. Его свободная рука тем временем скользнула между ягодиц, нащупав влажное колечко мышц. Он начал двигать пальцами — сначала медленно, затем глубже, находя тот самый угол, от которого Тэхён вздрогнул всем телом, выгнув спину дугой. Омега закинул голову назад, его шея вытянулась в изгибе, который Чонгук тут же покрыл поцелуями, ощущая под губами бешеный пульс. Но прежде чем Тэхён достиг предела, Чонгук отпустил его, поднялся, чтобы слиться с ним в поцелуе, позволяя омеге почувствовать на своих губах собственный вкус. Их тела прижались друг к другу, кожа к коже, тепло смешивалось, сердца бились в унисон. Он освободил свои пальцы, увидел, как Тэхён бессознательно потянулся за ними, и на мгновение застыл, любуясь картиной: растрепанные волосы, раскрасневшиеся щеки, полуоткрытый рот, все тело, дрожащее в ожидании. Чонгук поднял его ноги выше, обхватил за бедра и в один медленный, неумолимый толчок вошел. Мир сузился до точки — до жара, обхватывающего его, до стонов Тэхёна, до бешеного стука сердца в ушах. Он замер, давая омеге привыкнуть, чувствуя, как вокруг него все пульсирует, как каждое биение их сердец синхронизируется. Затем начал двигаться — сначала осторожно, затем все увереннее, находя тот ритм, от которого Тэхён терял дар речи, мог только хватать воздух и сжимать пальцы на спине альфы. Каждый толчок был глубже предыдущего, каждый выход — почти полным, чтобы следующий вход снова заставил Тэхёна вздрогнуть. Чонгук наклонился, прижимая его еще сильнее, их тела соприкасались, пот смешивался, дыхание сплеталось в единый горячий поток. Он почувствовал, как Тэхён приближается, по тому, как его тело напряглось, как ногти впились в спину, оставляя следы. Тело омеги замерло на грани, каждый мускул напрягся, как тетива лука перед выстрелом. Его собственное дыхание стало прерывистым, живот сжался от нарастающего жара, но он не торопился — напротив, замедлил движения, скользя почти до конца, прежде чем снова погрузиться вглубь, растягивая момент. — Чонгук… — Тэхён выдохнул его имя, голос срываясь на хриплый шёпот. Альфа знал, что омега уже не может терпеть — его внутренности сжимались судорожно, влажные и горячие, будто пытаясь удержать его внутри. Но Чонгук хотел, чтобы Тэхён почувствовал всё. Он изменил угол, упираясь теперь точно в ту точку, от которой Тэхён вздрогнул, как от удара током, и начал двигаться резче, глубже, с каждым толчком заставляя омегу терять остатки контроля. — Ты так красиво сжимаешься... — прошептал он, прижимаясь губами к его уху, ощущая, как Тэхён содрогается от каждого слова. И тогда Тэхён сорвался. Его тело выгнулось в немом крике, внутренности сжались вокруг члена Чонгука с такой силой, что альфа почувствовал, как его собственное сознание на секунду помутнело. Тэхён кончал долго, волнами безумного спазма, сотрясающего его изнутри. Этот оргазм казался еще более интенсивным чем любой за последние дни, почти болезненным в своей остроте. Чонгук не смог сдержаться дольше. Он вогнал себя в Тэхёна в последний раз, до самого предела, и с низким стоном отпустил себя, заполняя омегу горячим семенем. Тэхён вздрогнул, чувствуя, как его внутренности заливаются густой влагой, как альфа помечает его изнутри. Их тела дрожали, слипшиеся от пота, дыхание спутанное, прерывистое. Чонгук, всё ещё находясь внутри, притянул Тэхёна к себе, чувствуя, как сердце омеги бьётся в бешеном ритме. Чонгук медленно вышел из Тэхёна, его член, всё ещё полувозбуждённый, скользнул по внутренней стороне бедра омеги, оставляя за собой блестящий след. Он не спеша опустился ниже, пока его голова не оказалась на голом животе Тэхёна, где кожа всё ещё вздымалась от учащённого дыхания. Омега слабо вздохнул, его пальцы по привычке потянулись к чёрным прядям альфы, запутываясь в них, перебирая шелковистые пряди с нежностью, которая заставляла Чонгука прикрыть глаза. Его губы коснулись тёплой кожи, и он оставил там лёгкий поцелуй, чувствуя, как под ней бьётся пульс. — Любимый…— голос Тэхёна был тихим, почти неуверенным, но в нём звучало что-то новое — что-то, от чего альфа приподнял голову, встретившись с его взглядом. Омега улыбнулся — робко, но с такой тёплой нежностью, что Чонгук почувствовал, как его сердце сжимается. — Ты как-то говорил, что хочешь увидеть, как мое тело изменится и как я буду каждое утро класть твою руку на плод нашей любви… Чонгук замер, его пальцы непроизвольно сжались на теплой коже Тэхёна. Губы, только что ласкавшие живот омеги, слегка приоткрылись от внезапного осознания. В глазах вспыхнула дикая, первобытная радость, смешанная с невероятной нежностью. — Ты… — Его голос сорвался на хриплый шепот. Ладонь дрожала, когда он осторожно провел ею по еще плоскому животу, будто уже сейчас мог почувствовать под пальцами новую жизнь. — Ты носишь дитя? Чонгук замер, его дыхание перехватило. Внезапно мир сузился до этого момента - до тепла под его ладонью, до дрожи в собственных пальцах, до влажного блеска в глазах Тэхёна. В груди что-то оборвалось и собралось заново - горячее, неистовое, незнакомое. — Я… — Слово вырвалось хрипло, будто сквозь спазм в горле. Его огромная ладонь распласталась на животе омеги, пальцы слегка подрагивали. — Он…. Тэхён кивнул, его пальцы осторожно закрыли дрожащую руку альфы. Чонгук не заметил, как слезы выступили на глазах, пока первая не упала на кожу мужа, оставив мокрый след. Грубые пальцы сжали хрупкие запястья омеги, прижимая их к кровати, а губы впились в живот - не поцелуй, а что-то между молитвой и клятвой. Тело альфы содрогалось, будто в лихорадке. По щекам омеги тоже потекли слезы. Он наконец чувствовал себя полным. — Мы останемся здесь, пока он не родится, — тихо проговорил альфа. — Тот дворец словно отравлен, я не могу рисковать вами… Тэхён прикрыл глаза, чувствуя, как горячие слезы катятся по его вискам. Он провел пальцами по волосам Чонгука, запуская их в темные пряди, сжимая их в кулак, будто боясь, что альфа исчезнет. — Я тоже люблю это место больше, но… Думаю, теперь тот дворец станет для нас счастливым местом тоже. Юдзан каждую неделю шлет мне весточки о ходе работ и пишет, что его уже невозможно узнать. — Мы все равно останемся здесь…— шепталось в живот между поцелуями. — Когда ты узнал? — Несколько часов назад, — омега улыбнулся вспоминая, — Мне стало дурно в кухне от жара. Суми с Хикару позвали лекаря, что и сказал мне… Альфа поднял глаза. — Почему ты не послал за мной? — Ты был занят на Совете… — В следующий раз, — перебил Чонугк, — ты позовешь меня сразу, как тебе станет нехорошо. — В следующий раз? — широко улыбнулся омега. — А сколько детей ты хочешь? Чонгук замер на мгновение, его темные глаза расширились от неожиданного вопроса. Затем в них вспыхнул тот самый огонь, который Тэхён узнавал даже в кромешной тьме – дикий, одержимый, безрассудный. — Столько, сколько захочешь ты, – его голос звучал низко и хрипло, как предгрозовой гром. – Пять. Десять. Тэхен громко рассмеялся, а альфа воспользовался этим и подобрался ближе оставив влажный след на шее и вдыхая сладкий жасмин.

_______

Месяцы текли медленно, как густой мед, наполненные трепетным ожиданием. Тело Тэхёна постепенно менялось, округляясь, становясь мягче, податливее. Сначала едва заметная выпуклость под одеждой, затем явный изгиб, который Чонгук не уставал ладонью обводить каждую ночь, завороженно следя, как под его пальцами растет их дитя. К пятому месяцу живот уже явственно выпирал вперед, а походка омеги приобрела ту самую неторопливую плавность, которую альфа находил невероятно прекрасной. Чонгук не отходил от него ни на шаг. По ночам, когда омега ворочался, не находя удобного положения, альфа сажал его к себе на колени, массировал спину, укладывал голову себе на грудь и не отпускал до тех пор, пока тот не засыпал. Роды начались глубокой ночью. Чонгук, спавший чутко, как и всегда, проснулся от сдавленного стона и тут же оказался рядом. Когда Тэхён, бледный от боли, сжимал простыни в кулаках, альфа подставлял свои руки, принимая каждый удар, каждое содрогание. Он вытирал пот со лба омеги, поддерживал его спину, помогал менять позы, когда те становились невыносимыми. Процесс шел долго, мучительно. Тэхён терял силы, но Чонгук не давал ему сдаться – прижимал к себе, шептал что-то на ухо, заставлял пить воду, даже когда тот отворачивался. В какой-то момент омега, измученный, уронил голову ему на плечо, и альфа почувствовал, как по его собственной спине пробежала дрожь – страх, ярость, беспомощность. Но затем раздался крик – чистый, звонкий, живой. Чонгук принял ребенка первым, крепко, но бережно, как самое драгоценное сокровище. Он не отдавал его лекарям, пока те не убедились, что с Тэхёном все в порядке. Смерть матери поселила в душе страх за омегу. И только когда Тэхён, обессиленный, но улыбающийся, потянулся к младенцу, альфа разрешил себе выдохнуть. Он не отпускал их всю ночь. Помог принять ванну мужу, сам смывал следы крови и усталости. После помог накормить сына. Коснувшись подушки, Тэхён сразу провалился в глубокий сон, а Чонгук лежал рядом и любовался маленькими пальчиками альфы, что во сне сжимали его палец, не отпуская. А внутри…внутри тлела безграничная любовь. С годами дворец, некогда пропитанный ядом интриг, преобразился до неузнаваемости. В его залах теперь звучал смех, а не шепот заговорщиков, в садах цвели вишни, посаженные руками Тэхёна, а в библиотеке собирались мудрецы со всей Империи – не для лести, а для честных советов. Чонгук правил железной рукой, но его жестокость осталась в прошлом. Теперь почти каждое решение он обсуждал с Тэхёном, чей острый ум находил выход даже там, где казалось возможным только кровопролитие. Омега, когда-то считавшийся лишь украшением при дворе, стал теневым архитектором новой эпохи – эпохи переговоров, хитрости и мудрого компромисса. Войны угасли, как костры под дождем, потому что Тэхён научил Империю говорить, а не сражаться. Их первый сын, маленький альфа с глазами отца, рос, впитывая лучшее от обоих родителей. Он учился владеть мечом у Чонгука, но искусству дипломатии – у Тэхёна. Когда годы спустя он взошел на трон, по воле отца, что отошел от дел и теперь советовал из тени, Империя даже не заметила перехода власти – потому что дух его родителей жил в каждом его решении. А в императорских покоях по-прежнему царила особая атмосфера уюта и покоя. Здесь, вдали от государственных дел, стареющий Чонгук находил свое истинное счастье - в тихих беседах с Тэхёном, в наблюдении за играющими внуками, в неспешных вечерах, когда они вдвоем сидели на веранде, слушая шелест листвы. Тэхён, чьи некогда темные волосы которые теперь отливали серебром, по-прежнему сохранял ту особую мудрую улыбку, которая когда-то покорила сердце грозного альфы. Его руки, привыкшие держать кисть для каллиграфии, а не меч, часто лежали поверх рук Чонгука, сглаживая морщинистую кожу старыми, отработанными движениями. Их жизнь стала похожа на прекрасное завершенное полотно - каждая деталь, каждая тень и светлый мазок находились на своих местах. Войны остались в прошлом, дети выросли достойными правителями, а их любовь, пройдя через испытания временем, превратилась в нечто большее - в вечную, нерушимую связь, которую не мог разрушить даже сам бог смерти. Когда зимними вечерами к ним приходила вся большая семья - дети, внуки, верные друзья молодости - старый дворец вновь наполнялся жизнью. И тогда Чонгук, глядя на это изобилие счастья, мысленно благодарил судьбу за тот день, когда в его жизнь вошел хрупкий омега с глазами, полными скрытой силы. А Тэхён, словно читая его мысли, лишь молча сжимал его руку, и в этом простом жесте было больше, чем могли бы выразить тысячи слов - вся их совместная жизнь, вся любовь, все счастье, которое они создали вопреки всему.