Исповедь творца

Грубая сила и злоба, казалось, были единственными инструментами, которые Хи Джун знал в своей непродолжительной и жестокой жизни. Он был продуктом грязных улиц, где выживал тот, кто сильнее, кто хитрее, кто готов идти по головам. В стенах "Эдема" его звериная сущность нашла свое продолжение, превратив его в хищника, живущего по своим законам, человека, которого должны бояться и ненавидеть. Но боялся и ненавидел он. Даже в этом ожесточенном сердце, за стеной цинизма и насилия, тлел крошечный уголек надежды – надежды на освобождение, на лучшую жизнь, на то, что однажды он сможет вырваться из этой клоаки. Что может подпитывать надежду в человеке, подобном Хи Джуну? Не высокие идеалы и не вера в добро. Его надежда подпитывалась инстинктом самосохранения, желанием не быть перемолотым жерновами этого адского места. Она проявлялась в мелких, незаметных жестах – в стремлении найти союзников, в попытках выгадать себе лишнюю пайку еды, в осторожном наблюдении за окружающими, в поисках слабины в системе "Эдема". Его надежда была прагматичной, жестокой, но оттого не менее ценной. Ну, тогда как долго она может сохраняться, эта живучая, звериная надежда? В "Эдем" время текло по-особенному, каждый день был и будет битвой за "выживание", и каждый новый удар судьбы испытывал эту надежду на прочность. Хи Джун был помехой, опасным элементом, который мог нарушить хрупкое равновесие власти в общежитии. И Мунчжо, и другие это прекрасно понимали. Он был бомбой замедленного действия, и рано или поздно она должна была взорваться, разрушив их планы. Но даже перед лицом неминуемой гибели, в глазах Хи Джуна, застывших в предсмертном ужасе, еще можно было увидеть искру отчаянной надежды. Надежды на то, что его смерть станет началом конца для этого проклятого места, надежды на то, что кто-то другой сможет выжить и вырваться на свободу. Надежды, которая, возможно, и есть самое ценное, что остается у человека, когда все остальное потеряно. С каждым днем в "Эдем" дышалось все тяжелее, воздух словно сгущался, пропитываясь страхом и предчувствием беды. В кошмарах к нему приходили они все – изуродованные лица постояльцев, с безумным блеском в глазах, садистские ухмылки близнецов, липкий страх от прикосновения к извращенному Нам Боку. Но главным кошмаром, самым ужасающим и невыносимым, оставался он – Со Мунчжо. Мужчина, что был воплощением ада, по мнению Хи Джуна. Его улыбка, такая мягкая и обманчивая, вселяла ужас, леденящий кровь. В глазах, за этой маской учтивости и доброжелательности, плескалось безумие, бездонная пропасть, готовая поглотить любого, кто осмелится взглянуть в нее. Мунчжо приходил во снах Хи Джуна, тихим шепотом заполняя его сознание ядовитыми словами, играя на его страхах, обещая избавление и тут же отнимая его. Он был кукловодом, а Хи Джун – марионеткой, дергающейся в агонии на невидимых нитях. Он наблюдал за Чону, парнем, что только заселился. Сначала с любопытством, потом с подозрением, и наконец со скрытым отчаянным пониманием. Чону был новым, сломленным, но все еще живым... В нем еще тлела искра человечности, и Хи Джун видел в нем шанс – шанс на спасение, шанс на бунт, шанс вырваться из этой проклятой клетки. Он должен был что-то сделать. Должен был предупредить Чону, открыть ему глаза на правду. Хи Джун несколько раз пытался подойти к нему, окликнуть, заговорить, но каждый раз, видя настороженные взгляды соседей, их угрожающие ухмылки и ледяную ауру, исходящую от Мунчжо, он просто закрывался в комнате, проклиная свою трусость. Именно эти отчаянные, неуклюжие попытки достучаться до Чону стали последней каплей терпения "адовцев", как их называл Хи Джун. Он стал слишком опасным, слишком непредсказуемым. Он стал угрозой их тщательно выстроенному миру тьмы. И они решили, что ему пора уйти. Навсегда.

***

Раскаленный воздух обжигал легкие, словно дышал огнем из преисподней. Веревки, сдавившие запястья до онемения, врезались в кожу, оставляя багровые следы. Пот стекал по вискам, щипля содранную бровь, но боль была лишь слабым отголоском того ужаса, что сковал его душу. Тело, привязанное к проклятому стулу, казалось чужим, онемевшим от бессилия. Ноздри заполнил тошнотворный запах: густая смесь свежей крови, просачивающейся сквозь рваные раны, и приторной гнили, въевшейся в каждый сантиметр этого зловонного места. Одежда теперь представляла собой грязное полотно, испещренное бурыми пятнами запекшейся крови. Лицо горело, пульсировало, словно живая маска боли. Вдруг, пространство перед глазами пронзил ослепительный свет. Единственная лампочка, мерцающая, как издевательский глаз, зажглась над головой, заставив Хи Джуна зажмуриться. Медленно, с трудом преодолевая боль в шее, он поднял голову. Четверо. Они стояли перед ним, как призраки его самых кошмарных снов. Их лица исказились в жутких, нечеловеческих ухмылках, от которых по спине пробежали мурашки. Госпожа Ом, лицо которой обычно было дружелюбным, сейчас сияла какой-то маниакальной радостью, сжимая в руках нечто, завернутое в грязную тряпку. Рядом с ней, словно три тени, застыли близнец, Нам Бок и Ки Хек. Они стояли плечом к плечу, выстроившись в ряд, словно прилежные статисты в этой зловещей постановке. Мужчина попытался пошевелить правой рукой, но резкая боль пронзила плечо, заставив его зажмуриться и издать тихий стон. И тут, словно по команде, раздался взрыв хохота. Справа, из темного чрева коридора, вылетел второй близнец. Его лицо исказилось в безумном, торжествующем крике. В руках Дык Чон сжимал еще один деревянный стул, который с грохотом водрузил перед Хи Джуном, отпрыгивая назад, как нашкодивший ребенок. — Ну что, Хи-и Джу-ун, — пропел Дык Чон слащавым, отвратительным голосом. — Начинается самое интересное! Как только Хи Джун собрался с силами, готовый порвать веревки, краем глаза он заметил движение в глубине коридора. Высокая тень медленно проплывала сквозь завесу тьмы, и с каждым шагом его надежда, как хрупкая свеча на ветру, начинала гаснуть. Наверное, именно в этот момент, рычажок, дающий отголоски в голове о возможном спасении, сломался. Мунчжо вошел в помещение. В каждом его движении чувствовалась надменность, смешанная с брезгливостью, словно он вошел в свинарник, а не в место, где сейчас решалась чья-то судьба. Эта дьявольская смесь спокойствия и отвращения была его фирменным знаком. Хи Джун смотрел в пол, но даже так ощущал прожигающий взгляд на своем затылке этого сумасшедшего. Мунчжо бесцеремонно развернул второй стул, грубо отодвинув его ногой, и уселся спинкой к Хи Джуну, опершись руками на шершавое дерево. Склонив голову набок, он изучал пленника, словно редкое насекомое, пойманное в банку. Наконец, их взгляды встретились. В глазах Хи Джуна пылала ненависть, но Мунчжо лишь ответил ему холодной, оценивающей улыбкой. — И что же мы будем с вами делать? — промурлыкал он, словно лаская кошку, и чуть наклонился вперед, приближая свое лицо к лицу связанного мужчины. В его голосе звучала притворная нежность, делавшая ситуацию еще более отвратительной. На лице Мунчжо появилось выражение показного недоумения, словно он действительно не знал ответа на этот вопрос. Хи Джун молчал. Он не собирался давать Мунчжо ни малейшего удовлетворения. Его взгляд, полный ярости и презрения, был единственным ответом. Мунчжо выпрямился, и в его голосе появилась притворная печаль. — Не знаете? — приподнял он бровь, делая вид, что удивлен его молчанию. — Я удивлен вашему… рвению. Как отчаянно вы хотели вовлечь нашего дорогого 303-го… и в итоге сами угодили в ловушку. Печально, не правда ли? Он медленно обернулся к стоящим сзади соседям, его взгляд скользнул по каждому лицу, словно выискивая признаки сочувствия. Госпожа Ом, близнецы, Нам Бок и Ки Хек - все они смотрели на Хи Джуна с холодным любопытством, как будто наблюдали за представлением в зоопарке. — Кому-нибудь здесь печально? — спросил Мунчжо с насмешливым блеском в глазах. В ответ – тишина. Лишь тяжелое, сбившееся дыхание раненого бандита нарушало зловещую тишину. — Никому? — протянул Мунчжо, с деланным разочарованием. — Как жаль. Что же, тогда… — он снова повернулся к Хи Джуну, и его лицо исказилось в зловещей улыбке. — Думаю, нам придется придумать что-нибудь… более интересное. Мунчжо плавно поднялся, несильно оттолкнув стул ногой. Скрип дерева резанул по натянутым нервам, словно предупреждение. Не спеша, он обошел стул с Хи Джуном, оказываясь у него за спиной. В помещение повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием лампы сверху. — Ведь этого можно было избежать, не так ли? — начал Мунчжо, и его голос, тихий и ровный, звучал намного страшнее крика. Его взгляд блуждал по грязному полу, словно выискивая там ответы. Голова медленно качалась из стороны в сторону, как у змеи, готовящейся к броску. — Но вы меня не послушали. Вы решили, что умнее всех… начали портить картину. Мою картину. А я, знаете ли, терпеть не могу, когда кто-то портит мои произведения искусства. Он положил руки на спинку стула, не касаясь Хи Джуна. Казалось, он брезговал прикосновением, словно тот был покрыт грязью и гноем. Нам Бок хмыкнул, держа руки за спиной, а Ки Хек медленно потирал руки, предвкушая зрелище. Госпожа Ом, как всегда, оставалась непроницаемой, но в ее глазах мелькнул слабый огонек интереса. — Вы… — прохрипел Хи Джун. Голос сорвался, словно он не говорил уже несколько дней. Его губы, слипшиеся от засохшей крови, резко разлепились. Он поднял голову, бросая вызов своим мучителям. — Вы все… просто отбитые на голову… вам гореть в аду! Он говорил это, глядя прямо в лица окружающих. В его голосе не было страха, лишь презрение и ненависть. Казалось, эти слова не произвели на них никакого впечатления. Наоборот, они словно подпитывались его ненавистью, наслаждаясь его агонией. Мунчжо наклонился, его дыхание коснулось уха Хи Джуна. — Мы уже в нем, — прошептал он. Хи Джун вздрогнул. В этих словах было больше правды, чем он хотел признать. Это место и было адом, и они, его мучители, были его демонами. Отчаяние... Нет, это было больше, чем отчаяние. Это была тяжелая, удушающая волна безысходности, захлестнувшая Хи Джуна с головой. Он боролся, цепляясь за остатки надежды, но тьма сгущалась, поглощая его разум. Мунчжо, словно паук, играющий со своей жертвой, постучал пальцами по спинке стула. Ритмичный звук отдавался в ушах, словно похоронный марш. Затем он выпрямился, и Хи Джун почувствовал, как холодный воздух коснулся его затылка. — Ты только не переживай, — вдруг пропел голос Бок Сун, приближающейся к нему. Она наклонилась, и ее лицо, обрамленное темными пышными волосами, расплылось в приторной улыбке. — Это будет совсем не больно... Но в ее голосе не было той леденящей душу угрозы, которую он ожидал. Его внимание было приковано к Мунчжо, застывшему в тишине за его спиной. Это молчание было самым страшным. Это была словно буря, затаившаяся перед ударом. Со Мунчжо, на деле, не жаловал грубые методы. Он считал насилие искусством, требующим точности и изящества. В его понимании, грубая сила была признаком слабости, а истинная власть заключалась в умении манипулировать и контролировать. Он приблизился к Хи Джуну, его движения были плавными и грациозными. Никакого гнева, никакой ненависти – лишь холодная, отстраненная концентрация. — Знаете, Хи Джун, — тихо начал Мунчжо, и его голос звучал почти ласково. — Я всегда ценил в людях упорство. Жаль, что вы направили его не в то русло. Вы могли бы добиться многого, если бы разделяли мои взгляды. Его рука скользнула к шее Хи Джуна. Но он не стал сжимать трахею, вызывая удушье. Это было бы слишком просто, слишком вульгарно. Вместо этого его пальцы нащупали сонные артерии, пролегающие по бокам шеи, и блуждающий нерв, который проходит между ними. — Расслабьтесь, — прошептал Мунчжо, и в его голосе прозвучала ледяная уверенность. Он слегка наклонил голову, словно прислушиваясь к внутренним ритмам тела Хи Джуна. Искал идеальный момент, когда его вмешательство будет наиболее эффективным и наименее заметным. Затем, без какого-либо предупреждения, кончиками пальцев, он надавил на сонные артерии, перекрывая приток крови к мозгу. Одновременно с этим, он слегка сдавил блуждающий нерв, стимулируя его и вызывая резкое замедление сердечного ритма. Это был своего рода "нейрогенный шок", кратковременное нарушение работы нервной системы, приводящее к потере сознания. Хи Джун попытался вырваться, дернуться, но тело словно налилось свинцом, не слушаясь его воли. Эффект был мгновенным. Перед глазами вспыхнули яркие пятна, мир начал вращаться. Он почувствовал, как ноги подкашиваются, а сознание ускользает, словно песок сквозь пальцы. В ушах раздался приглушенный звон, словно он погружался под воду. Мунчжо не проронил ни звука. Он просто скользнул большими пальцами по шее Хи Джуна, словно оценивая качество материала, а затем медленно отстранился, внимательно заглядывая ему в лицо. Он наблюдал, как зрачки жертвы медленно расширяются, поглощая остатки света, как кожа бледнеет, теряя свой оттенок, словно холст, подготовленный для нового полотна. В его глазах не было ни триумфа, ни сожаления – лишь холодное, отстраненное любопытство. Он просто наблюдал за угасанием жизни. Затем выпрямился, отряхнул руки, словно стряхивая с них невидимую пыль. Его лицо оставалось бесстрастным, словно ничего особенного не произошло. Будто он только что выпил чашку чая, а не лишил человека сознания, перед этим помучив. И затем он улыбнулся. Не широкой, радостной улыбкой, а легкой, едва заметной усмешкой, которая выдавала его внутреннее удовлетворение. — Теперь прошу, — произнес он равнодушным тоном, указывая рукой на бессознательное тело Хи Джуна. Его взгляд скользнул по лицам окружающих, но он словно не видел их. Он уже медленно терял интерес к происходящему. И, не сказав ни слова, развернулся и направился к выходу. Он уходил, оставляя бессознательное тело Хи Джуна на растерзание тем, чьи методы, кажется, были гораздо более грубыми и жестокими. У самого выхода он остановился на мгновение, обернувшись через плечо. — Не переусердствуйте, — сказал он тихим голосом, и в его глазах мелькнула едва заметная искра. —Мне он еще может пригодиться. И затем он исчез в темноте коридора, оставив в комнате лишь тяжелую тишину и предчувствие надвигающейся беды.

***

Невыносимый жар сдавливал тело, словно в раскаленной печи. Даже под тонким, изношенным одеялом кожа горела, покрываясь липким потом. Чону ворочался, беспокойно мотая головой по подушке, пытаясь сбросить с себя это тягостное ощущение, но тщетно. Не получалось. Сон, такой желанный и необходимый, ускользал, оставляя после себя лишь разбитость и раздражение. С тяжелым вздохом он медленно поднялся, оглядывая окутанную тьмой комнату. Единственный источник света – маленькое окошко под потолком – зияло черной пустотой. Ночь… Отлично… Еще ночь… Парень, с трудом разлепляя веки, сполз с кровати, вытирая влажные ладони о грубую простынь. Футболка, словно вторая кожа, прилипла к телу, вызывая неприятное, липкое ощущение. Он встал, машинально массируя затекшее плечо, и потянулся к ручке двери. Но замер на полпути. Внезапно, что-то заставило его обернуться. Не логическая мысль, не осознанное решение, а инстинкт пронзил его сознание. Его тело, словно повинуясь невидимой команде, само развернулось, заставляя его вглядываться в окружающую темноту. Темнота. Густая, непроницаемая, давящая. Никого. Ни звука, ни движения, ни единого признака присутствия кого-либо еще. Нахмурившись, Чону осторожно открыл дверь и выглянул наружу. Сердце бешено колотилось в груди, словно птица, бьющаяся в клетке. Неужели все спят? Наконец-то… — с облегчением подумал он. Но облегчение было мимолетным, неуверенным. Что-то подсказывало ему, что эта тишина – обманчива. Он осторожно перешагнул порог и вышел в коридор, стараясь не шуметь. Закрыв за собой дверь, он почувствовал, как легкий ветерок коснулся его разгоряченного лица. Стало немного прохладнее, но и темнее. Вокруг царила кромешная тьма. Чону начал медленно поворачивать голову из стороны в сторону, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в этой непроглядной мгле. С тихим выдохом Чону двинулся вперед, в сторону душевой комнаты. Ему отчаянно хотелось смыть с себя липкий пот и хоть немного охладиться. Может быть, тогда ему удастся пережить мучительный жар в комнате и, наконец, уснуть. Он медленно шагал по коридору, шаркая изношенными тапочками. Рука залезла под футболку, машинально почесывая живот. Каждый шаг отдавался гулким эхом в зловещей тишине, усиливая чувство тревоги. Он уже почти завернул за угол к душевой, как вдруг заметил смутный силуэт в глубине кухни. Затаив дыхание, Чону осторожно выглянул, цепляясь рукой за шершавый дверной косяк. В полумраке он увидел фигуру, стоящую к нему спиной. Незнакомец был высоким и худощавым, его плечи сутулились, словно под бременем тяжкой ноши. Бок Сун? Нет… ее я бы узнал из тысячи… Может, этот извращенец? — пронеслось в голове, вызывая неприятную дрожь. Чону, мечтая лишь об одном – остаться незамеченным, – как можно тише прижался к стене. Сердце бешено колотилось в груди, готовое выпрыгнуть наружу. Он осторожно выглянул из-за угла, и в этот момент все его опасения моментально стали опровергнуты. Прямо на него, словно хищник, выскочивший из засады, несся Мунчжо. Его лицо, искаженное безумной гримасой. В глазах, горящих нездоровым огнем, плясало безумие. В руках он сжимал нечто, что не позволяло разглядеть в темноте.

***

Чону резко вскочил, словно от удара током. Его рука машинально легла к сердцу, судорожно сжимая влажную от пота футболку. Локоть второй руки инстинктивно поднялся, защищая лицо, и Чону откинул голову назад, хватая воздух, как выброшенная на берег рыба. Было уже светло. Слабые лучи солнца пробивались сквозь грязное окошко, рассеивая тьму и обнажая убогую обстановку комнаты. Он медленно привстал, оглядывая знакомые стены, и затем опустил голову к коленям, словно пытаясь спрятаться от нахлынувших воспоминаний. Господи… Это был всего лишь сон? Черт возьми, какого черта мне вообще начали сниться подобные… сны? — с отчаянием подумал он, пытаясь убедить себя в том, что пережитый ужас был лишь плодом его больного воображения. Чону, шатаясь, слез с кровати. Его плечи то судорожно поднимались, то опускались, словно он пытался сбросить с себя невидимое бремя. Руки, почему-то необъяснимо дрожали. Он потряс ими, пытаясь унять мелкую дрожь. Затем потряс головой, словно так можно было избавиться от навязчивых мыслей о недавнем кошмаре. Глаза, словно безумные, начали бегать по комнате, выискивая что-то, чего не должно было быть. И они нашли. Несостыковки, мелкие, но отчетливые, резали глаз, как занозы. На полу валялись разбросанные вещи, которые он вчера аккуратно сложил в чемодан. В углу письменного стола, словно забытая улика, лежала скомканная бумажка, которую он вечером оставил на столе. И, наконец, на спинке стула небрежно валялась футболка, которую Чону даже не доставал из чемодана. Это я начинаю забывать, что делаю, или кто-то из этих чокнутых и вправду заходит в мою комнату, пока я сплю? — эта мысль пронзила его сознание, как ледяной кинжал. Страх, еще не успевший отступить после кошмара, вспыхнул с новой силой. Он почувствовал себя беззащитным и уязвимым, словно его сознание, его личное пространство были осквернены чужим вторжением. Руки невольно сжались в кулачки, костяшки побелели. Мысль о том, что в его комнату кто-то проникает, была не просто неприятной, она пугала, раздражала и, если говорить прямо, сносила крышу. Ну… может быть, и я сам… Просто забываю, что делаю… Неужели придется теперь записывать каждый свой шаг, словно какой-то псих? — с отвращением подумал Чону, пытаясь найти рациональное объяснение происходящему. Чону раздраженно схватил полотенце и закинул его на плечо. Он поспешно вышел из комнаты, стараясь не думать о том, что его ждет впереди. Коридор был пуст, но из кухни доносился даже приятный запах жареного мяса и свежего хлеба. Чону, на ходу поправив сползающий тапочек на левой ноге, уже хотел двинуться в сторону душевой, как вдруг заметил открытую дверь в 301-ю комнату. Странно… Этот бандюга обычно запирается на пять замков… — подумал Чону, и любопытство, словно назойливая муха, начало одолевать его. Забыв о душе и жажде прохлады, он осторожно подошел к комнате и тихонько заглянул внутрь. Комната пустовала. Некоторые вещи были разбросаны, кровать не заправлена. Может быть, вышел? Но он бы точно закрыл дверь… Чону нахмурился, чувствуя, как нарастает тревога. Он оглядел коридор, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает. Пожалуй, спрошу у госпожи Ом… Она наверняка знает, где он… Чону уже было развернулся, чтобы двинуться в сторону комнаты Бок Сун, как вдруг заметил еще одну открытую дверь. Да что, черт возьми, здесь происходит? Он решительно направился к этой комнате, и замер на пороге, словно наткнулся на невидимую стену. В комнате, спиной к нему, сидел тот самый чудак – Нам Бок. Ну, этот, как обычно, в своем репертуаре… — с отвращением подумал Чону, собираясь хмыкнуть и уйти. Но вдруг взгляд зацепился за предмет, лежащий на кровати соседа. Знакомая вещь. Голубая футболка. Его голубая футболка. Рот невольно приоткрылся от изумления, брови нахмурились в гневной гримасе. Чону, не в силах сдержать ярость, решительно вошел в комнату Нам Бока и грубо схватил футболку с кровати. Ткань затрещала под его дрожащими пальцами. — Какого черта?! — крикнул он, сжимая в руках свою, свою футболку. Чону выскочил за порог комнаты и злобно уставился на Нам Бока. Тот медленно поднялся со стула и посмотрел на него с каким-то странным, отстраненным равнодушием. — Ты, гребаный извращенец, откуда у тебя моя футболка?! Чону чувствовал, как его терпение лопается, как перетянутая струна. Он переходил на крик, теряя над собой контроль. Нам Бок молчал. Его взгляд, пустой и невыразительный, скользил по лицу Чону, словно сканируя его. Как же, черт возьми, хочется врезать ему по этой наглой роже… — с яростью подумал Чону, сжимая кулаки до хруста. Он уже собирался снова наброситься на молчаливого соседа с гневными обвинениями, как вдруг услышал спокойный, но властный голос госпожи Ом. — Чего разорался с утра пораньше, голубчик? — она неспешно приближалась к нему, внимательно рассматривая его побагровевшее лицо и подергивающийся кончик носа. — Что не поделили? Неужели утренний сон нарушили? — Этот маньяк украл мою футболку! — резко повернулся к ней Чону, указывая на голубую тряпку в своих руках. — Это вообще законно? — Ну же, тише ты… — она нежно улыбнулась, бросая мимолетный взгляд на Нам Бока. — Не стоит так горячиться… Может быть, ты ошибся? Кто знает, вдруг у вас с ним одинаковые футболки? Всякое бывает. — Что за бред? – перебил ее Чону, чувствуя, как внутри него нарастает возмущение. — Это моя футболка! Я уверен! Она что, его защищает? — эта мысль пронзила его сознание, словно удар молнии. — Проверь. Не нужно клеветать людей, пока не найдешь доказательства, голубчик. Нехорошо обвинять без причины, — продолжала спокойно говорить женщина, сохраняя свою невозмутимость, несмотря на ярость Чону. — Пока что это всего лишь слова против слов. Она подошла ближе, и Чону почувствовал слабый аромат ее духов. Она положила свою руку ему на плечо. – Идем, убедимся. — прошептала она. Чону вдруг выпрямился, словно озаренный внезапной идеей. И правда! Он сейчас докажет этим двоим свою правоту, и тогда сможет предъявить Нам Боку свои претензии в полной мере. Он самодовольно усмехнулся, резко развернулся и, словно молния, метнулся к своей комнате, рывком открывая дверь. Чону упал на колени, подтащил к себе чемодан и, расстегнув молнию, начал судорожно рыться в вещах, выбрасывая их на пол в беспорядочной куче. Нам Бок и Бок Сун, словно два призрака, уже стояли в дверном проеме, молча наблюдая за разворачивающейся сценой. Руки парня метались от одной вещи к другой, отбрасывая их в сторону. Но вдруг замерли, нащупав мягкую ткань под джинсами. Голубую футболку. Черт… Нет, не может быть! Я был уверен, что это моя футболка… — с ужасом подумал он, чувствуя, как уверенность тает, словно дым. Дыхание участилось, а пот выступил на лбу. Он провел пальцами по ткани, словно пытаясь убедиться в том, что его зрение не обманывает. Плечи предательски опустились, выдавая его поражение. — Нашел? — раздался тихий, но отчетливый голос Бок Сун. — Красавчик, всегда проверяй факты, прежде чем набрасываться на людей. А то получается некрасиво. — в ее голосе не было явного упрека, но он звучал довольно твердо. Чону поднял взгляд, встретившись с глазами Нам Бока. Тот, как и прежде, равнодушно хмыкнул и, не сказав ни слова, исчез из дверного проема. Парень опустил взгляд, громко выдыхая. Чувство стыда и унижения жгло щеки. — Не расстраивайся. Просто извинись, и всё будет хорошо. Не стоит держать зла, — сказала она, уже собираясь уходить, как вдруг Чону резко вскочил, отбрасывая проклятую футболку в сторону. Он перешагнул через раскрытый чемодан и встал прямо перед Бок Сун. — А… Где жилец из 301-ой комнаты? Вы не знаете? — спросил он, внезапно меняя тему разговора. Кажется, его уже не волновала недавняя унизительная ситуация. Лицо Бок Сун изменилось. Улыбка исчезла, уступив место озабоченности. Она вздохнула, избегая его взгляда. — Съехал, — сказала она. — Вчера ночью собрал вещи и уехал. Теперь.. здесь остались только хорошие люди. Свои, так сказать! — женщина широко улыбнулась, и поспешно развернулась, словно убегая от дальнейшего разговора. — А… ну-ну, — тихо пробормотал Чону, смотря ей вслед и обернулся на бардак, который он только что устроил. Сомнительно… Он же говорил, что уедет только через недели две… Почему же он так внезапно сорвался? Поджав губы, парень погрузился в раздумья, пытаясь сложить все кусочки головоломки воедино. Но о какой головоломке может быть речь, когда ты опаздываешь на работу? Чону, внезапно вспомнив о работе, встрепенулся и сорвался с места, побежал в душевую, захлопнув за собой дверь в комнату. С какой-то нечеловеческой скоростью Чону чистил зубы, одновременно балансируя под обжигающими струями душа. Вода, казалось, смывала не только пот и грязь, но и остатки ночного и утреннего кошмара. Закончив с водными процедурами, он натянул на себя чистую, свежую одежду и, облегченно выдохнув, вышел из душевой комнаты. Еще потирая полотенцем мокрую шею и растрепанные волосы, он направлялся к своей комнате, чтобы закончить сборы на работу, как вдруг заметил на кухне непривычно большое скопление людей. Его рука, чесавшая ухо, невольно опустилась. Все соседи, словно по какому-то тайному знаку, собрались на кухне. Бок Сун, Нам Бок, Дык Чон, Дык Су и Ки Хек – все они были там, о чем-то оживленно переговариваясь, словно плели сложную паутину интриг. Мой кошмар наяву… — с ужасом подумал Чону, чувствуя, как тревога снова наполняет его. — У вас… утренние сборы? — выдавил он из себя, привлекая всеобщее внимание. Его бровь выгнулась в изумлении, словно он не мог поверить своим глазам. Вся эта картина была настолько нелепой и противоестественной, что казалась дурным сном. Бок Сун, заметив его первой, расплылась в широкой, неестественной улыбке. — Мы решили устроить ужин. Сплотиться же нужно. Мы теперь как одна большая семья! — она поставила огромную кастрюлю на столешницу и оглядела собравшихся. — Можешь и девочку свою позвать. Познакомимся все, будем одной дружной коммуной! Нам же еще долго жить вместе, так сказать! — в ее голосе слышались нотки настойчивости, и, возможно, что-то еще, что Чону не мог разобрать. Какая-то скрытая угроза, что заставила его внутренне напрячься. Сердце Чону пропустило удар. Ужин? Сплотиться? Коммуна? Он никогда не был любителем подобного, предпочитая уединенный кокон, наполненный лишь тишиной и звуками любимой музыки. Сама мысль о совместном ужине с этими… этими людьми вызывала у него легкую тошноту. Точно кошмар наяву, — повторил он про себя, ощущая, как его ладони покрываются липким потом. Он невольно сделал шаг назад, словно отползая от опасности. — Э-э… спасибо за приглашение, но такое не по мне.. да и я работаю допоздна, — пробормотал он, стараясь не смотреть никому в глаза. — И вообще, Джиын… у нее свои планы. Вранье звучало жалко и неубедительно, но он надеялся, что этого будет достаточно, чтобы избежать нежелательного сближения. Бок Сун прищурилась, и ее улыбка стала еще более неестественной, напоминающей оскал. Чону уже мысленно строил планы побега, обдумывая правдоподобные отговорки и даже прикидывая, сколько времени потребуется, чтобы собрать вещи первой необходимости и слинять в ближайший мотель, как вдруг заметил Мунчжо, неторопливо шествующего по коридору в сторону кухни. Встретившись взглядом с этим мужчиной, Чону почувствовал, как сердце невольно забилось быстрее. Мунчжо, словно не замечая напряжения в воздухе, проплыл мимо Чону и, облокотившись о дверной косяк, окинул собравшихся долгим, оценивающим взглядом. На его лице играла легкая, почти незаметная, но от этого еще более завораживающая улыбка. — Обсуждаете что-то интересное? — поинтересовался он, обводя взглядом присутствующих. Его голос был мягким, бархатистым, но в нём чувствовалась стальная нотка, от которой у Чону пробежали мурашки по коже. Бок Сун, словно ждала этого момента, тут же вклинилась в разговор, её голос сочился елейным притворством. — Вот, решили устроить ужин, познакомиться поближе! А наш 303-й все ломается, никак не хочет разделить с нами радость! — она бросила на Чону лукавый взгляд, от которого у того поджались губы. Он поднял на Мунчжо взгляд, полный одновременно вины и отчаяния? С чего вдруг? Мунчжо перевел взгляд на Чону, и в его глазах мелькнуло что-то такое, что заставило пропустить неприятный укол. Это был взгляд, полный чего-то неопределимого. Понимания? Одобрения? Презрения? Или... любопытства? — Ужин - это прекрасная идея, разве нет? Вы так не считаете? — произнес Мунчжо, слегка склонив голову и кинув на Чону короткий, но многозначительный взгляд. — Хороший способ наладить отношения, почувствовать себя частью…семьи. Взгляд Мунчжо, словно гипнотический, затягивал в себя, и Чону почувствовал, как под его давлением рушится его сопротивление, как тает последний рубеж защиты. Черт, когда же я научусь говорить "нет"? — вздохнул Чону про себя, прикрывая глаза на мгновение. — Ладно, может быть, если я там буду не один, будет не так страшно. И, может быть, это действительно шанс узнать, что происходит в этом общежитии. — Ну… если недолго… — неуверенно пробормотал он, стараясь не смотреть Мунчжо в глаза. Голос звучал нерешительно, словно он сам не верил своим словам. Он чувствовал, что соглашается на что-то, чего на самом деле не хочет, но не мог остановить себя. Внутри поднималась волна раздражения и бессилия. Бок Сун радостно захлопала в ладоши. — Вот и отлично! Я так рада! Приводи свою девочку, 303-й! Будет весело! Чону словно оглушило. Шептание близнецов, приглушенные слова Ги Хека – всё это потонуло в звенящей тишине, в которой остался только он и Мунчжо, его завораживающая улыбка, обещающая одновременно и рай, и ад. — Прекрасно. Будем ждать вас вечером, — вдруг сказал мужчина, и его слова прозвучали как приговор. Чону, словно марионетка, дернулся в слабой, неуверенной улыбке, сам до конца не осознавая, что только что сделал. Он продал себя в рабство этому странному, пугающему ужину, этой нелепой попытке сплочения. Вокруг начали рассеиваться призраки утренней сходки. Бок Сун, довольно мурлыча, направилась к себе, Нам Бок, по-прежнему бормоча что-то неразборчивое, скрылся в коридоре. Близнецы, словно тени, растворились в дверном проеме. Чону уже не следил за ними. Он был как парализованный, брел к кухонному столу, словно в трансе, смотря в пол и пытаясь осмыслить произошедшее. Когда кухня опустела, Чону, как во сне, взял стакан с водой. Другой рукой он сжал полотенце на шее, словно это была его единственная опора. — Что вам снилось? — вдруг прозвучал тихий, мелодичный голос где-то слева. Чону тут же выпрямился, выныривая из пучины своих мыслей, словно его окатили ледяной водой. Он резко обернулся и увидел Мунчжо, невозмутимо стоящего у столешницы, его силуэт четко выделялся на фоне тусклого кухонного света. В его руке красовалась белая кружка, от которой поднимался тонкий струйка пара. Черт, он что, специально задает такие вопросы? — промелькнула у Чону мысль, сразу давая вспомнить сон. Его охватила волна раздражения и неловкости. — Почему вы спрашиваете? — настороженно произнес Чону, стараясь скрыть волнение. Мунчжо слегка склонил голову и усмехнулся, глядя на Чону поверх ободка кружки. — О, прошу прощения, но… вас было слышно. Кошмар, наверное? В его голосе звучала еле уловимая насмешка, в глазах плясали искорки любопытства. Чону отвел взгляд, чувствуя, как краска приливает к его щекам. Он не хотел делиться своими кошмарами, особенно с тем, кто сыграл в них главную роль. Наверное, просто переутомился. Мысли смешались, и мозг выдал сумбурную картину? — Просто дурной сон, — буркнул он, делая глоток воды. Вода казалась безвкусной и пресной. Мунчжо продолжал смотреть на него, не отрывая взгляда. — Кошмары могут быть очень…поучительными, — произнес он задумчиво. Усмешка Чону на слова соседа вышла натянутой и нервной. Он поставил стакан на столешницу с тихим стуком, ощущая, как ладони становятся липкими от пота. Опершись руками о холодную поверхность, он попытался сохранить видимость спокойствия, хотя внутри все бушевало. — Поверьте, мой кошмар не настолько глубокий и интересный, как вам могло показаться, — парировал он, стараясь придать своему голосу оттенок безразличия. — Просто… переутомление. С кем не бывает? Он выпрямился, крепче сжимая руками концы полотенца на шее, будто это было его спасательным кругом. — Я пойду, работа, все-таки. Не могу позволить себе опоздать, — сказал он, разворачиваясь к выходу. — Конечно, — спокойно произнес Мунчжо, делая небольшой глоток из своей кружки. Его взгляд не покидал Чону, проникая под кожу, заставляя чувствовать себя уязвимым и незащищенным. — Хорошего дня. И… до вечера. Последняя фраза прозвучала как напоминание о неминуемом, как тихий звон колокольчика, предвещающий бурю. Чону промолчал, лишь кивнув в ответ. Он быстрым шагом покинул кухню, оставив Мунчжо одного. Сердце бешено колотилось, а в голове звучал навязчивый вопрос: "Во что я ввязался?"