Пьяный бред

— Если ты завтра не придёшь, то придётся под столом ртом работать, — Глеб этого не слышит, у него глаза закрыты, уши в трубочку, а в голове крутится всё то же самое: "А что, не хочешь это почувствовать?". Да чтоб он так чувствовал. — Тебя ёбнуть? — Глеб вздрагивает от громких слов над ухом. Чтоб его так будили тогда, когда на паре засыпает, а препод рядом стоит и смотрит внимательно. А сейчас-то зачем, подумаешь, проспал. — Я сам тебя сейчас ёбну, — глаза открывает, а перед ним склоняется человек, которого не очень хочется видеть. На Матвея смотреть не хочется — его даже слушать раздражает. Он кажется никогда не говорит ничего всерьёз, всё стреляет шуточками про отсос и воняет вишнёвыми жвачками, которыми запах сигарет перебивает. Тошнит и от запаха вишни, и от Матвея. Потому что он шутит пошло, а у Глеба горят уши и он чувствует, что хочет этого. Но так, сука, не бывает, такое только в тупых словах Матвея — не более. Глеб в него не глядя швыряет первое, что попалось под руку, и явно не попадает, потому что Матвей ловко ловит вещь и ставит ее на место, будто специально прикасаясь. Мерзость. Кажется, что если Матвея всё-таки однажды посвятить в смысл слов "личное пространство", он зевнёт от скуки еще на половине и засосётся с первым встречным. Хорошо хоть, что не с Глебом. А Глебу очень хочется. И неважно, что физически это никак не почувствовать. Хоть через лупу, хоть в серых спортивках — стояка не видно. Его и не будет. — Вставай, спящая красавица, а то придётся будить ртом под одеялом, — у Матвея голос приятный. Это отрицать даже нельзя, но его существование можно. Поэтому Глеб только на другой бок поворачивается и кряхтит: на старом диване в гостинице у Ани спать не удобно. Когда у тебя болит голова после количества выпитого алкоголя – тем более. И Глеб точно хочет верить, что Матвей только на словах смелый. Он хочет верить в это с первого же дня их знакомства. А познакомились они первого сентября, а сегодня уже четвёртое марта. Ахуеть. За эти пол года Глеб про "отсосать" и "давай потрахаемся" слышал больше раз, чем за всю свою импотентную жизнь. Ну да, жить в одной комнате с кроликом — жестокая участь. Ходить на пьянки к Ане — тоже. — Может пока других подзаебёшь? Там еще Петя с Сашей спят, — Глеб хотя бы пытается, но знает, что бесполезно. Матвей лыбится счастливо и нагло, хочется стереть эту улыбку с его лица ударом посильнее. Поцеловать тоже хочется, но это второстепенно. — Не-а, — тянет Ветлугин, — Их пусть Женя растряхивает. А тебя буду только я заёбывать. В Матвея летит подушка. Из Глеба, кажется, абсолютно хуёвый стрелок — второй промах за последние пять минут, хуй у него, в целом, тоже плохо стреляет. У Глеба уже видимо проф.деформация — мысли про члены подозрительно часто появляются. И всё благодаря Матвею. Вставать всё же приходится, пока Матвей напевает себе под нос какую-то слишком жизнерадостную для утра после пьянки песенку и решается Петю тоже растрясти только от того, что некуда свою энергию девать. Раньше он только на Глеба всю энергию тратил, а теперь разбрасывает её, как крошки голубям. Это Глеба бесит, шутливое "Ревнуешь?" от Матвея горячим шёпотом на ухо бесит еще больше. И не скажешь ведь правду, а скажешь – не поверят, да и сам себе въебёт посильнее, что думать так посмел. Это ведь Матвей. Тот чёрт, у которого между ног как бы хуй, и у Глеба тоже. Уже несостыковка, про другое можно и не начинать. Но это вообще не мешает думать, потом бить, потом тухло сидеть с мыслями, когда пошло что-то не так. И сейчас что-то идёт не так, потому что Матвей от Глеба не отходит после заданного вопроса. Он со спины стоит и подбородок на плечо кладёт, дуя в шею. Глеб вздрагивает. — Ревновать тебя будут те, у кого ты вчера на пьянке был, потому что сегодня ты уже не с ними, — и шаг вперёд делает, не оборачиваясь. Надо собраться и в общагу. Там хоть и Матвей рядом почти всегда, но пропеллер заглухает, когда спать ложится. А спит он почти всегда, но не всегда получается заткнуться даже в сонном состоянии. Пропеллер всё-таки заглухает на секунды. Глеб так любит — оттолкнуть, плюнуть в след, а потом злиться, что Матвей уделяет внимание другим людям, а не ему одному. Сам же месяца два назад Матвею чётко сказал"Тебя слишком", а Ветлугин смотрел глазами побитой собаки и обещал перенаправить свой пыл в другое русло. Перенаправил он конечно знатно: кажется, за эти полгода он переспал со всем потоком. Казалось бы чего Глеба теперь-то не устраивает, но его все равно бесит знатно. Матвей переспал со всеми, кроме самого Глеба и, наверное, Жени, потому что того ебёт только его медицинский, а Глеб... Ну, тут и говорить нечего. Такие примеры кроличьего поведения дергают его за живое, тыкают носом в свой главный недостаток. Он совершенно точно не ревнует — ну как можно ревновать нечто настолько непостоянное, как Матвей, еще и парня впридачу. Ветлугин все же убегает порхать бабочкой вокруг Пети — Глеб закипает почти, потому что видит и эти взгляды многообещающие, и руки Матвея, которым неведомы понятия приличия. И всё Пете. Смотреть, как Матвей окучивает себе очередную пассию на пару ночей, совсем невыносимо. Это действительно напоминает ревность. Во всяком случае, когда Ветлугин соблазняет незнакомого "кого-то" это еще можно стерпеть, но когда прямо на его глазах пристают уже к вполне знакомому Пете — становится не до шуток. Глеб даже не знает, что его пугает больше: что он следующий или что "очередь" до него так и не дойдёт. В любом случае, сейчас его пугает тот факт, что он бежит в ванную, чтобы скрыться с глаз и руки под воду горячую суёт, чтобы умыться, чтобы мысли прогнать. Это освежает и даёт сил как минимум не валяться на диване. Блять. Как же легко жилось раньше без Матвея. Парень выйти не успевает, как Аня сбоку появляется, руку закидывает ему за шею и громче, чем надо говорит: — Лицо красное, неужто дрочил? — и эта девчонка узнала об этом первая, и на эту девчонку даже если захочешь, не сможешь обижаться. Да эти слова от кого угодно уже не будут звучать обидно. — Почему не позвал? — сразу слышен Матвей. А вот от этих слов лицо может покраснеть. Чёрт. Пускай Аня лучше будет говорить весь бред, чем Матвей. — Сходите нахуй, — быстро отворачивается и идёт искать телефон. Нужно на минут пять от всех уйти за кулисы. Ладно, пиздит, от Матвея. У него получается даже больше: Матвей сам из квартиры до ближайшего продуктового уходит. И в последнее время всё тянется именно по такому сценарию: Матвей прилипает, Глеб шпарит по себе кипятком, чтобы в себя прийти. Аня на это только глаза закатывает и заявляет смело, что ебаться на её диване они могут даже не мечтать. Глеб всё еще не знает, чего все прицепились именно к нему, будто это не Матвей за ним хвостиком бегает, а сам он, на манер влюбленной девчонки, липнет. В целом, в последние дни Глеб шёл по пути большего сопротивления. Сложно уживаться с Матвеем и не устраивать скандалы с картинным хлопаньем дверью перед носом. Глебу за эти скандалы стыдно, а он даже ни разу не извинялся по-нормальному. До пьянки они поссорились особо крупно, и Матвей вынужденно перебрался ночевать то ли на коврик в коридоре, то ли к очередной интрижке в койку. Во всяком случае, Матвей явно не страдал, это Глеб не спал и всё думал, как извиниться. А потом встретились у Ани, и как-то всё забылось, когда полупьяный Матвей на Глебе повис. Глеб возможно параноит, но его явно смущает, что Матвей никуда не сбегает полторы недели, будто цепляется за место, совершенно законно ему принадлежащее. Он вообще не отстаёт, всё время маячит фоном, а стоит Глебу огрызнуться – сразу спрашивает "что, секса давно не было?" Матвей никуда не съёбывает и на второй неделе, и Глебу кажется – он реально его задел. Возможно, не стоило ему тогда говорить, что он местная шлюха, которая постоянно из койки в койку прыгает и даже в комнате не ночует. Возможно, Глеб реально задел за живое. А сейчас максимально задевают его. И, наверное, это справедливо, но чем дольше и ближе Матвей, тем больше Глеб хочет себе отрезать щёки, чтобы не краснеть. И Матвей прав. Секса не было давно. Точнее вообще. А если быть ещё точнее, это его ебать не должно. Но ответить-то он так точно не может, ему и так насмешек хватает по горло, а тут и новая тема появится. Тогда Глеб точно пойдёт к коменде с громкими словами: переселите меня от этого идиота, он трахает мой мозг. И как бы было хорошо, если не мозг, может быть Глеб и не огрызался в ответ. Особенно когда Матвей к нему рядом на кровать садится, а потом ложится, отбирая у Глеба телефон. Что-то ломается. — Ты заебал, Матвей, с глаз уберись, — Глеб садится сразу же, как будто такое близкое присутствие парня бьёт по всем возможным частям тела. Матвей улыбается, руки потягивая. — Чем же ты недоволен? Глеб недоволен всем. Лучше бы он трахал каждый столб, чем в комнате всегда был. — Я же не прыгаю из койки в койку, — Глеб вздрагивает. Блядство. Всё-таки это. — теперь доволен, недотраханный? Щёки красные вновь. Глеб себе обещает — в следующий раз он при ссоре постарается фильтровать оскорбления. Ну кто ж знал, что Матвей, тот самый, который, если его придурком, назвать только улыбаться до ушей начнёт и чуть ли не целоваться, обидится, если назвать его шлюхой. По логике Глебу пять. Сравнить такое нужно уметь. — Тебя это задело? То есть шлюхой тебе быть так обидно, будто это неправда, — кажется, Глеб обещал, что начнёт фильтровать речь. Хорошо, что только кажется. Матвей не бьёт и не убегает, только придвигается ближе, руки свои пускает под футболку, быстро гладит живот. И, блять, кажется настойчиво тянется реально залезть Глебу в трусы, пока склоняется над ухом. — Может тебя выебать уже просто, чтоб мозги мне не ебал? Ты же этого хочешь, с твоей-то ревностью? — Матвей явно провоцирует, издевается и говорит совсем не то, что думает. Глеб хватает свой телефон из его рук и выбегает из комнаты уже сам, а потом стоит тупо в коридоре и не знает, что делать. Его так-то Матвей никогда не выгонял. Кажется, в таких ситуациях звонят Ане. Аня ведь его не пошлёт. Ну, то есть, может, но она не сможет отказать. Наверное, в это хочется верить с учётом того, что Глеб сейчас в одних носках полы коридора полирует, где из комнат выходят люди, смотрят на него, брови поднимая, здороваются даже. Но ему как-то похуй. Он вперёд идёт, ощущая весь мартовский холод ногами, весь жар на лице и миллион нервных мыслей в голове. Матвея больше не обзывать. Здесь он запоминает. Его скрытая импотенция устраивает в разы больше, чем "выебать" от Матвея. На балконе ещё холоднее, а сердце стучит, когда Аня поднимает трубку. — Это пизда, — выдыхает сразу Глеб. — Я думала ты всё-таки по членам, дорогой, — и смешок кидает невзначай. На неё за такое обижаться бессмысленно, это же Аня. Та, которая в 11 классе перед ЕГЭ смотрела на него, как на идиота, и энергетики покупала, которая сделала так, чтоб его пьяный бред замялся сразу же в кругу той квартиры. Кажется, весь мир Глеба стал крутиться вокруг этих самых членов — может судьба так над ним смеётся, что у всех стоит, а он один такой неудачник. — Так что там? — Аня говорит все так же игриво, но Глеб то знает, что она глаза закатывает и вздыхает с мыслями, что идиоты одни вокруг меня. Она так-то права. Глеб в целом и не знает, как это объяснять, Матвей не в первый раз к нему подкатывает, до этого он как-то отшивал же и без побега. Но Ане можно сказать правду — она ему мозги лет с пятнадцати вправляет и готова вообще ко всему. Когда он у себя импотенцию обнаружил, он к Ане спиваться и побежал. — Матвей опять лезет, в этот раз хоть не в рот, но в трусы, — Глеб чувствует, как у него горят уши. Вроде и смущаться не от чего, но сердце стучит бешено, — Пустишь к себе? — Приходи, будем разбираться. Мне Матвей говорил, что он скорее импотентом станет, чем с тобой переспит, будем расследовать эту смену позиций, — Аня бесстыдно хихикает. Импотент скорее Глеб, но точно не Матвей. Слышны гудки, шаги направляются к лифту. В свою комнату он идти не готов, зато может к Жене зайти. Не голым же идти. Стук. Стук. Ещё стук. — Ты пиздец не вовремя, — из двери выглядывает Женя с гнездом на голове, красным лицом, и, Глеб уверен, наспех надетой футболки. Блять. Женя вовремя решил потрахаться. — Дай мне ботинки и куртку, — Глеб сам краснеет, он рукой по лицу проводит, чтобы не видеть, как Женя дышит через раз. Боже. За что это ему сегодня. — Что-то случилось? — голос меняется, но Глеб сразу головой мотает и руку вытягивает. — Погоди тут, — и закрывает дверь. — Я и не собирался заходить, — под нос бормочет. Перед глазами непроизвольно картинки появляются, что в комнате могло происходить. — Блять. Глеб считает, что это пиздец неловко, что он так обрывает Женю, но лучше так, чем к себе в комнату. Дверь открывается. Теперь у Глеба есть чёрная куртка и кроссы. Женя на ноги смотрит его, а потом взгляд поднимает. — Не сдохни. Теперь ебут даже Женю, которого вытаскивает скорее его харизма, чем пожёванная жизнью внешность, "приукрашенная" мятыми халатом с шапочкой и тёмными кругами под глазами. Глеб неловко осознаёт, что теперь он – единственное в их компании не вытраханное лицо. Предложение Матвея кажется даже... относительно неплохим. Глеб почти бьёт себя по лицу. — Что хоть случилось? — Женя облокачивается о косяк. Он выглядит слишком обеспокоенным для человека, которого только что ебали. У него всё еще под футболкой бешено поднимается грудная клетка, ниже Глеб не смотрит — он же не гей какой-то, чтобы на вставший член пялиться. А у Жени он точно встал... Глеб себе точно врежет. — Матвей, — он старается не вдаваться в подробности и хочет свалить поскорее. Глеб не понимает, почему тянет Женя, ему разве не хочется вернуться к процессу поскорее? — Можешь тут сегодня поспать, я Петю к Матвею прогоню. Вообще Глеб ценит неожиданную инициативу Жени, но свалить хочет еще больше и отрицательно качает головой. Вся хуйня так-то из-за Пети началась. И теперь его отправлять к Матвею? Ну уж нет. Матвей начал к Гуменнику подлизываться, и Глеба переклинило на оскорбления, а теперь он стоит тут в натирающей обуви и длинной чёрной куртке. — Не надо, сам разберусь. Я пойду, — Женя наконец-то хлопает дверью и закрывает её наглухо. Из-за двери как-то слишком громко раздаётся знакомое: "блять, что ты так долго". Петя. Первая мысль у Глеба — хорошо Петя устроился, что скачет с члена на член. Становится жалко Женьку, он достоин лучшего отношения. Вторая мысль — Петя мог не прыгать с члена на член. Но эта мысль выглядит не так привлекательно: тогда получается, что он на Матвея просто так нагнал. Теперь лифт не ждёт, сам быстро спускается, что чуть не валится из-за неудобной обуви. Чёрт бы побрал Женины кроссы. Хотя нужно быть благодарным. Но благодарным за то, что он сейчас трахается — не будет. Как и Глеб не будет ждать автобус, а закажет такси, чтобы побыстрее уснуть. И похуй, что Аня на другом конце Питера живёт, что такси косарь почти стоит. Сейчас дороже совершенно другое. Глеб всё-таки засыпает в машине на фоне какого-то радио, где играют слишком бодрые песни. Так всё равно. И выходит еле-еле, смотря на высокое яркое здание. Чтоб он в таком доме жил и в такой квартире. — Ты выглядишь не очень, — Аня дверь открывает и, в отличие от Жени, впускает внутрь и не выглядит как оттраханая сука. — Я бы посмотрел на тебя, будь ты фригидной. Трахаться с Трусовой точно бы не смогла, как бы не хотела, — Глеб кроссовки эти ужасно жмущие снимает и куртку, которая на удивление кажется ему удобной. Эту квартиру он знает наизусть и видит её чаще, чем уник. Полностью пропахшие вишней четыре комнаты, кухня, две ванные комнаты. Да тут находиться приятнее, чем в комнате, где Матвей сейчас, скорее всего, с кем-то кувыркается. — Фригидность и импотенция это маленько разное, дорогой, — она на кухню проходит, по пути рукой по голове Глеба проводит, но резко останавливается, — Ты хочешь с ним потрахаться? Глебу не нравится, куда заходит этот разговор — ещё свяжо воспоминание, как он в шестнадцать вваливается в квартиру к Ане и рассказывает, что не стоит у него. Щербакова лично его усадила смотреть порно, показала и самое классическое и лесбийское. Глеб тогда был на грани истерики, так что вообще возбудиться тяжело, еще и Аня заботливо предлагает, может гейское включить? Он тогда отказался и пошёл спиваться на кухню. Аня конечно гнала его сходить за справкой, но Глебу не хотелось от слова совсем и вот теперь ему восемнадцать — ни справки, ни мозгов, ни стоящего члена не имеется. С вопросами Ани, трахающимся в это самое время Женей, Глеб всё больше жалел, что не остался у себя в комнате. Матвей же должен иметь какие-то границы, он явно шутил, это просто Глеб дёрганный. Глеб даже думает, что возможно стоило согласится на секс с Матвеем, опозорился бы конечно знатно, но может хоть отсосал бы ему и дело с концом. Все лучше, чем неловкие разговоры и с Аней, и с Женей. Ему скоро мозги ещё и Петя вправлять будет? — Если да? — осторожно пробует Глеб, звучит как бред, но его желания в конкретный момент описывает очень точно. — Блять. Может реально гейское порно посмотришь? — предлагает Аня, а затем отвлекается на звонящий телефон. По её закатанным глазам уже можно догадаться, кто звонит. Аня машет Глебу рукой, мол делай, что хочешь, идиот, а сама идёт на балкон. — Тебе цветы в качестве подкупа сойдут? — бросает вдруг она через плечо. Глеб хмурится, потому что, во-первых это точно Матвей и он видимо уже стыдится своего поведения и пытается вернуть его обратно, а во-вторых за какого пидораса его воспринимают? — Это слишком по-гейски. Пусть лучше сходит нахуй, — от души просит Глеб. — Сходи нахуй, — передаёт Аня Матвею, — Ещё сигарет ему купи и ужин приготовь, он смилуется. Глеб вообще-то не собирался возвращаться и неясно теперь, почему Аня вдруг решает его прогнать, да ещё и так быстро. — Я не курю, — подаёт Глеб голос. — И такси ему оплати, — бросает вдогонку Аня и сбрасывает звонок. — Ты что вообще задумала? Аня хитро улыбается и до Глеба доходит. Щербакова хочет устроить ему секс с Матвеем. Ему, давнему импотенту. — Давай, поднимайся, — она мимо проходит, не обращая внимания на выпученные глаза Глеба. — Душ ты знаешь где. И от слов парень вздрагивает, а Аня только под нос песенку напевает. Ему это не нравится. Не нравится то, что тут он ничего не решает, что пришёл он сюда вообще за другим, а не за тем, чтобы уважаемая Анна отправила его обратно, устроив не пойми чего. Он просрал целый косарь на такси сюда, в конце концов. — Я не пойду к нему, — начинает он и к окну подходит, открывая. Вид тут кстати тоже красивее. Ветер прямо в лицо бьёт. Если он придёт к Матвею, то всё, что строил до этого, будет трещать по швам и разорвется. Оно и так трещит с самого начала. Перед глазами сцены, которые могут случиться. И самая привлекательная та, которой не будет. — Слушай, — Аня к нему подходит протягивая чай. — с этим вопросом надо что-то решить и в конце концов убедиться точно. Подумаешь, будешь покорять члены, а не вагины, — она на подоконник опирается, голову наклоняя. — Ты же понимаешь, что я могу выйти по середине пути из такси? — и глубоко вздыхает, не веря словам. — Ты скорее всего это и сделаешь, но просто поговорить с ним ты тоже можешь. Стреляет метко. Спать-то необязательно. Это сам он себе надумал, что у Матвея такой настрой будет. На самом деле он опять будет пялиться, как побитая собака, и Глебу будет за себя так стыдно, хотя не он, блять, в трусы с нихуя полез. Аня отдаёт ему какой-то йогурт, коварно улыбаясь, потому что он Сашин, а затем отправляет чистить зубы и в такси. Благодаря полученному часу свободного времени у Глеба появляется время подумать о том, как вообще начинать диалог. Аня ему как-то перед ЕГЭ посоветовала от души: "Не думай, тебе вредно" и с тех пор ничего радикально не поменялось. Первой мыслью было ему при встрече врезать, чтобы неповадно было такую хуйню вытворять, но какая-то малая разумная часть Глеба считала это отвратительной идеей. В конце концов он тоже хуйню творил, а Матвей терпел. С другой стороны, Глеб не святой, чтобы прощать любой проступок Матвея, потому что он сам прощал. Аня его уверила, пока заталкивала в такси, что это всё детсадовские взаимоотношения и наладите вы их как-то сами, не мешая жить взрослым людям. Вообще не мешать взрослым людям у Глеба выходит плохо — он и секс у Жени прервал, и у Саши йогурт съел, и Ане он не к месту — и все это добро за последние три часа. Глеб думает, а с какой стати ему вообще ехать по первому зову, который был даже не ему направлен, а Ане? Матвей придурок стопроцентный, а Глеб не лучше. Примерно с такой мыслью Глеб и стучит в дверь — ключи то он с собой не взял — Матвей открывает и выглядит как-то слишком на себя непохоже. В нём ни того бесячего харизматичного огонька в глазах, ни уверенности во всём теле. Глеб это ненавидит, когда Матвей такой размазанный, его сразу хочется пожалеть, закрыть глаза на всю хуйню; к такому искреннему Матвею проникаешься гораздо больше, чем к тому идиоту, что он из себя обычно строит. Глеб всё равно собирает остатки самообладания, стоит, скрестив руки, и ждёт, что Матвей скажет. — Я еблан, — Глеб отмечает, что начало вполне себе хорошее, — мозгами не думаю вообще, когда на эмоциях шучу. Ты ж просил градусы как-то понизить, а я вообще их на максимум врубил. Признаю, я придурок. Прости. Глеб не то что бы хочет входить, потому что явно отсюда не выебанным не выйдет. Выебут либо его мозг разговором по душам, либо сексом. Он был готов согласиться на секс и это пугало. Что там Аня говорила, члены покорять? Матвей смотрит жалобными глазами, и Глеб все же продавливается. — Ты как-то хуйню, которую творишь, фильтруй, нам с тобой еще долго вдвоём жить, — Глеб заходит, и, блять, разговор по душам так и висит в воздухе. Висит как и он сам. Проходит так, будто не его вовсе комната, будто ничего здесь нет собственного. Успех шикарный, он ему ещё не врезал (хотя этого бы и не произошло ни при каких обстоятельствах). — Это было в последний раз, — нужно прервать всё до того, пока что-то начнёт происходить. Никаких разговоров, потому что он и так выебан. А после будет ещё и повешенным. Глеб слышит, как Матвей вздыхает громко, не веря словам, наверное. Он что, уже решил съезжать? Потому что на кровати его парень видит сумку с вещами. Это было бы, наверное, даже лучше. И к этому сейчас точно пойдёт разговор. Б-л-я-д-с-т-в-о. Глеб не хочет ничего слышать в оправдание, никаких извинения. Матвей еблан, он сам это сказал. Ну а Глеб просто трахаться не может, точнее тоже придурок. — Я, — начинает Матвей, но резко замолкает, когда Глеб с себя куртку и футболку снимает и к кровати подходит, вместо того, чтобы нормально обсудить. И это действует лучше любых пилюль. И, конечно же, он не ждал, что Матвей сильно прикрутит свой пропеллер. Но, блять, не так же быстро. — Извинения через кровать? Ничего интереснее не придумал? — но слова не звучат как обычно с ебейшей харизмой, развязанным языком. Это звучит более отчаянно, будто сам не может простить, что такое изо рта выходит. Глеб лицом в подушку утыкается. А если да? А может быть он тоже хочет быть той койкой, в которую Матвей ляжет? — Нахуй заткнись и спать ложись. Глеб укутывается одеялом по самые уши, будто бы это даст Матвею понять, что теперь точно он спит. Он только успевает выдохнуть, что пронесло, и сейчас, как это всегда бывало, всё само вернется на круги своя, и никаких душевных разговоров не произойдёт. Матвей ворочается, шуршит своим одеялом слишком громко в абсолютной тишине и капает на нервы знатно. Он ворочается все сильнее, словно копит решительность для чего-то. Глеб надеется, что ему кажется. — Спишь? — кульминация. Он думает, почему Матвей такой правильный временами — когда косячил Глеб конфликт быстро сходил на нет, а теперь впервые проебался Матвей, и теперь ему надо поговорить с душой и всеми вытекающими. — Да, — грубо шепчет Глеб, накрывая голову одеялом полностью для убедительности. Матвея, кажется, грубость не трогает абсолютно, а вот ответ его оживляет, и он тут же вскакивает. — Поговорим? — жалобно просит Матвей. Глеб жалеет, что ответил. — Нет. — А если я поговорю, послушаешь? — Матвей проявляет чудеса настойчивости, заколачивая гвоздями крышку гроба на желаниях Глеба. — Ну а куда я денусь? — Глеб давит то ли на совесть, то ли на жалость, но Матвей ни в какую. — Я идиот, правда, перегнул. Когда ты сбежал, я вообще не знал, что делать. Я и тебе звонил, и Ане. Испугался за тебя знатно, боялся, что ты не вернёшься. Знаешь, я подумал, что может быть ты вернёшься, если я уйду, вот я даже вещи собрал, — Матвей указывает рукой на выкинутую на пол сумку. — Продолжаешь перегибать, ты б еще ушёл картинно в ванную спать или на ковре в коридоре, — Глеб борется с желанием или швырнуть в Матвея подушкой, или обнять его — ну вот как можно быть таким придурком? — Ну, я примерно так и спал, когда ты меня выгонял, тебя совесть не мучала, — смеется Матвей. — Да с твоей-то мордашкой красивой упросить остаться на ночь не проблема, — усмехается Глеб. Он, кажется, согласился только слушать. — Ты еще не понял? Ни с кем я не сплю. Не говорю конечно, что я дева Мария и щас Христа тебе рожу, но шлюхой меня сейчас сложно назвать. Так вот как это выглядит для Матвея. Глеб почти верит, но он ведь сам куда-то пропадал, бывало, что и под утро приходил. — Ты и сам уходил. Куда? — К Пете курить. Я могу часами говорить, а он слушатель ахуенный, всегда хмыкнет, когда надо и готов часами слушать душевный монолог. А теперь у него, в отличии от меня, секс появился и ночами он занят. Глеб чувствует стыд — столько обвинений и ни одного в яблочко. В целом Матвей взял свое, когда в трусы к нему полез. Можно сказать, один-один, оба в равной степени придурки. — Если ты не трахаешься с каждым встречным, то чего ко мне полез? Матвей прикусывает губу и замолкает. Тишина, от которой хочется рвать и метать. Она настолько сильно давит на мозг, что действительно кажется: это хуйня к чему-то приведёт, этот хуелог что-то даст. — Если я не трахаюсь с каждым встречным, это значит, что я не могу лезть к кому-то? — слова говорит тише, чем до этого. Глеб вздрагивает. Ну и что отвечать? Он же хочет узнать ответ на совершенно другой вопрос. К чему ему эти все игры со словами и смыслом? — Почему ко мне именно, — он в одеяло готов провалиться. Всё-таки он не хочет услышать ответ, какой бы он не был. Его любой не устроит. У Глеба глаза закрываются, дыхание замедляется, чтобы слышать, что Матвей делает. Оттуда слов нет, только громкое дыхание. И почему-то это раздражает так сильно, что Глеб хочет запульнуть что-то большое и тяжёлое. Нет. Он хочет всё-таки услышать ответ, а Матвей решает впервые замолчать. — Теперь знаю, как тебя заставлять молчать, — усмехается снова. Начал разговор Матвей, закончил Глеб. Такой разворот событий он не ждал. Глеб дышать пытается нормально, из одеяла выбирается, чтобы к кухонному столу подойти и воду налить. Надо что-то сделать, чтобы не покраснеть и не сказать хуйни какой-то. А потом бегать от Матвея. Только пока он воду наливает, пьёт, в мыслях успокоиться пытается, к нему сзади Матвей подходит тихо. — Курить пойдёшь? — и улыбается своей чертовской улыбкой, которая заставляет не то чтобы мысли заглушить, но и ноги подкоситься. — Не курю, — резко отвечает и хочет шаг в сторону сделать, чтобы в кровать вернуться. — Я научу, в цыганочку поиграем. Бах. Бух. Бам. В цыганочку с Матвеем от точно играть не будет, особенно когда он руку на плечо кладёт. Вообще идти за Матвеем идея хуевая абсолютно — ну кто в своём уме сначала будет шугаться разговора, а потом идти нецеловаться на балкон. Глеба почему-то тянет на риск, интересная же авантюра. Он ничего не теряет, только свою мнимую гетеросексуальность, возможно. От Матвея пахнет горько, белый дым красиво клубится на холодном свежем воздухе. Он жмётся к плечу Глеба, свободной рукой держит за запястье, видимо пытаясь удержать от побега, Глеб убегать не собирается, ему и некуда, и не хочется. Руки у Матвея горячие — это стало еще понятно, когда он в первый месяц знакомства всё лез руками под футболку, касаниями тянулся к шее, пытался взять за руку, будто реально окучивал. У Матвея блестят возбуждённо глаза, когда он поворачивается к Глебу. — Просто открой рот, расслабься и вдыхай, — Глеб не собирается в этом участвовать, это слишком по-гейски и слишком заманчиво звучит. Ему слишком хочется. Матвей наклоняется к лицу, сигарету к губам подносит, пальцами за подбородок Глеба берёт и ведёт чутка. Дыхание от такого убегает к чертям за горы. Особенно, когда он к губам тянется. Выдыхает, видимо по-серьёзному решив начать плясать на обломках личных границ. Глеб в ахуе. Он чувствует губы и то, как в рот проникает дым. Вдыхает инстинктивно и отстраняется, давясь. Изо рта дым и кашель. А Матвей рядом стоит и улыбается, голову в бок наклонив. Глеб не знает точно, почему оттолкнул. Или вкус омерзительный, или чувство горячее на губах от чужих. Если бы дыма не было, то оправдать себя не смог обычной игрой. А такое Глеб бы ему не позволил. — Я не хочу играть в твои игры. Границы мои не трогай, не забыл? Или выкинуть тебя в коридор на пару ночей, чтобы напомнить? — кажется, когда он сюда шёл, прекрасно всё понимал. Матвей хмыкает уверенно, отпускает запястье и затягивается, спокойно выслушивая угрозу. — Прости, — выдыхает Матвей, — это в последний раз, обещаю. И целует. У Глеба из под ног уходит земля, и мир как-то абсолютно тупо крутится, пока Матвей свободной рукой ему в волосы лезет, прижимает к себе ближе. Остатки дыма во рту остаются характерным вкусом, мозги реально плавятся. Глеб отвечает, сам касается волос Матвея — руки как-то непроизвольно чешутся притянуть к себе ближе, потрогать. У Матвея очень быстрый, безумный темп, Глеб недостаточно опытен, чтобы за ним успевать, поэтому своим участием быстро сбавляет темп до тягучего и мягкого. Так Глебу не нравится, когда Матвей целует лучше. Матвей в целом лучше. — Зачем? — первый вопрос, когда воздух в лёгких появляется. Матвей отскакивает подальше, не пытается трогать. — Ты спрашивал, почему ты. Я хочу с тобой переспать последние месяца четыре. Проныл мозги Пете до такого состояния, что он обзавёлся личной жизнью, лишь бы сбежать, — усмехается Матвей. Блять. Это в планы Глеба не входило. Душевные диалоги точно ни к чему хорошему не приводят — даже смотреть на Матвея было легче, когда не знаешь, что он дрочит и видит Глеба, а не кого-то другого. Точно не к хорошему и то, что Глебу нравится идея, нравится, что непостоянный Матвей зацепился на нём и так крепко. Но отвечать ему откровенно нечем — Глеб не будет рассказывать о том, что у него не стоит. Не сейчас. Сейчас он Матвея целует, словно в последний раз. Потому что этот последний. Да, ему нравится чувствовать горячие и сладкие губы от сигарет, да, ему нравится то, как чувствуются быстрые касания Матвея. ДаДаДа, блять, ему нравится это. Именно поэтому он не бьёт парня, а наслаждается теплом, поэтому быстро схватывает умелые движения налету, чтобы кусать, облизывать так, как Матвей, так, как ему будет приятнее. Руки парня на талии сжимаются. На затылке становится сыро, а лучше бы в штанах. И это не останавливает. Под кожей кровь бежит, как никогда раньше. Матвей от губ отстраняется, сначала к уголку прикасается, потом ниже ведёт. Языком, губами, но не кусает. Пока нет. И будет хорошо, если засосы не оставит. Заставляет Глеба вздрогнуть от движений таких, которых ни разу не было на его теле. Которые ток пускают, которые рот заставляют открыть. Живот жжёт, все бабочки, которые там когда-то жили вдруг биться начинают, что тяжесть ебейше чувствуется. — Мне пиздец нравится тебя слушать, — тихие стоны слетают с губ. К сожалению, не только тихие. К сожалению, и слова не только приличные изо рта Матвея выходят, заставляя коленки сгибаться. — Всегда представлял это. И сейчас, в жизни, намного лучше, — и по его словам, которые у Глеба в голове эхом раздаются, не скажешь, что он целовался несколько минут подряд. Глеб завидует. — Ты будто, — договорить ему не дают. Парень его за волосы берет и к шее прижимает (а мог бы не только к ней). — Заткнись, — и даже это слово получается судорожное. Матвей только усмехается. И кусает за ухом так, что Глеба точно на стуле электрическом трясёт, что вскрикивает громко, пока руки по торсу гуляют, надавливая везде где можно, но ниже резинки не спускается. Пальцы сильнее в плечи Матвея впиваются, а голова назад отбрасывается. Он пальцами воротник футболку оттягивает, ключицу кусает, но слабо. Ближе полностью жмется, пуская волну. Только когда парень отстраняется, затуманенным взглядом смотрит, губами к щеке прикасается, Глеб понимает всё, что здесь происходит. Он ладонями в грудь упирается, отталкивая, тяжело дыша. Чёртов Матвей. Глеб на него смотрит, выставляя руку вперёд, чтобы тот не подходил. — Это последний раз, — слова звучат не очень уверенно из-за сбившегося дыхания, хотя кого он ебёт? Неуверенно из-за того, что это правда в голове не укладывается, что менять ничего не хочется так сильно. Матвей присвистывает. — Второй раз полез ты, — и Глеб от своих же действий смущается, готов даже развернуться и убежать. Да, это продолжил он, да, ему нравилось, но это ничего не значит. — Да, мы засосались, — говорит быстро и на удалённого Матвея смотрит. — Да, дважды. Да, второй раз по моей инициативе, — даже самому кажется, что в словах ошибки делает. Похуй. — Это не значит, что я буду с тобой ебаться, — потому что он попросту не может этого делать. И если бы уши были не красные, они бы покраснели. — Так что иди нахуй к другим, — а вот тут становиться снова больно. Матвей руки свои в волосах запутывает, кивая. — Как пожелаешь, — слова звучат не в его манере. Но видимо это действительно была последняя его попытка. — Отлично. Отлично и то, что Глеб уходит, не смотря на Матвея. Он только смотрит на улицу, где с неба сыплет белый порошок. Лучше бы это была соль, но это лишь снег, который завтра же растает. Потому что на улице конец марта. Где весна? Теперь понятно, почему голова ощущается сырой. Нихуя только не понятно, почему в спортивках тоже сыро. Блять. Он не мог от этого кончить. Утром Глеб понимает, что он не очень-то умён, откровенно говоря. Разобраться в отношениях у него может и вышло, но они все еще живут вместе и будут видеться постоянно, что ни к чему хорошему не приведёт. Матвей не меняется в поведении, живёт обычной своей жизнью: приседает на уши Пете, курит на балконе каждый вечер, флиртует с людьми периодически — для него на Глебе свет не сошёлся и отказ концом света не стал. У Глеба не всё так радужно — радужный здесь только он, потому что он сожалеет о своём решении. И о словах про других тоже сожалеет, потому что Матвей явно воспринял их буквально и подцепил кого-то. И Глебу не нравится, в нём кипит с того, как легко Матвей отстал: четыре месяца у него на Глеба стояло, а тут он сразу переключился и стал нормально жить. Матвей Глеба не просто забыл, как отжитую страницу своей жизни — он откровенно игнорирует, больше не отвечает на звонки, перестроил свой график так, чтобы пересекаться не больше раза в день. Глеб сначала не верит, но затем плотно убеждается — тот раз для Матвея действительно был последней попыткой, и он сдерживает обещание больше не лезть. У Глеба отвратная тактика — шаг вперёд и три назад, которая эту самую попытку обрубила на корню. Глеб осознавал, что они оба не отличаются способностью держать обещания, но видимо в этом Матвей оказался получше. Спасибо, блять, там, где и когда не нужно. Он высматривает Матвея в толпе и старательно ходит по пятам, но сразу же убегает, если остаётся замеченным. Он следит, как Матвей флиртует с каким-то парнем и кипит, а потом просто ничего не делает, только злится и ничего больше — проявление его тактики во всей красе. Шаг вперёд и три назад — и никак иначе. Присесть на уши Ане тоже не выходит, она сразу выносит ему диагноз — он ревнивый идиот, который своим неработающим членом только и думает. "Подрочи уже на него и успокойся" — от души советует Аня. У Глеба по-прежнему не стоит, но он в отчаянии, потому что сходит с ума по упущенным возможностям. Кто ж, блять, еще дня три назад подумал бы, что Матвей теперь будет упущенной возможностью. Зато теперь есть возможность быть в комнате одному такое длительное время, потому что Матвея действительно чаще всего нет. И сейчас это не радует вообще, а месяц бы назад Глеб прыгал от счастья и воодушевленности. Он в который раз повторяет тот же сценарий: приходит с учёбы, кидает рюкзак у кровати, куртку на крючок, и сам валится на постель, громко стоня. Его эта рутинность, если честно, заёбывает сильнее всего. Как и то, что та попытка была последняя. Подушка летит в потолок, будто она виновата. Кидает так, что хрустит рука. Она летит в сторону кровати Матвея. Шик. Туда не хочется даже приближаться, потому что там все пахнет им. Вся комната пахнет так же, поэтому окно почти всегда открыто. Глаза закрываются. На подушку похуй. Пусть валяется. Глаза открываются. На неё не похуй. Она будет вонять им. Руки вверх вытягивает и встаёт быстро. Чем быстрее заберёт, тем лучше. Только просто забрать у него не получается. Она валяется рядом с скетчбуком каким-то. Глеб и не знал, что тот рисовать может. Что-что, но руки видимо у него шикарно на листах работают тоже, потому что на первой странице портрет Петин не закончен. Нет, Глеб не открывает его, там просто открыто, но интерес берёт вверх. Глеб к чайнику подходит, трогая ладонью. Тёплый, почти горячий, значит Матвей недавно ушёл и нескоро вернётся. Обратно возвращается, подушку кидает на кровать свою и блокнот в руки берёт. Вдох. Выдох. Ничего страшного. Обычный интерес, и нет это не желание тоже быть в этом блокноте нарисованным. Конечно нет. Просто посмотреть хочется, как Матвей рисует его. Он перелистывает первую, на второй Аня, на третей Женя, на четвёртой какая-то квартира с мишкой большим. И все эти листы просто вставлены из других альбомов. На пятой Глеб. От такой картины уши трубочкой, что смотреть долго не может и на следующую переворачивает. Следующую лучше бы не видел, потому что такая картина точно никогда не повторится. Он, рука между ног и стоячий хуй. Блядство. Видимо у Матвея серьёзно стояло так сильно, что фантазия уже не умещалась в голове. И седьмой листок это подтверждает. Там не только Глеб. Он с Матвеем. И рисунок точно не дописан, потому что штриховка не закончена до конца. Ну, или так задумано. Но точно не задумано, чтобы Глеб покраснел от такого, чтобы всматриваться начал, как Матвей это представляет. Это будоражит. Это заставляет себя о таком думать. Не задумано как и то, что дверь открывается. — Даже если я ему это скажу, то, — он резко замолкает, когда видит Глеба на своей кровати. Он глаза округляет, телефон от уха убирает, по пути сбрасывая. И на руки парня смотрит. Первая мысль, что приходит Глебу в голову, начать оправдываться, как муж, застуканный с любовницей: "Это не то, что ты подумал". Как он рот открыл, чтобы хуйню сказать, так и закрыл, потому что Матвей молча вырвал из рук свой блокнот, развернулся и хлопнул за собой дверью. — Блять, — только и срывается, потому что никак иначе не прокомментируешь. Он падает на кровать, которая Матвеем пахнет безумно сильно, вдыхает запах с наслаждением. Никогда ещё Глеба не ловили на такой хуйне. У Матвея определённо живая фантазия и очень умелая рука, которая живо передаёт все нужные черты. После этой ситуации можно было убедиться сразу в нескольких вещах. Во-первых, Матвей не только языком хорошо работает, во-вторых, он явно игнорирует Глеба изо всех сил, скоро сбежит спать на коврик в коридоре, в-третьих, у Глеба сносит крышу. По закону круговорота хуйни в жизни: именно когда Матвей остыл, Глеб начал им гореть так, что реально у него, давнего импотента, скоро хуй встанет. Глеб цепляется за ощущения, которые испытывал тогда, на балконе. Он же чувствовал что-то ему блять никогда в своей жизни ещё так хорошо не было. Вспоминает, как Матвей кусал за ухом, запах сигарет и их вкус на губах, то, как у Глеба кровь под кожей бурлила — это всё кажется чертовки горячим и по идее возбуждающим. У Глеба кровью наливаются уши и внизу живота приятно тянет. Глеб плавится, как мартовский кот, когда думает о тех рисунках, как Матвей продумывал это до мельчайших деталей, как крутил в голове сотню раз и рисовал всё. А потом на него дрочил. Хочется думать, что дрочил, пока Глеб этого делать не мог. И не может. Только тяжесть сейчас во всем теле кричит о другом. Он глаза закрыть нормально не может, чтобы картинки не появлялись, которые увидел, которые сами дорисовываются. И это хочется по настоящему. И не важно сейчас, что Глеб на потолок смотрит удивленными глазами, чувствуя то, как по всему телу ползёт жар, как тогда на балконе. Только тогда казалось, что это от рук Матвея, а нифига. По-хорошему с его кровати нужно встать, но вместо этого он на живот переворачивается, в подушку утыкаясь. Крышу сносит знатно, что чувствовать этот запах хочется и жар. Желательно от касаний Матвея, а не от мурашек от мыслей о нём. Тут по-настоящему стукнуться можно, потому что такое в первый раз наедине с собой. Нет, дрочку в 11, когда в голове ничего толком нет, и, что правильно, а что плохо не сформировано, — не считаем. Это было в первый раз, это было не впечатляюще, поэтому нахуй. И сейчас отсюда нахуй свалить тоже надо, но вместо этого Глеб только чувствует то, чего раньше не было. Возбуждение. Физическое возбуждение. Эрекция. Стояк. Блять, на Матвея. На парня. Гетеросексуальностью не пахнет, но сейчас это кажется не важно, потому что хочется Матвея рядом всегда. Пусть шуточки над ухом говорит, пусть лезет, пусть обещание не держит, но рядом. Не в игноре. Глеб в себе силы находит встать. Лежать с тем, что у него сейчас твориться, на кровати Матвея — высшая степень идиотизма. Он до телефона доходит, на свою ложится снова на живот. Только в этот раз вздрагивает весь, когда бёдра касаются матраса. Лбом в телефон утыкается, тяжело дыша. Он не ради этого менял местоположение. Чат с Матвеем открывает, где последние сообщения просто прочитаны без всяких реакций и тем более ответов. Глеб извмни По телу проходит дрожь, когда вспоминает последний лист, а точно ли последний? Глеб красиво оченб Телефон в бок. Даже если он и запутался, как последний капризный ребёнок, то сейчас хочет знать. Желательно всё, но сил хватает только на то, чтобы бёдрами интуитивно толкнуться в постель, не подозревая о том, что с уст сорвётся всхлип. Глебу кажется, будто Матвеем пропахла вся комната и этот горячий запах вытеснял собою воздух, заставляя задыхаться. Он и без этого жадно хватал воздух, а теперь пытается вдвойне. Матвей ушёл и возвращаться не собирался, так что хотелось чувствовать его рядом хотя бы так. Хотелось бы конечно не так, а чтобы Глеб чужие руки на своем члене чувствовал, чтобы запах можно было вдыхать прямо с шеи. Шанс упущен. По крайней мере нужно что-то делать. Потому что у него встал, что противоречит его самодиагнозу импотенции. Не то чтобы он не знал, что делать, он пару минут назад пялился на рисунок, так точно описывающий его желания. Где так точно, со всех ракурсов будто, нарисован его хуй. И Матвей ведь не видел его ни разу, даже в самые смелые свои шаги, он не смотрел и не лапал. Тут Глебу интересно: почему же? Личное пространство? Но сейчас отсутствие этого личного пространства играет ему на руку. Он слишком много может вспомнить того, что хотел бы сейчас чувствовать на себе. И поцелуи с балконов, и горячий шёпот, и руки под футболкой. Всё хочется и даже больше. Глеб вздыхает громко, когда на спину ложится и понимает: это прекрасное дерьмо ему нравится. Слишком хорошо ощущается тяжесть, слишком приятные мысли и слишком неумелыми кажутся движения. Ну конечно, почему они будут умелые, если ни одного хуя не держал в руках нормально? Он вздрагивает, когда рукой от груди до штанов ведёт, глаза закрывая. Сразу же появляется Матвей. Тот который бешеной харизмой берёт. И эту руку он ведёт, улыбается ещё хитро, пальцы то поднимает, то отпускает. Будто его руки под футболку лезут, как недавно, только сейчас этого ждут и жаждут так, что во рту пересыхает. Нажимают на низ живота, отчего Глеб голову откидывает, губы кусая, а потом тихо шепча — Матвей. И не важно, что его здесь нет, для Глеба он есть, для Глеба он перед глазами маячит, рот открывает и к шее прикасается. Почти так же, как тогда на балконе. — Какой чувствительный, — Матвей в фантазии и говорит так же, как в жизни, что лицо краснеет, что горячо. Дышать трудно от своих же действий, особенно, когда руками вниз спускается, по резинки штанов ведя. Почему-то в голове, что Матвей долго мучить будет, не давая желаемого. И руки слушаются фантазию. Ещё маленько, ещё чуть-чуть. Но Матвей ведёт ладонями снова вверх, сжимая торс, оглаживая каждую линию и посылая сто и одну мурашку. А Глебу хочется, чтобы к члену прикоснулись, он чувствует, как трусы снова сырыми становятся. И он может это сделать. — Как же долго мечтал, чтобы тебя не только рисовать. Но псевдо-Матвей не делает этого, только ногтями сосок задевает, скручивает почти до боли, а потом языком прикасается сквозь футболку. Глеб вверх бёдрами толкается. — Пожалуйста, пожалуйста, — парень ладонью член сквозь штаны накрывает. — Матвей, — всхлип выходит сразу же как сжимает слегка на пробу. — Глеб, — он впервые по имени его называет, впервые таким голосом без ухмылки. А может так даже лучше. Рука сильнее сжимается. — Глеб, блять. Это просто, блять, не фантазия. Когда Глеб хотел настоящего Матвея рядом, он не имел в виду, что он оборвёт весь кайф на корню своим присутствием. Глеб откидывает голову назад и старается не смотреть. — Блять, это не то, что ты подумал. Я импотент, — Глеб почти собирается бить себя по губам, потому что сморозил тупость. Матвей бьёт словами, ему руки ни к чему. — Я вижу. Импотенты на меня еще не дрочили, — он, совершенно не стесняясь, садится рядом, ладонь кладёт на колено. К счастью, у Матвея всё еще размытые до невозможности границы, потому что он рукой ведёт выше, потому что заставляет Глеба вздрогнуть, когда бедра касается. — Какая чувствительность, — язвительно говорит Матвей. Глебу хочется стереть эту ухмылку с лица и язвительность с голоса, но он может только поддаваться Матвею, когда тот губами шеи касается. Глеб выгибается навстречу, стонет протяжное "Пожалуйста". Матвей растягивает и замедляет движения рук под футболкой и ухо опаляет словами. — Забавно. Сначала ты говоришь, что это ничего не значит, а теперь дрочишь на меня. Чего же ты хочешь? — Матвей снова кусает за ухом. Как же Глеб хочет его заткнуть. — Ты же видишь, — Глеб еле выдаёт что-то осмысленное, потому что Матвей пальцами сосок сжимает. — Я всё вижу, — гадко улыбается Матвей, — Я хочу, чтобы ты сказал. И тогда я сделаю, что ты хочешь. Нихуёвые такие заявочки, из-за которых Глеб оттолкнуть его хочет. Самому додрочить будет легче, чем говорить такую фигню. А Матвей ведь смотрит внимательно, через рот дыша. Хочется чтобы именно он касался, но какого фига сюда пришёл так не вовремя. Глеб бы сам сейчас всё узнал, посмотрел, сделал, а потом, может быть, и Матвею бы предложил. Хотя предложить — это громко сказано. Глеб бы просто подошёл ночью, когда Матвей придёт, и поцеловал. Скорее всего, потом было бы что-то типа сцены на балконе. Но сейчас сцена похлеще, потому что Глеб в глаза Матвея смотрит, чувствуя, как щёки краснеют, как пальцы чужие мурашки вызывают. Это ахуенно. Он рот открывает, совершенно случайно. И взгляд Матвея туда переключается. Возбужденный, жаркий, горячий, желаемый. Глеб от такого губы облизывает и челюсть сжимает. Матвей усмехается, а член у Глеба дёргается. — Сходи нахуй, — последние буквы протягиваются, потому что слишком жарко. Ногтями Матвей кожу царапает слегка, вниз спускаясь. Если уйдёт, то пусть. Неважно, что не хочется этого, у Глеба просто букв не хватит, чтобы сказать, что хочет. Он быстрее в шарик превратится красный и лопнет. — Как пожелаешь, — Матвей руки убирает, по обе стороны от головы ставит, а сам ногу через бедра Глеба перекидывать, садясь на пах. — Такое желание? Устроит? Блять. Глеб широко раскрытыми глазами смотрит, как Матвей по паху задницей своей ведёт медленно, руки рядом с головой, а лицо в десяти сантиметрах от собственного. Матвей целует. Он не сдерживается, когда от трения стонет в рот парня. Но целует не так, как раньше. Целует будто с нежностью, заботой и доверием. Будто боится, что Глеб сейчас его швырнёт на пол. Но нет. Глеб отвечает с желанием. Желание везде. Желание — это делать всё, что хочется. Он целует так, как никого и никогда (действительно почему?). Матвей сильнее чем до этого трется членом о член и ото рта отстраняется, чтобы на Глеба посмотреть, который вперёд тянется за новой дозой. От таких движений приятно, от таких движений дрожь. Неужели это так хорошо ощущается? Или это просто Матвей? — Ты всё ещё не сказал, что хочешь, — целует шею. — И вообще я возмущён, что ты трогаешь мои вещи, — целует ключицы. Целует так, что совместно с движениями снизу — комбо. — При этом не трогаешь меня, — руки от лица убирает, которые незаметно в волосах были, чтобы футболку снизу начать поднимать. Глеб сходит с ума. Это точная информация, потому что от движений сквозь ткань это ощущается слишком остро. Что будет без? Хотя какая разница, он кончает только от того, что чувствует горячее дыхание у себя на животе и руку на члене. — Ты всё ещё можешь удивлять, — Матвей взгляд поднимает на парня, который дышит через раз. Его это прям самого пиздец смутило. Первый оргазм с человеком, который был бы последний в списке кандидатов пару месяцев назад. Матвей с Глеба в сторону скатывается, пальцами по линии лица проводит. — Чтоб ещё раз я считал твой пьяный бред правдой. Импотенция, конечно, — Глеб не хочет слова складывать и смысл понимать. — Если бы не Анины бутылки на встрече в октябре, я бы давно тебя просто поцеловал, а не приставал с намёками. Бутылки, октябрь, пьяный бред? Глеб удивлён, как Матвей говорит так вдумчиво и уверенно, но сейчас он хочет принять именно эти слова за бред. Импотенция-то вроде как была. И не важно, что до этого момента. До момента завтрашнего утра в кровати рядом был и Матвей. Но теперь даже вещей его в комнате больше нет.