Исповедь творца

Часы отсчитывали минуты до спасительного обеденного перерыва, но для Чону время словно застыло в вязкой патоке раздражения. Под ухом, словно назойливый комар, жужжал ворчливый голос Бён Мина, отравляя и без того скверное настроение. Рука Чону, словно парализованная, послушно тыкалась мышкой по папкам, названия которых он едва ли различал. Все его внимание было сосредоточено на том, чтобы не сорваться, не выпустить наружу клубок злости, который с каждой секундой разрастался в его груди. Внутренние щеки были искусаны до боли, словно он пытался заглушить гнев физической болью. — Н-да… Тяжелый случай… Ты хоть понимаешь, куда именно ты тыкаешь? Ты сейчас все удалишь! — голос Бён Мина становился все громче, все ядовитее. И вот, последняя капля. Бён Мин, этот чертов самодовольный придурок, посмел дотронуться. Его толстый палец ткнул Чону в плечо, да так сильно, что тот едва не потерял равновесие на стуле. Не прикосновение, а скорее пометка территории. Что-то сломалось внутри. Чону замер, уставившись в какую-то точку на стене. В голове – гул, желание наконец избавиться от этой помехи, что с утра портила настроение. И он встал. Но в глазах потемнело, Чону увидел… другое. Как в киноплёнке, раз и другой кадр. Перед глазами было окровавленное тело Бён Мина, неестественно вывернутое на полу. Нога еще дергалась в предсмертной агонии, но жизнь покидала его с каждой секундой. Чону резко отшатнулся назад. Сердце колотилось в груди. Он почувствовал, как спиной упирается в край стола, и ощутил, как что-то липкое и холодное стекает по рукам. Кровь. Он поднял руки, на них алые ручьи медленно стекали на пол, образуя зловещую лужу. Чужая кровь. В глазах застыл ужас, смешанный с… чем-то еще. Неужели он это сделал?

***

Для Чону сны всегда были чем-то эфемерным, ускользающим. Он редко запоминал их, память намеренно отбрасывала эту бесполезную шелуху, оставляя лишь пустоту. Но теперь, с переездом в "Эдем", сны превратились в навязчивых, непрошеных гостей, вторгающихся в его сознание с настойчивостью кредиторов. Это уже не были обычные сновидения, с их причудливой логикой и безобидными абсурдностями. Нет, это были кошмары, пропитанные липким, животным страхом. Кошмары, после которых ладони покрывались липким потом, колени дрожали, а в горле застревал ком невысказанной тревоги. Кошмары, оставляющие после себя стойкий привкус опасности, словно он только что избежал смертельной ловушки. И каждый раз – новый сценарий, новый источник ужаса. То это были пугающие взгляды соседей, прожигающие его насквозь, словно лазерные лучи. Взгляды, от которых леденела кровь в жилах, и простое желание выйти из комнаты превращалось в пытку. То это были психоделические зарисовки, бессмысленные и пугающие одновременно. Бесконечные коридоры заброшенного общежития, лишенные света и надежды. Шаги, эхом отдающиеся в пустоте, словно за ним кто-то гнался. Темные углы, скрывающие нечто зловещее, нечто, от чего хотелось бежать без оглядки. Мрак. Всепоглощающий, давящий, удушающий мрак. Чону ворочался в постели, пытаясь избавиться от этих навязчивых образов. Сон не приносил облегчения, а лишь подбрасывал дрова в костер его тревоги. Он вставал, ходил по комнате, пытаясь унять дрожь в коленях. В голову назойливо лезла ситуация с футболкой. Кто это сделал? Зачем? И главное, чего именно добивается этот "кто-то"? От одной только мысли об этом его охватывало отвращение. Будто кто-то вымазал его грязью, осквернил что-то личное, сокровенное. Он ложился на бок, закрывая глаза, надеясь, что сон, наконец, принесет ему избавление. Но мрак не отступал. Он лишь ждал, когда Чону окончательно потеряет бдительность, чтобы обрушить на него новую порцию кошмаров. Сон пришел лишь под утро, тяжелый и беспокойный. И Чону знал, что, проснувшись, он не почувствует облегчения. Лишь усталость и нарастающее чувство безысходности. Звон телефона ворвался в его сознание, нарушая хрупкое равновесие сна. Первое, что он почувствовал – давящую усталость. Рука на автомате потянулась к источнику раздражения, не глядя приняла вызов и бессильно упала обратно на подушку. Он тыкнул в экран, выключая будильник. Чону оперся рукой о кровать, веки напрочь не желают открываться до конца. Два, может, три часа украденного у кошмаров сна. Хватило ли этого, чтобы смыть липкий страх, въевшийся под кожу? Нет. Только под утро сдавило меньше – перестало казаться, что вот-вот ворвутся, чтобы отнять последнее – не деньги, не вещи, а нечто гораздо более ценное, что даже сложно облечь в слова. Жизнь? Душа? Или просто надежду на то, что завтрашний день будет чуть менее серым, чем сегодняшний. Ключ противно скрипнул в замке. Трижды проверить – навязчивая идея, но от этого было спокойно внутри. Полотенце небрежно перекинуто через плечо, в руке скомканная, но чистая одежда. Кухня манит запахом… чая? Да, того самого чая. Он все еще помнит его вкус. И даже хочет ощутить его вновь. Перейдя порог кухни, в глаза врезались две фигуры: Мунчжо и Дык Чон, склонившиеся над столешницей, что-то шепчут. Близнецу весело. Мунчжо… Мунчжо улыбается, и эта улыбка, как вспышка молнии, высвечивает все вокруг. — Доброе утро, — слова Мунчжо прозвучали спокойно, но они никак не сочетались со взглядом. Взгляд, как лазерный луч, прожигал насквозь. Дык Чон исчезает – растворяется в воздухе, словно его и не было.Чону выдавливает из себя жалкое подобие приветствия. Он следит за ускользающей спиной близнеца, и это облегчает. Даже находится на одной кухне с ним было.. трудно. — Как идет работа над романом? Вода в белую кружку льется неконтролируемо, обжигая кожу. Чону морщится, отряхивает руку, но вопрос все еще зависает в воздухе. О, теперь, значит, интересуешься? Тонкая грань между благодарностью и зависимостью дрожала в сознании Чону, словно осенний лист на ветру, готовый сорваться в пропасть невысказанных желаний. Ему нельзя было так думать, нельзя было позволять себе эту роскошь – купаться в лучах чужого внимания. Это было… эгоистично. Этот червь сомнения, вползший в его душу, грыз её изнутри, напоминая о собственной незначительности, о хрупкости его творческих порывов. Почему он вообще позволял себе так думать? Чону сознательно отказывался видеть то, что было очевидно для всех, кроме него самого. Он упрямо закрывал глаза, отказывался признавать, что Мунчжо, с его тонкими замечаниями, с его искренним интересом, стал для него якорем в бушующем море неопределенности. Прежде, в одиночестве своего скромного существования, Чону и не мечтал о том, что кто-то всерьез заинтересуется его трудами, которые едва ли сдвигались с мертвой точки. Его творчество было словно заброшенный сад, поросший сорняками сомнений и неуверенности. Но Мунчжо, подобно трудолюбивому садовнику, пришел с лейкой поддержки и секатором критики, чтобы вдохнуть в этот сад новую жизнь. Увидев этот искренний интерес, слушая вопросы, полные глубины и понимания, принимая предложения, подчас дерзкие, но всегда точные, Чону с каждым разом ощущал эту поддержку, эту опору. Ему нравилось… Очень нравилось. Это признание было словно украденный поцелуй, сладкий, но запретный. Он признавал это, но тут же отталкивал от себя, как горячий уголь. Он боялся обжечься. И все же, мысли, словно дикие кони, неслись вперед, обгоняя его сознание. Он ему ничем не обязан. Почему он вдруг решил, что мир должен вращаться вокруг него, раньше даже и не думая об этом? Этот вопрос возвращал его к реальности, к осознанию собственной уязвимости. Чону выпрямился и повернулся полубоком. В этом движении была какая-то вызывающая небрежность, какая-то нарочитая расслабленность, призванная скрыть то волнение, что бушевало внутри. Он наклонил голову вбок, словно вопросительный знак, нагло опережая Мунчжо в этом жесте. В этом прочитывалась некая игра, некое стремление перехватить инициативу, сломать установленные рамки, доказать, что он не пешка в этой шахматной партии, а равноправный игрок. В этом наклоне головы было что-то от кокетства, что-то от провокации. Это было своего рода отражение в кривом зеркале, попытка одновременно и оттолкнуть, и привлечь внимание. Но, несмотря на весь бушующий протест внутри, на все те сомнения и опасения, что терзали его душу, где-то в самой глубине, в самой сокровенной части его существа, Чону ликовал. Может, это ликование не было громким и бурным, может, оно было тихим и сдержанным, но оно было настоящим. Оно было продиктовано чистым, неподдельным эгоизмом, желанием быть замеченным, желанием быть интересным. Он спросил. Эти два слова звучали в его голове, словно эхо долгожданного признания. Значит, интересно. Все еще интересно. Это было подтверждением того, что его творчество имеет значение, что его мысли находят отклик в чужой душе. В этом ликовании была и доля наивности, и доля самообмана. Чону хотел верить, что интерес Мунчжо вызван исключительно его творчеством, его талантом, его умом. Он отчаянно пытался игнорировать ту смутную тревогу, что шептала ему о чем-то большем, о чем-то, что он еще не готов был осознать. — Медленно… тускло, — признался он. — Я не знаю, где мне искать эту горсть вдохновения. Эти слова вырвались из него непроизвольно. Это было жалкое подобие исповеди, откровение. Он не врал, он сказал все как есть на самом деле, обнажив свою уязвимость, свою творческую беспомощность. И где-то в глубине души, в потаенных уголках сердца, Чону надеялся, что Мунчжо, укажет ему верный путь, подтолкнет его к чему-то большему, к чему-то, что возобновит в нем былые качества талантливого писателя. Он жаждал этого толчка, этого импульса, который разбудит его уснувшую музу. — Может, вам стоит искать вдохновение в чем-то другом? Чону отвел взгляд, он приковался к белой кружке, к её гладкой, безмолвной поверхности. Другом? Что он имеет в виду? — Может быть, — пробормотал он в ответ, и в этом "может быть" звучала и надежда, и сомнение, и отчаянное желание перемен. Чону краем глаза уловил, как Мунчжо выпрямился. Эта внезапная собранность, эта перемена в осанке выдавала его внутреннее напряжение, его скрытое волнение. Чону почувствовал, как его собственное сердце забилось быстрее, откликаясь на эту перемену. — В любом случае, ваш застой не опасен, — произнес Мунчжо, и в его голосе звучала неприкрытая вера, — Вам просто нужно… освежиться. Мне бы хотелось постоять в очереди за вашим автографом в книге. Это было сказано легко и непринужденно, но Чону уловил в этих словах нечто большее, чем простое выражение поддержки. Это было признание его таланта, подтверждение его значимости, обещание ждать, верить, не смотря ни на что. — Вы получите его без очереди, — выпалил Чону, и слова сорвались с его губ прежде, чем он успел осознать их значение. Язык, как всегда, опередил разум. От этой импульсивности, от этой неуместной откровенности ему стало неловко, словно он совершил нечто непристойное. Он резко повернулся, стараясь скрыть замешательство, и встретился с взглядом Мунчжо, в котором читалось не меньшее удивление. Но, вопреки его ожиданиям, на лице Мунчжо играла улыбка, не прежняя, а какая-то другая. Словно этот непроизвольный ответ превзошел все его самые смелые надежды. — Я имею в виду… — попытался оправдаться Чону, чувствуя, как краска заливает его щеки, — вы заслуживаете получить его раньше всех. Вы так помогаете мне с написанием. Но эти слова уже были излишними. Они висели в воздухе. И они оба это понимали. Чону подсознательно боялся, что Мунчжо не так поймет его неуклюжую попытку оправдаться, что увидит в ней неискренность, фальшь. Он почувствовал, как его лицо, руки горят, как дыхание становится прерывистым. Внутри него все начало закручиваться в привычный комок нерешительности, в знакомый узел сомнений, где он, как всегда, не может определиться со словами, не может найти нужных фраз, чтобы выразить свои мысли, свои чувства, свои желания. Он снова оказался в ловушке, в плену своей собственной неуверенности, своей собственной застенчивости. Он начал суетиться. Нервно схватился за кружку. — Мне уже пора, — выпалил Чону, и голос его прозвучал сдавленно и хрипло, — Не хотел бы опаздывать. Это было сказано торопливо, почти грубо, как отговорка, как попытка прервать этот мучительный момент. Он понимал, что поступает глупо, что ведет себя очень странно, но ничего не мог с собой поделать. Господи, что он сейчас думает обо мне? Наверное, считает меня полным идиотом.

***

Заваленный бумагами рабочий стол превратился для Чону в подобие баррикады, за которой он безуспешно пытался укрыться от навязчивых мыслей. Он машинально перебирал бумаги с дизайнами, подписывал какие-то бумажки, но все его внимание было сосредоточено на одном-единственном вопросе, эхом отдававшимся в его голове: "Что он имел в виду под этим 'другим'?" Чону устало потер глаза, пытаясь уловить ускользающий смысл слов, оброненных Мунчжо на кухне. Этот обрывок фразы, словно заноза, поселился в его сознании, не давая покоя. Слова казались простыми и понятными, но за ними скрывалось нечто большее, нечто, что Чону отчаянно пытался расшифровать. Чону глубоко вздохнул, откидываясь на спинку кресла. Его творчество, некогда бурный поток, превратилось в жалкий ручеек, едва пробивающийся сквозь засушливую почву. Что такого он должен испытать, что такого он должен ощутить, чтобы вновь писать без остановки, чтобы слова сами собой складывались в предложения, чтобы истории рождались из воздуха? Что должно произойти, чтобы его муза вернулась, чтобы его талант снова засиял во всей своей красе? Он перебирал в памяти возможные варианты: путешествия, новые знакомства, экстремальные приключения... Но все это казалось каким-то надуманным, фальшивым, не имеющим ничего общего с его истинным вдохновением. Бён Мин все это время не переставал кружить вокруг рабочего стола Чону, подбрасывая то один документ, то другой, что-то бормоча себе под нос, то ли жалуясь, то ли отчитывая. Его присутствие раздражало Чону не меньше, чем опоздание на работу, из-за которого он и получил свою порцию недовольства в виде кислого лица Бён Мина. — Ты даже это сделать не можешь, — прошипел Бён Мин, бросая на стол стопку бумаг. — Тяжело работать с придурками… В этих словах чувствовалась не только злость, но и какое-то злорадство, словно Бён Мин специально провоцировал Чону, ждал, пока его терпение лопнет, пока он взорвется и сделает что-нибудь, о чем потом пожалеет. Но Чону молчал, стиснув зубы, стараясь не поддаваться на провокацию. Он чувствовал, как внутри него все кипит, как вновь гнев поднимается волной, но он упорно сдерживал себя, не желая опускаться до уровня своего коллеги. — Переделывай всё, — бросил Бён Мин. — Всё?! — Чону резко обернулся, вскинув бровь в недоумении. — Тут же работы до ночи! Он не мог поверить, что Бён Мин настолько жалок и жесток, что он готов заставить его работать до изнеможения, лишь бы унизить его, показать свою власть. В этот момент Чону почувствовал не только злость, но и бессилие, и отчаяние. — Значит, до ночи, — равнодушно ответил Бён Мин, не отводя взгляда. В его глазах Чону увидел не просто неприязнь, а настоящую ненависть, ненависть, которую он не мог понять, не мог объяснить. Он не понимал, чем заслужил такое отношение, что он сделал не так, чтобы вызвать такую ярость. Сдерживая гнев, Чону резко вскочил с крутящегося кресла, так, что Бён Мин невольно отшатнулся назад. Он обошел своего коллегу молча, с каменным лицом, не говоря ни слова, и направился в сторону уборной. Какой же он убогий… Будучи в уборной, Чону нагнулся над раковиной, набирая в ладони обжигающе-холодную воду, и с плеском окатил ею лицо. Миг облегчения. Ему захотелось полностью погрузиться в воду, нырнуть с головой, чтобы смыть с себя усталость, раздражение, бессилие, чтобы хоть на время забыть о Бён Мине, о работе, о жизни. Руки, невольно дрожа, оперлись о холодную, гладкую поверхность каменной раковины. Голова поникла не в силах больше выдерживать бремя негативных мыслей. Краем уха он услышал, как в уборную кто-то вошел. Тяжелый вздох, вырвавшийся из его груди, был полон открытого недовольства. Неужели нельзя было подождать? Неужели именно сейчас кому-то приспичило? — Ты мутный тип, — прозвучал голос где-то сзади, и Чону мгновенно узнал его. — Вызываешь у всех жалость из-за своего милого личика, а на деле ты просто жалкий. Эти слова, словно плевок в лицо, заставили его выпрямиться, развернуться лицом к своему обидчику. Бён Мин стоял у двери, тыча в него указательным пальцем, словно обвиняя в смертном грехе. Но говорил он как-то неуверенно, осторожно, словно боялся получить отпор. Его голос дрожал, а взгляд бегал, выдавая его внутреннюю неуверенность, его скрытый страх. — Что ты несешь вообще? — Чону вскинул бровь, с усталым, равнодушным взглядом смотря на своего коллегу. В его голосе не было ни агрессии, ни раздражения, лишь искреннее непонимание, словно он разговаривал с умалишенным. Как такие, как он, все еще ходят по этой земле? Как они умудряются выживать в этом мире, полном жестокости и несправедливости? Почему они еще не сгинули, не исчезли, не растворились в небытие? Бён Мин, словно почувствовав его презрение, нахмурился и сделал шаг вперед. Его глаза сверкнули злобой, его лицо исказилось от ненависти. — Тебе недолго здесь осталось, — резко выдал он и быстро покинул уборную, оставив Чону одного в недоумении. Чону проводил его уходящую спину взглядом и медленно повернулся к зеркалу. Ему не хотелось идти на поводу у низменных инстинктов, не хотелось опускаться до уровня Бён Мина, отвечая той же монетой. Не было желания задеть его самолюбие колким словом, унизить его перед коллегами, или совершить какую-нибудь мелкую пакость, чтобы тому было неприятно. Эти мысли, безусловно, мелькали в его голове, но Чону отталкивал их. Он жаждал чего-то большего, чего-то более значимого, чем просто месть. Ему хотелось понять Бён Мина, проникнуть вглубь его души, разглядеть причины его злобы, его зависти, его ненависти. Он хотел понять истоки его убогости, разгадать загадку его существования, выяснить, почему этот выродок до сих пор топчет эту землю, отравляя жизнь окружающим. Неужели он не видит, насколько он жалок и ничтожен? Размышляя о Бён Мине, Чону невольно возвышался в собственных глазах. Он, словно по волшебству, оказывался на невидимом пьедестале, возвышаясь над своим обидчиком, ощущая свою силу, свое превосходство. На фоне Бён Мина, с его злобой, завистью и ненавистью, Чону казался себе воплощением добродетели, образцом морали, идеалом, к которому следует стремиться. Но было ли так на самом деле? В своих фантазиях он был тем, кем Бён Мин отчаянно мечтал быть, но никогда не сможет стать: талантливым, успешным, уважаемым, любимым. Эти мысли, такие грязные и, казалось бы, пугающие, должны были отталкивать, вызывать чувство вины, стыда, отвращения. Но Чону не видел в них ничего плохого. Напротив, они дарили ему ощущение силы, уверенности, превосходства. Они помогали ему справиться с гневом, с обидой, с желанием мести. Они были его оружием, его щитом, его защитой от Бён Мина и его злобы. Ближе к вечеру, когда последняя строчка в отчете была выверена, а правки внесены, Чону с нетерпением сорвался с места. Он с рывком закинул рюкзак на плечо, торопливо запихивая туда остатки еды и смятые листы бумаги, желая как можно скорее покинуть офис. Уже у самого выхода, когда пальцы коснулись холодной, шершавой поверхности железной ручки, он заметил Джэхо, маячившего в проеме в кухню. Тот стоял, облокотившись на косяк, с кружкой в руках и что-то неспешно жевал, словно наслаждаясь последними минутами рабочего дня. Заметив Чону, он махнул рукой, привлекая внимание. — Не забывай, сегодня встречаемся, отдохнем, выпьем. Празднуем успех проекта, — прокричал он, сквозь набитый рот. — Угу, — буркнул парень, быстро кивнув в знак согласия, и вылетел за дверь. Стало неимоверно жарко, душно, не хватало воздуха, хотелось как можно скорее вырваться на улицу, вдохнуть полной грудью. Чону уже почти бежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, как вдруг почувствовал вибрацию телефона в кармане. Джиын? Нет, у нее еще работа. Рука невольно потянулась к телефону, и, подняв его, Чону увидел на экране незнакомый номер. Сердце екнуло в предчувствии чего-то нехорошего, но, к его удивлению, звонила мама. — Чону, милый! Привет. Как у тебя дела? Как стажировка? — ее голос звучал тепло и заботливо, и Чону на мгновение почувствовал облегчение. — Да все… нормально. Работаю, а с чьего номера ты звонишь? — отвечал он, уже медленнее спускаясь по лестнице, с каждой ступенькой ощущая, как радость сменяется тревогой. — Ох, Чону… тут проблемы с твоим братом. Ты не мог бы перевести немного денег? У него сокращение на работе, возникли финансовые трудности… но если у тебя самого туго, не нужно! Не голодай, понял? — ее голос дрогнул, и Чону почувствовал, как его сердце сжимается от жалости. — Нет, нет. Все нормально. Я помогу, — поспешно ответил он, стараясь скрыть свое волнение. Как всегда, я должен спасать его. Когда это кончится? Пока мама продолжала говорить о брате, о его проблемах, о том, как им тяжело, Чону остановился на лестнице, словно пригвожденный к месту, и мысленно уже считал, сколько денег у него осталось на счету, сколько он сможет отправить, не лишив себя необходимого. Хватит ли на оплату комнаты? А на еду? И он немного просчитался. Сумма, которую просила мама, оказалась больше, чем он предполагал. Но как он мог отказать ей, своему брату, своей семье? Они нуждались в его помощи, они уже рассчитывали на него. Договорив с мамой, он открыл банковский счет и с замиранием сердца начал перевод. Он смотрел, как кругленькая сумма, копившаяся с таким трудом, медленно пропадает, словно тает на глазах, и как на экране остается лишь мизерный остаток, едва достаточный для того, чтобы прожить неделю. Он закрыл приложение и тяжело вздохнул, опуская голову.

***

Поднимаясь по ступеням обшарпанной лестничной клетки, Чону ощущал, как тяжесть слов давит на плечи, сгибает его под бременем невысказанного. Арендная плата… задержка… как сказать? Стыд, липкий и удушающий, обволакивал его, превращая каждый шаг в мучительное усилие. Он словно плыл, не замечая, как ноги сами принесли его к двери госпожи Ом. Стук – слабый, неуверенный – отозвался гулким эхом в его собственных ушах. Дверь распахнулась почти мгновенно, и приветливая улыбка хозяйки встретила его. Но даже эта улыбка не могла рассеять тот мрак, что сгущался внутри Чону. — Голубчик, да на тебе лица нет! Что-то случилось? — прозвучал ее мягкий голос, словно издалека. Затем ее взгляд скользнул к пластиковому стакану, одиноко стоявшему на столе. — Угостишься? — Я… по поводу оплаты комнаты… — пробормотал он, закрывая глаза, пытаясь собраться с духом. Слова вырывались из него с трудом. — Могу ли я… оплатить на следующей неделе? Просто сейчас… — Конечно, дорогой, конечно. — её ответ прозвучал слишком легко, слишком быстро, чтобы быть правдой. Чону удивленно вскинул брови. Он ожидал упреков, угроз, даже истерики. Но не этого всепрощающего спокойствия. Неужели она действительно верит ему? Или просто играет, выжидая момент для решающего удара? — Я все оплачу! Обязательно! — заверил он, кивая головой, словно клянясь в чем-то священном. Слабая, дрожащая улыбка коснулась его губ, но она была лишь тенью истинного чувства. — Ну что ты, все в порядке. — она протянула ему стакан. Темно-красная жидкость внутри пульсировала, манящая и пугающая одновременно. Аромат был дурманящим, сладким и терпким, как грех. — Вы так добры ко мне… — вырвалось у Чону, прежде чем он успел осознать, что говорит. Он стоял в дверном проеме, неуклюже сжимая лямку рюкзака. — Пей, пей, не стесняйся. — она почти насильно поднесла стакан к его губам. Чону колебался лишь мгновение, а затем выпил залпом. — Мы же почти семья, разве нет? Семья? Это слово звучало абсурдно, чудовищно, как насмешка над его собственным одиночеством. Сладковатая патока, оставшаяся после напитка госпожи Ом, прилипла к языку. Часы тянулись мучительно медленно, каждый тик словно отсчитывал время до неизбежного. Чону сидел неподвижно на кровати, словно парализованный, вцепившись в телефон. Экран светился тусклым светом, отражая его бледное, измученное лицо. Там, в электронных недрах аппарата, хранилось соглашение – договоренность о встрече с Сон Уном. План, зародившийся еще ночью, зрел и крепчал. План, который Чону знал, что не сможет осуществить в одиночку. План, который был мерзок, отвратителен, противоречил всему, во что он когда-то верил. Но где-то в глубине души, в самой темной и извращенной ее части, зрела иная правда. Правда о том, что с ним самим поступили грубо, жестоко. И это знание, эта память об унижении, подобно горючему, питала его желание, подстегивала его, лишая остатков разума и совести. Сон Ун вырисовывался в сумеречном свете, застыл у входа в общежитие. Голова его слегка покачивалась в такт невидимой мелодии, звучавшей лишь в его голове. Чону, словно вырвавшись из плена темноты лестничной клетки, метнулся к нему. Яркая, беззаботная улыбка Сон Уна вмиг потухла, когда она столкнулась с встревоженным, почти безумным взглядом Чону. — Привет! Ты так резко написал, что тебе нужна помощь… Всё в порядке? — в голосе Сон Уна звучало искреннее беспокойство, но Чону был слишком поглощен собственными мыслями, чтобы это заметить. Он судорожно выдохнул, оглядываясь по сторонам, словно боялся, что за ними следят. — Да, мне нужна помощь. Очень нужна. — И с чем же? — Мне нужно пробраться в комнату к одному моему соседу, пока ты… пока ты будешь его отвлекать. — слова вылетали из Чону пулеметной очередью, обрывочные, нервные, выдающие его крайнюю степень возбуждения. Сон Ун удивленно поднял брови, и на его губах снова заиграла усмешка, на этот раз – полная недоумения. — Погоди, я правильно понял… Ты хочешь, чтобы после этого предложения я думал, что это твои соседи – странные типы, а не ты? — в его голосе сквозило скорее любопытство, чем осуждение, но для Чону и это звучало как обвинение. — Так я и пытаюсь доказать, что сумасшедшие – они, а не я! Я уверен в двух точно.. Он схватил Сон Уна за локоть и потащил его прочь от входа, словно боялся, что кто-то может подслушать их разговор. Движения его были резкими, почти истеричными. — Ладно, ладно, успокойся. И что я должен ему говорить? Мы же даже не знакомы. Чону резко остановился, вперившись взглядом в лицо Сон Уна. Он поджал губы, пытаясь собраться с мыслями. В голове его царила пустота, лишь обрывки фраз, хаотичные образы, воспоминания, смешанные с фантазиями. — Я… Не знаю… Придумай что-нибудь! — выплюнул он в отчаянии, словно перекладывая ответственность за свои действия на другого. Решение было принято, хотя в глазах Сон Уна все еще читалось недоумение. Он остался ждать своего загадочного «соседа», словно приманка, выставленная на обозрение хищнику. А Чону ринулся обратно в общежитие. Пересекая коридор, он едва сдерживал бег. Он постучал в дверь Нам Бока – три коротких, нервных удара. Дверь открылась медленно, неохотно, словно повинуясь чужой воле. В щели показалось лицо Нам Бока, обрамленное прямоугольником очков. Он поправил их, словно пытаясь лучше рассмотреть Чону, словно просветить его насквозь. — Там… Внизу, к тебе пришли. Сказали позвать… эм… мужчину в очках. Ты тут такой один, — произнес Чону, стараясь придать голосу небрежность, хотя внутри все дрожало от страха и отвращения. Он замолчал, не отводя взгляда от Нам Бока. Взгляд этого извращенца всегда вызывал у него неприятные ощущения, словно кто-то холодными пальцами касался его кожи. Но сейчас Чону не мог позволить себе показать свою слабость. Он стоял смирно, словно приговоренный, ожидая реакции. Нам Бок молчал, разглядывая Чону, будто оценивая его, решая, стоит ли он того, чтобы тратить на него свое время. Затем он медленно вышел из комнаты, оставив дверь полуоткрытой, и направился в сторону лестницы. Он вообще не боится, что кто-то войдет? Даже не закрыл… — пронеслось в голове. Неужели Нам Бок настолько уверен в своей безнаказанности? Или он просто настолько самоуверен, что считает себя неуязвимым? Когда фигура Нам Бока исчезла за углом, а затем и за железной дверью, Чону выдохнул. Ему предстояло копаться в самых мерзких вещах этого общежития, но отступать было поздно. Желание доказать всем, а главное – самому себе, что он не псих, что он не сошел с ума, было сильнее страха и отвращения. Он осторожно приоткрыл дверь и вошел в комнату, стараясь не производить шума. Прикрыл за собой дверь, прислушался. Внутри царил хаос. Вещи были разбросаны повсюду, словно после взрыва, кровать завалена грязной одеждой и мусором. Стены были увешаны фотографиями обнаженных девушек, вырезанными из журналов и газет. Почему именно моя футболка… С лихорадочным рвением Чону отшвыривал в стороны вещи, словно проклиная каждую из них. Он искал хоть что-то, напоминающее обрывок той проклятой футболки, словно она была ключом к разгадке его собственной личности, к освобождению от мучительного сомнения в своей адекватности. Руки его содрогались от брезгливости, но он, стиснув зубы и зажмурившись, продолжал свой отчаянный поиск. Нигде. Ни единого следа. Он мог переложить… Выкинуть… Разорвать на куски… Сделать что угодно. Но я уверен, это была моя футболка! — Что вы делаете? Голос прозвучал как гром среди ясного неба. Чону замер, словно его поразило током. Он стоял спиной к двери, лицом к заваленному столу, и журнал, который он только что поднял с пола, выскользнул из его дрожащих рук. Это был не Нам Бок. Хуже. Чону медленно повернулся и встретился взглядом с Со Мунчжо. Его присутствие здесь казалось нелепым, невозможным, словно он возник из ниоткуда, из глубин его собственных кошмаров. Но Мунчжо стоял в дверях, спокойный и невозмутимый, словно он всегда там был, всегда наблюдал за ним. — А я обязан отчитываться? — огрызнулся Чону, отводя взгляд. Он развернулся снова к столу, сжимая пальцами бока. Но прозвучало это не так убедительно и уверено. — Вы копаетесь в вещах своего соседа без его ведома. Чего вы добиваетесь? — голос Мунчжо был ровным, спокойным, без тени упрека. Он скорее пытался понять, чем обвинить, хотел докопаться до правды, скрытой за безумными действиями Чону. Чону вдруг резко повернулся, словно одержимый. — Я хочу найти свою футболку. — Футболку? — он слегка приподнял брови, словно удивленный, но в его глазах не было ни капли осуждения. Он казался заинтересованным, даже… заинтригованным. — Да. Этот извращенец украл мою футболку, оказывается, и подменил её на новую, — выпалил Чону. В его голосе звучало отчаяние, смешанное с яростью и унижением. Мунчжо наблюдал, как Чону, словно обезумевший, переворачивал комнату вверх дном. Он видел его искаженное лицо, сдвинутые брови, судорожно сжатые губы, бормочущие что-то невнятное, словно заклинание, призванное вызвать из небытия пропавшую вещь. Но он молчал. Не вмешивался. Не пытался остановить этот хаотичный танец отчаяния. Возможно, в глубине души он даже наслаждался этим зрелищем, видя, как Чону теряет контроль, как рушатся его последние бастионы самообладания. — Не стоит задерживаться, иначе вы можете влипнуть в новый конфликт. Голос его был тихим, бархатным, но в нем сквозила угроза, едва уловимая, но ощутимая. Чону вздрогнул и резко обернулся, но в дверях уже никого не было. И футболки не было. Или она была слишком хорошо спрятана, зарыта в этом хаосе похоти и отчаяния. Чону с каким-то отвращением обвел взглядом тесную, убогую комнатушку, и вышел, оставив дверь приоткрытой. Отсутствие футболки было равносильно поражению. Ему было плевать, где она сейчас, что с ней делали, какие мерзости она видела. Его волновал лишь один факт: он знал, чувствовал, что она была подменена. И хотя фотография из галереи, казалось бы, подтверждала его правоту, его мозг отказывался верить лишь одному доказательству. Ему нужно было увидеть ее своими глазами, потрогать своими руками, вдохнуть ее запах, чтобы убедиться в том, что он не сошел с ума. Чону вырвался из комнаты и, едва не споткнувшись, вылетел на лестничную площадку. Встретившись с поднимающимся Нам Боком, он проскользнул мимо, стараясь не смотреть ему в глаза. На улице его ждал Сон Ун. — Держал как мог, — выдал он, — Нашел что искал? — Нет… Но я уверен… Я уверен, она была у него, — прошептал Чону, в его голосе звучало разочарование, горькое и безысходное, словно он потерпел крушение всех своих надежд. Он медленно побрел вперед. — Зачем ему вообще красть футболку? — Сон Ун поравнялся с ним, стараясь поддержать его, разделить с ним бремя его безумия. — Я даже обсуждать это не хочу, — отрезал Чону, в его голосе звучала усталость. Вечер, запланированный с коллегами, маячил впереди, словно нежеланный призрак. Чону, скорее ведомый чувством долга, чем искренним желанием, медленно приближался к месту встречи. Не было каких-то веских причин для отказа, лишь глухая тоска, желание отдохнуть, перезагрузиться, побыть наедине со своими мыслями, отгородившись от суетливого мира. Но перспектива выслушивать на следующий день упреки от Джэхо, уколы зависти и намеки на упущенные возможности, была еще более тягостной. Чону не вынесет этого, не сейчас. Попрощавшись с Сон Уном где-то у входа в метро, Чону продолжил свой путь. Он надеялся на чудо, на тихий, спокойный вечер, где они немного выпьют, обменяются ничего не значащими фразами, и он сможет, наконец, вернуться домой, в свою пустую комнату, где его ждет лишь отдых. Когда Чону, наконец, разглядел впереди знакомую, слегка сутулую спину Джэхо, его плечи непроизвольно расслабились. Он ловко обошёл сборище людей, курящих и переговаривающихся у входа в ресторан, и приблизился к своему боссу. — Чону! Я уже было решил, что ты сегодня нас проигнорируешь, — с кривой усмешкой произнёс Джэхо, словно подкалывая его. Прежде, чем Чону успел что-то ответить, Джэхо бесцеремонно обхватил его руку, прижимая к своему боку, и повёл в сторону входа. Там, прямо у дверей, их ждали ещё двое коллег, весело переговариваясь. — Прости, Джэхо, но ты не в моём вкусе, — с напускной весёлостью парировал Чону, резко высвобождая свою руку и обгоняя босса на несколько шагов. Джэхо, казалось, не обратил внимания на его слова. Он быстро нагнал Чону, пристраиваясь рядом и слегка понизив голос. — Слушай, я всё никак не пойму, почему ты до сих пор не съехался с Джиын? — спросил он, как бы между делом, но в его голосе чувствовался настойчивый оттенок. — Мне кажется, это было бы отличным решением. Вы же пара, в конце концов. Чону пришлось приложить немало усилий, чтобы сдержать поток ядовитых слов, готовых вырваться наружу. Он стиснул зубы, чувствуя, как внутри нарастает волна раздражения. Видимо, его внутреннее состояние отразилось на лице, потому что Джэхо мгновенно посерьезнел, словно почувствовав неладное. — Это наше личное дело, и мы сами решим, когда нам съезжаться. — отрезал Чону, стараясь говорить ровно и спокойно, но в его голосе сквозила неприкрытая неприязнь. Он добавил, стараясь разрядить обстановку: — Тебе-то что до этого, босс? Своя личная жизнь не бурная? До сих пор один? Джэхо нахмурился, но ничего не ответил. Он лишь бросил на Чону быстрый, оценивающий взгляд, и они вместе вошли в ресторан, где их уже ждали остальные коллеги. С течением времени к вечеру присоединились и другие коллеги, и атмосфера, вопреки ожиданиям Чону, приобрела даже подобие приятной оболочки. Изначально он упорно сопротивлялся желанию пить, каждый раз отмахиваясь от протянутого соджу или бокала пива. Еда в горло не лезла без допинга. Но просто сидеть и жевать, наблюдая за чужим весельем, оказалось выше его сил. И тогда, под напором настойчивых уговоров, он сломался, выпивая сначала одну рюмку, затем вторую, а там и пятую. Алкоголь мгновенно разливался по венам, обжигая нутро, словно лава. Щёки вспыхивали румянцем, тело перегревалось, словно раскалённая печь, и становилось нестерпимо жарко. Сознание плыло, словно в тумане, и реальность начинала искажаться, теряя чёткие очертания. Спустя пару часов Чону сидел, облокотившись локтем о стол, подпирая голову рукой, словно она стала непомерно тяжёлой. Глаза медленно закрывались, погружая его в полудрёму. Он почти не слышал оживлённой беседы, которая плавно перетекала от обсуждения рабочих проектов к обсуждению тех или иных блюд. В его сознание проникали лишь обрывки фраз, словно далёкие голоса из другого мира. Не понимая сути разговора, Чону оставалось лишь одно – машинально тянуться к очередной рюмке, словно к источнику временного забытья. Но вдруг его руку перехватила чья-то властная хватка. Это был Джэхо. — Нет, Чону, тебе уже хватит, — произнёс Джэхо, в его голосе слышалась твёрдость и неприкрытое покровительство. — Ты мне завтра нужен живым. Чону резко поднял голову, пытаясь сквозь пелену алкогольного опьянения сфокусировать взгляд на лице Джэхо. Его глаза были мутными, зрачки расширены, и в них плескалось безумие. — Я живее всех живых, — пробормотал он, с трудом выговаривая слова, в его голосе звучал вызов и пьяная бравада. Джэхо лишь усмехнулся в ответ, отводя руку Чону от рюмки и отодвигая её подальше, словно от греха. — Живее всех живых, говоришь? — повторил он, словно пробуя слова на вкус, оценивая их правдивость. — Снова мне не верят… — вдруг выпалил Чону, в его голосе звучала обида и отчаяние. Он резко взмахнул рукой и нахмурился. — Я параноик, да? Все считают меня параноиком? Джэхо оставил Чону на диване, предоставив ему самому бороться с надвигающимся мыслями. И лишь спустя час, когда вечеринка подошла к концу, и все начали расходиться по домам, было принято решение отправить Чону первым. Парень, словно тряпичная кукла, облокотился на Джэхо, не в силах стоять на ногах, балансируя на грани сна и яви. Благодаря вытянутой руке коллеги, таксист заметил их и подъехал к тротуару. Джэхо, не церемонясь, рывком повёл Чону к двери машины. Он распахнул её и, не говоря ни слова, подтолкнул парня на сиденье. Чону, словно подкошенный, рухнул внутрь и тут же закрыл глаза, отключаясь от реальности. Джэхо захлопнул дверь такси, напоследок бросив быстрый взгляд на бесчувственное тело Чону, и направился к водителю. На ходу он достал из кармана телефон и, поднеся его к уху, начал набирать номер Джиын. — Эй, Джиын, привет, — пробормотал он в трубку. — Слушай, ты случайно не помнишь адрес общежития, где обитает твой горе-парень? Ага… ага, понял. Спасибо. Чону, словно почувствовав неладное, попытался приподняться, но тело его не слушалось. Он шатался, словно тростинка на ветру, и, казалось, вообще не понимал, где находится. — Джиын, да всё с ним нормально, не переживай, — продолжал бормотать Джэхо в телефон. — Просто немного перебрал, с кем не бывает. Услышав имя Джиын, Чону резко открыл глаза. Превозмогая слабость, он подполз к окну и, уцепившись за раму, высунул голову наружу, пытаясь разглядеть Джэхо. — А у тебя как делишки? — продолжал щебетать Джэхо, словно и не замечая его. — Занята? Что, черт возьми, он несёт? Не успев вставить и слова, в нос Чону влился запах старой кожи и дешевого освежителя воздуха. Машина дернулась, вырываясь из объятий неподвижности, и Чону откинулся на спинку сиденья. — Меня все считают психом... — он говорил это не таксисту, нет. Он обращался к какому-то внутреннему судье, к призракам сомнений, терзавшим его изнутри. — Но я не псих, — уверенность, прозвучавшая в его голосе, была напускной. — Найду футболку... Таксист. Просто случайный свидетель его исповедей. Его кивки – не сочувствие, а скорее усталое смирение. Он, наверное, видел и не такое. Чону казалось, что он читает в его глазах приговор, вынесенный заочно, – "еще один псих в ночном городе". И это молчаливое осуждение било больнее любых слов. После этой внезапной вспышки откровения, словно выдохнув остатки сил, Чону рухнул на сиденье. Веки отяжелели, сознание начало ускользать. Расслабление? Или капитуляция? Он уже не мог различить. Мир поплыл, смешивая реальность и кошмар. Яркие осколки ночного Сеула, пробивавшиеся сквозь стекло такси, жгли глаза Чону, как раскаленные угли. Каждый неоновый блик, каждая вспышка вывески становились болезненным напоминанием о реальности, которую он отчаянно пытался отринуть. Лишь когда машина нырнула в тень его района, в эту преднамеренную безликость общежития, он почувствовал укол облегчения. Тьма здесь была знакомой, обволакивающей. Резкий рывок остановки вырвал его из зыбкого полусна, но не разбудил. Голос таксиста доносился словно издалека, приглушенный толстой стеной ваты. — Эй, приятель, приехали. Конечная. Подъем! Но Чону больше не принадлежал этому миру. Он парил в невесомости, где-то между реальностью и пьяным бредом. Затем – прикосновение. Грубое, настойчивое. Его вытаскивали из машины, как мешок с мусором. Легкий – да, он чувствовал себя словно тень, лишенная веса, потерявшая связь с землей. Но даже в этом унижении, в этом бесцеремонном обращении, промелькнула искра облегчения. Кто-то здесь, в этом кошмаре, взял на себя ответственность, решил за него. И вот – силуэт. Высокий, смутный, возникший из темноты, словно порождение ночи. — Добрый вечер! — кивнул таксист, продолжая поддерживать парня за плечи и руки. — Ваш? — Ох, вот он где… Простите за беспокойство. — голом был ровным, нечитаемым. В нем не было ни раздражения, ни сочувствия. Просто констатация факта. — Да. Это мой сосед. — Выглядит так, будто у него был тяжелый день. Подстрахуете его, да? Я тогда поеду. Чону, словно выныривая из глубин полудрёмы, сквозь мутную пелену алкоголя и усталости начал различать очертания мира. Он болтался в чьих-то руках. И вот, в тусклом свете фонаря, прорезающем ночную тьму, он увидел его – Мунчжо. Он что-то говорил таксисту, что-то вежливое, приторно-сладкое, как всегда. Чону чувствовал, как внутри нарастает смутное беспокойство. Резкий порыв – оттолкнуть, убежать, исчезнуть. Чону яростно замотал головой, словно пытаясь стряхнуть с себя наваждение. Он шатался, теряя равновесие. — С вами все хорошо? — в голосе таксиста прозвучало удивление, возможно, даже испуг. Этот вопрос, словно эхо, отразился в голове Чону, заставив его на мгновение задуматься: а действительно ли с ним все хорошо? — Да. С ним все хорошо. Я позабочусь. Спасибо. — голос Мунчжо прозвучал как приговор. Спокойный, уверенный, не терпящий возражений. Таксист ушел, оставив Чону наедине с Мунчжо, в этой зловещей тишине ночного общежития. — Следите за своим соседом, буйный, — усмешка таксиста, словно клеймо, запечатлелась в памяти Чону. Буйный. Он? Или Мунчжо? Кто из них двоих на самом деле теряет контроль? Мунчжо смотрел на него. Одной рукой Чону закрывал глаз, словно пытаясь отгородиться от этого взгляда. Он тер его, пытаясь прогнать наваждение, но знал, что это бесполезно. Темнота сомкнулась вокруг них. Фары ушедшей машины оставили после себя лишь густоту ночи, в которой отчетливо звучало лишь сбивчивое дыхание Чону – рваный ритм, выбивающийся из стройного хора вселенной. Эти вздохи были единственным, что связывало с реальностью. Когда Чону резко вскинул голову, моргая, его лицо было искажено тенью неудовольствия. — Вы чем-то недовольны? — слова сорвались с его губ. — Да. Его "Да", выпаленное без промедления, было подобно ледяному душу. Истинное, неприкрытое "Да", которое Мунчжо тут же подхватил, упиваясь его горечью. Чону двинулся к общежитию, неуклюже. Он пытался убежать. — И чем же? Что вам не нравится? — Всё. Краткий, всеобъемлющий ответ Чону внезапно обжег его, словно раскаленное клеймо, выжигая на коже невидимый знак собственности. Чону резко обернулся к нему, сузив глаза, пытаясь скрыть замешательство. Взгляд, которым он одарил Мунчжо, был нарочито пустым, словно выбеленное полотно, на котором он отчаянно пытался не допустить ни единого проявления эмоций. — Я сам дойду, — эта фраза прозвучала не просто как отказ от помощи, а как вызов, как последняя, отчаянная попытка сохранить контроль. Но вместо ответа, Чону увидел её – улыбку. Не зловещую, не угрожающую. Нет. Это была другая улыбка. Улыбка спокойствия, расслабленности, какой-то почти… нежной обращенности, адресованная исключительно Чону. Улыбка, в которой, кажется, уже открыто и беззастенчиво выражалась вся полнота его… чувств? Улыбка, словно тайное послание, написанное на языке, который Чону еще не выучил. — Вы уверены? — это прозвучало не просто как формальность, как вежливый жест, а как беспокойство. Этот вопрос, прозвучавший так тихо, пронзил броню Чону, заставив его на мгновение потерять равновесие. — Я очень уверен, — его ответ был твердым. Он сжимал кулаки до побелевших костяшек, ощущая, как странное пламя охватывает его тело. Горели щеки, горели руки, горело все его существо, словно его плоть подвергалась невидимой пытке. И он не мог понять, что это – огонь алкоголя, все еще бушующий в его крови, или жар чужого, незваного присутствия. Тень Мунчжо скользнула мимо, оставив Чону в холоде ее мимолетного прикосновения. Каждый его шаг, намеренно медленный, казался издевательством, словно он дразнил, испытывал его терпение, наблюдая, как Чону изнывает под тяжестью его присутствия. Чону замер, словно вкопанный, позволяя этому чувству нереальности сковать его. Уличный фонарь, этот наглый свидетель его слабости, бил в глаза, ослепляя и заставляя моргать. Когда темный силуэт, наконец, растворился в мрачной лестничной площадки, оставляя после себя лишь звенящую пустоту, Чону позволил себе выдохнуть. Но это был лишь короткий миг облегчения. Медленно, как будто каждое движение требовало неимоверных усилий, Чону побрел к лестнице. Ноги казались ватными. Каждая ступень наваливалась на Чону, требуя непомерных усилий. Тяжесть в ногах отзывалась гулким эхом в голове, смешиваясь с пьяным туманом, который все плотнее окутывал сознание. Зря я столько выпил — Только бы не ввязаться в разговор с кем-то.. — бормотал он. Соседи... их лица мерещились ему сейчас в искаженном свете. Каждое выражение, каждый взгляд, казались пропитанными подозрением, тайной, которую он никак не мог разгадать. Обрывки воспоминаний, словно осколки разбитого зеркала, начали всплывать в памяти. Странные силуэты, обрывки фраз, подозрительные взгляды - все это складывалось в зловещую картину, которая еще вчера казалась ему обычной рутиной. Их подозрительность, которую он наивно списывал на обычную людскую неприязнь, вдруг приобрела зловещий смысл. Это уже не казалось ему просто случайностью. Это было что-то большее, что-то темное и опасное. Мысли путались, наслаивались друг на друга, создавая невыносимый хаос в голове. Он нахмурился, пытаясь отсеять зерна истины от страха. Поднял руку ко лбу, словно пытаясь удержать рассыпающиеся остатки разума. У железной двери он остановился. Чону выдохнул, тяжело сглатывая скопившуюся во рту горечь, и переступил порог. Держась за шершавую стену, медленно побрел по коридору. Вокруг царил все тот же гнетущий полумрак, лишь слабые, дрожащие обрывки света пробивались из комнаты госпожи Ом и кухни. Когда ноги, повинуясь усталой инерции, дошли до его комнаты, Чону остановился. Он даже не достал ключ, рука машинально нащупавшая холодный металл в кармане, застыла на месте. Голова, словно нехотя, повернулась, привлеченная новым, неожиданным светом. Дверь в комнату 304 была приоткрыта, оттуда исходил мягкий, манящий свет. Чону даже проморгался несколько раз, пытаясь прогнать пелену алкогольного опьянения, пытаясь понять, реальность ли это или это уже плоды его разыгравшегося, воспаленного воображения? Но нет, свет был реален. Теплый, приглушенный свет лился из комнаты рядом. И сердце Чону, до этого свинцовой гирей тянувшее его вниз, вдруг охватило резкое, неконтролируемое желание – высказать все, что накипело. Желание обозначить, громко, отчетливо, что вокруг одни сумасшедшие, что он – единственный нормальный человек во всем этом проклятом месте. Желание сбросить с себя этот груз, чтобы наконец уснуть, забыться, хотя бы на несколько часов. Чону, спотыкаясь, тут же направился к дверям комнаты 304. Ему было плевать сейчас на приличия, на возможные последствия, на уважение, которое, как он подозревал, в этом месте давно перестало что-либо значить. Чону резко распахнул дверь в чужую комнату, вкладывая в это движение всю свою злость и отчаяние. Полумрак комнаты, освещенный лишь тусклым светом ночника, отбрасывающего причудливые тени на стены, казался еще более уединенным, интимным, чем прежде. Мунчжо сидел на стуле в глубине комнаты и что-то читал или рассматривал – Чону не мог разглядеть детали. Но больше всего поразило то, что Мунчжо даже не вздрогнул, когда дверь с громким скрипом распахнулась. Он просто поднял голову, и его взгляд встретился с взглядом Чону. В этом взгляде не было ни удивления, ни раздражения, лишь… ожидание? Словно он знал, что Чону придет. — Я подумал, — начал говорить Чону, перешагнув порог комнаты и ощутив, как сердце начинает бешено колотиться в груди. — И я… Я хочу тебе сказать кое-что. Он даже и не заметил, как в одну секунду он перешел на "ты", как перестал обдумывать каждое слово, прежде чем его произнести. Как будто все барьеры, все предосторожности вдруг рухнули, оставив его беззащитным и открытым. Но, несмотря на это, он выглядел на удивление уверенно, словно нашел в себе смелость взглянуть в лицо своим страхам. Или, возможно, он просто слишком много выпил? Мунчжо даже отложил ту непонятную вещицу, которую так пристально разглядывал, словно в секунду она стала лишь незначительной помехой в предстоящем разговоре. Мунчжо медленно поднялся со стула, и его взгляд, все такой же спокойный и изучающий, снова сфокусировался на Чону.  — Ты… ты такой жуткий, понимаешь? — Чону, теряя остатки самообладания, медленно, шатаясь, словно пьяная марионетка, подошел к Мунчжо и ткнул указательным пальцем ему в грудь. Палец скользнул вниз по ткани рубашки, оставив лишь легкое касание, но Чону почувствовал, как его тело пронзает разряд электричества. Он чуть не потерял равновесие, его ноги предательски подкосились, но он устоял. — Я понял, что ты самый жуткий тип во всем этом гребаном общежитии! — яростно выплюнул он, чувствуя, как в груди нарастает волна ненависти и страха. — От тебя у меня всегда мурашки по коже. Ты точно что-то скрываешь. Что-то ужасное… — он продолжал твердить, держа кулак у своего лица, словно пытаясь защититься от невидимой угрозы, и иногда слабо ударяя им по своему лбу, пытаясь выбить из головы навязчивые мысли, пытался остановить медленное безумие, поглощающее его разум. Он поднял глаза на Мунчжо, пытаясь прочитать в его глазах ответ, но встретил все такой же заинтригованный взгляд. На пару мучительных секунд в воздухе зависла тишина, напряженная. Чону даже задумался, на мгновение, что он делает, зачем пришел сюда, зачем говорит все эти глупости… Но затем, словно по какому-то чужому велению, не подумав, выпалил: — Но… ты чертовски красивый. Слова сорвались с губ словно непроизвольно, словно сорняк, выросший на плодородной почве. Эта фраза прозвучала как предательство, как признание в слабости, как капитуляция перед своим врагом. Он не хотел этого говорить, он не хотел признавать этого, но слова уже вылетели, как выпущенная стрела, и их уже невозможно было вернуть назад. — И я… у меня в голове не укладывается, как можно быть жутким и обаятельным одновременно… Ты словно намеренно все делаешь, твои советы, постоянные вопросы, твое внимание, чего ты добиваешься… Чего ты от меня хочешь? Слова вылетели из уст, как будто кто-то другой говорил за него, словно его устами глаголил кто-то другой, что-то темное, что-то скрытое глубоко. Лишь только закончив говорить, Чону вдруг удивленно вскинул брови, будто очнулся от глубокого сна. Внутри воцарился хаос. Страх, стыд, отвращение – все смешалось в один клубок, словно ядовитые змеи, переплетающиеся в его голове. Чону почувствовал, как краснеет, как к лицу приливает кровь. Он хотел убежать, спрятаться, провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть этого взгляда, лишь бы не слышать ответа. Чону, словно ошпаренный, медленно отходил назад, отступая на два шага. Внутри все сжалось в тугой комок, предчувствуя неминуемое. Выражение лица Мунчжо изменилось, словно на сцене переключили декорации. Исчезла насмешливая отстраненность, исчезла маска спокойствия. Его губы изогнулись в медленной улыбке, обнажая ряд ровных, белых зубов. В тусклом свете комнаты его фигура казалась еще более внушительной, подавляющей. Чону почувствовал, как внутри все буквально кричит, когда Мунчжо начал медленно, неотвратимо подходить к нему. Каждый его шаг отдавался гулким эхом в голове. — Эй, эй, не подходи… — пробормотал Чон У, пятясь назад. Голос дрожал, выдавая его страх. Былая самоуверенность, все это напускное мужество, рассыпались в прах. Но Мунчжо продолжал приближаться, не сводя с него взгляда. Чону почувствовал, как то недавнее желание высказать все в лицо, выплеснуть накопившуюся злость, рухнуло, словно карточный домик под порывом ветра. Ему хотелось бежать. Хотелось исчезнуть.  Ноги, словно чужие, еще не слушались хозяина, еле-еле переставляясь назад, пока не уперлись в жесткий косяк порога. Чону отчаянно схватился за дверной проем, пытаясь сохранить равновесие, пытаясь удержать себя. — Жуткий? — прошептал Мунчжо, его голос звучал мягко и обманчиво ласково. Он чуть наклонился вперед, сокращая расстояние между ними до критического минимума, так, чтобы их лица оказались почти на одном уровне. — В чем же заключается моя жуть? Расскажи мне… Что именно во мне тебя пугает? Его дыхание, теплое и обжигающее, коснулось лица Чону, вызывая дрожь во всем теле. — Ты же должен знать, что любое обвинение без доказательств это… — Голословное обвинение, — перебил его Чону, пытаясь сохранить остатки самообладания, пытаясь казаться храбрее, чем он был на самом деле. — Знаю. Мунчжо опустил взгляд, на мгновение прикрыв глаза, словно пытаясь сдержать улыбку. Было сложно сдерживать это торжество, когда он так близко, когда он так сопротивляется, когда он так… боится его.  Пряди его темных волос почти касались лица Чону, щекоча кожу, отчего парень невольно поднял голову вверх, пытаясь увеличить расстояние, его брови нахмурились, выражая смятение. — Но я найду доказательства, — прошептал Чону, с вызовом глядя в глаза Мунчжо. Он резко попятился назад, выходя из его комнаты.  Секунды три, казавшиеся вечностью, они продолжали переглядываться. Затем Чону резко повернулся и, не оглядываясь, судорожно начал шарить в кармане в поисках ключа от своей комнаты. Сердце билось как бешеное. Руки дрожали так сильно, что Чону едва мог попасть ключом в замочную скважину. В голове стучала лишь одна мысль: Какой же я дурак… Какой же я дурак… Как я мог сказать ему это?  С громким щелчком открыв дверь, Чону влетел в свою комнату, запираясь за собой. Как только замок закрылся, как только он услышал этот спасительный щелчок, руки безвольно отлипли от двери. Плечи поднимались и опускались со скоростью света, дыхание было прерывистым, словно он пробежал марафон, словно его легкие горели от недостатка кислорода. Он метался по комнате, пытаясь унять дрожь, пытаясь остановить нарастающую панику. Чону резко стянул с себя одежду и, уже лежа на кровати, торопливо натянул домашнюю одежду. Кажется, с этой минуты Чону действительно не захотел больше покидать свою комнату.  Неуютно. Это слово, словно яд, пронзало голову, отравляя каждый миг. Ему было неуютно в своей собственной комнате, в своей собственной коже, в своем собственном разуме, который предал его, сыграв с ним злую шутку. Он проклинал себя мысленно, с остервенением, достойным лучшего применения, за свою глупую беспечность, за то, что позволил себе выпить так много, за то, что поддался минутной слабости и позволил себе произнести эти слова, которые теперь жгли его изнутри, словно раскаленное железо. За то, что вообще решил зайти к нему в комнату. Все это, словно тугой клубок, наматывалось в его сознании, с каждой секундой становясь все плотнее и опаснее, лишь усугубляя и без того отчаянную ситуацию. Чувство вины, стыда, страха – все смешалось в один болезненный ком, разрывающий его. Он резко зарылся под одеяло, словно пытаясь спрятаться от самого себя, от своих мыслей, желаний, от своей реальности, и плотно закрыл глаза, надеясь, что темнота избавит его от мучительных видений. Ему нужно было как можно быстрее уснуть, погрузиться в беспамятство, забыть обо всем, что произошло за последний час, за последние полдня, за весь этот проклятый день. Успокаивало лишь одно, тоненькая ниточка надежды в этом море отчаяния, – он заперся. Никто не войдет. Или… войдет? Эта мысль, заставила содрогнуться всем телом. Он резко вылез из-под одеяла и лихорадочно бросился к двери, проверяя ручку. Дернул ее несколько раз, убеждаясь, что замок надежно закрыт. Сломают? Придут и задушат… Он вскочил с постели, подгоняемый паникой, и пододвинул стул к двери, упирая его спинкой в ручку. Затем, на дрожащих ногах, подтащил к стулу свой старый чемодан и водрузил его на сиденье стула, надеясь, что этот хлипкий барьер хоть ненадолго задержит возможных незваных гостей. Дыхание по-прежнему не успокаивалось, оставаясь поверхностным и прерывистым, руки дрожали, а ногам становилось все холоднее. Чону, чувствуя себя совершенно обессиленным, рухнул обратно на кровать, зарываясь под одеяло с головой, словно пытаясь спрятаться от всего мира. И снова закрыл глаза.

***

Даже теплое одеяло, обычно дарящее ощущение уюта и безопасности, сегодня не грело Чону. Ноги немного подрагивали, словно от озноба, а мурашки, крошечные ледяные иголки, и не думали покидать его тело, напоминая о постоянном чувстве тревоги и страха. Он резко вынырнул из-под одеяла, словно задыхаясь в этом удушающем коконе, и огляделся. Комната была погружена в густую, непроницаемую темноту, лишь слабый лунный свет пробивался сквозь маленькое грязное окно, создавая причудливые тени на стенах. Прошло от силы часа два от сна, вероятнее всего… Чону медленно встал, чувствуя слабость во всем теле, и оперся руками о кровать, пытаясь обрести устойчивость, ища ногами в темноте свои тапочки. Когда его взгляд поднялся, чтобы сориентироваться в пространстве, он похолодел от ужаса. У двери не было ни стула, ни чемодана. Парень резко вскочил и сердце забилось с новой силой, отдаваясь гулким эхом в ушах. Может, он и не ставил их? Может, это был всего лишь сон, порожденный его воспаленным воображением? Нет. Точно ставил, он помнит. Он отчетливо помнил, как тащил тяжелый чемодан к двери, как упирал стул в ручку. Тогда почему и стул, и чемодан сейчас стояли на своих местах, словно ничего и не было? Чону, с трудом сдерживая дрожь, нащупал тапочки и тихо, стараясь не производить ни звука, открыл дверь. На удивление, скрипа от нее не было, как это было обычно. Словно кто-то смазал петли, чтобы ему было легче прокрасться в темноте. Голова осторожно высунулась в коридор – там царила зловещая пустота. Тишина была такой густой, что звенела в ушах, нарушаемая лишь тихим стуком его сердца. Он вышел полностью, словно переступая порог в другой мир, и его взгляд зацепился за жуткую картину: все двери в комнаты были открыты. Что происходит? Он нахмурился, чувствуя, как по спине пробегают мурашки, и медленно пошел сначала к одной комнате. 302-й, дверь в нее была распахнута настежь, но в ней никого не было. Лишь тусклый свет из коридора освещал пустую кровать и аккуратно сложенные вещи. Комната госпожи Ом тоже была открыта, и в ней так же царила зловещая пустота. И так все последующие – открытые, пустые, словно покинутые в спешке. Массовое проветривание? Или что здесь творится вообще… Что они задумали? Он медленно побрел назад, словно лунатик, повинуясь какому-то невидимому зову. Ноги сами несли его вперед, и, поджав губы, словно принимая неизбежное, он вдруг отчетливо понял, что ему необходимо проверить 304-ю комнату. Что-то было не так. Что-то изменилось, но Чону не мог понять, что именно. Картинка реальности была четкой и отчетливой лишь впереди, там, куда он смотрел в данный момент, а все, что находилось в поле зрения, словно на периферии, было смазано и расплывчато, словно мир вокруг него медленно таял. Или это еще не весь алкоголь испарился из его крови, искажая его восприятие? В голове роились панические мысли, убеждая его, что лучше всего сейчас вернуться в свою комнату, зарыться под одеяло и постараться снова уснуть, попытаться забыть обо всем. Но ноги, словно прикованные к земле, отказывались слушаться его, словно какая-то невидимая сила удерживала его на месте, тянула вперед, в неизвестность. Он остановился у самой стены, словно готовясь к прыжку, и лишь краешком глаза, словно крадущийся зверь, заглянул в комнату. Пусто. Никого не было. Облегчение. Это было первое, что ощутил Чону, словно с его плеч упал тяжелый груз. Он выпрямился полностью, и, повинуясь какому-то странному, неосознанному желанию, переступил порог, заходя в чужую комнату, словно это было самым естественным делом на свете. Сейчас, пока есть эта редкая возможность, пока хозяина комнаты нет рядом. Кажется, лазить по чужим комнатам входит в мою привычку… Пора завязывать с этим. Сейчас, в глазах Чону, комната казалась гораздо больше, чем раньше. Словно в ней внезапно расширили пространство, она перестала быть маленьким, тесным пространством, где он чувствовал себя в ловушке. Ему вдруг захотелось подойти к письменному столу, изучить содержимое ящиков, внимательно рассмотреть каждую мелочь, найти хоть что-нибудь, хоть какой-то намек, который доказал бы, что на самом деле Мунчжо таит в себе что-то гораздо более мрачное и зловещее, чем Чону мог себе представить. Что он не просто странный, а опасный. Он начал медленно, словно крадущийся вор, оглядывать каждый угол комнаты, тщательно изучая все, что попадалось ему на глаза. Взгляд скользил по стенам, по мебели, по вещам, пока внезапно не зацепился за что-то в темноте. За руку. Чону резко выпрямился, словно его ударило током. Его сердце бешено заколотилось в груди, отдаваясь гулким эхом в ушах. Его рука, словно не принадлежащая ему, медленно тянется вперед. На фоне этого ночного света она кажется неестественно белой, почти призрачной. Пальцы, обжигаемые внутренним жаром, робко касаются холодной, гладкой кожи. Настоящей. Подлинной. И эта реальность обжигает сильнее, чем ожидалось. Прикосновение обжигает. Чону вздрагивает, отдергивая руку. Шелест ткани, едва уловимый звук движения – и из полумрака, словно сотканный из теней, возникает Мунчжо. Его лицо, обычно скрытое ироничной полуулыбкой, сейчас кажется нечитаемым. Он сжимает ту руку, которой коснулся Чону, словно боясь, что ускользнет. Какого черта? Его же тут не было... Сердце колотится в груди, бьется о костяную клетку с такой силой, что кажется, ребра вот-вот сломаются. Каждый вдох дается с трудом, каждый глоток слюны отдается громом в оглушающей тишине комнаты. Кажется, что его слышат все – обитатели общежития, если, конечно, они еще способны слышать. Ноги, обычно готовые сорваться с места и бежать без оглядки, сейчас словно приросли к полу. Руки сжимаются в кулаки, костяшки пальцев белеют от напряжения. Разум кричит об опасности, молит о спасении, твердит о необходимости бежать, скрыться, исчезнуть. Но Чону стоит. Парализованный странным, необъяснимым влечением. Страх – липкий, удушающий страх, – пропитал каждую клетку его тела, но каким-то извращённым образом, он перекрывает собой все остальное. Он откровенно боится этого человека. Раньше скрытно, где-то в глубине, сейчас же открыто, его дрожь и учащенное дыхание подтверждали это каждой секундой. Боится его взгляда, его молчания, его непредсказуемости. Но страх, как известно, может быть и возбуждающим. И сейчас, в этой темной комнате, в объятиях ночи, Чону ощущает болезненное, иррациональное желание – желание быть поглощенным этим страхом, раствориться в нем, узнать, что лежит за его пределами. Его взгляд прикован к Мунчжо, словно завороженный. В этих темных глазах плещется что-то, что одновременно отталкивает и манит – отблески безумия и… что-то еще. Что-то темное, голодное, и, ужаснее всего, что-то до боли знакомое. Он молчит, и это молчание давит сильнее любых слов. Он смотрит на Чону так, словно тот – последний глоток воды в пустыне. И в этом взгляде, в этой зловещей тишине, Чону чувствует, как медленно, но верно, он теряется. Комната душила своей тишиной. В этом лунном свете, в этой тишине, в этом узком пространстве между ними двумя, происходило что-то необъяснимое, что-то, от чего по коже бежали мурашки, но не от страха… полностью. Чону ощущал это каждой клеткой, каждым нервом, словно его тело превратилось в натянутую струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения. Это было мерзко, отвратительно, словно прикосновение к гниющей плоти, но в то же время – до жути, до безумия притягательно. Как будто яд, проникающий в кровь, обжигает, но вызывает болезненное привыкание. Он не мог понять эту дуальность, эту борьбу противоположностей внутри себя. Как в этом котле страха, безумия, отвращения и липкого ужаса могло зародиться что-то еще? Что-то, что заставляло сердце бешено колотиться в груди, дыхание – сбиваться в судорожных рывках, а разум – словно одурманенный, терял связь с реальностью, погружаясь в болезненный транс. Его тошнило. Не физически, но глубоко, нутряно, словно его внутренности выворачивались наизнанку. Каждая мысль о Мунчжо, каждая эмоция, связанная с ним, вызывала приступ мучительной тошноты. Он хотел извергнуть это из себя, вырвать с корнем, как гнойную опухоль. Но они возвращались, навязчивые, словно тени, преследующие его в кошмаре. И с каждым разом, когда они снова овладевали им, рождалось болезненное, извращенное желание вновь испытать это. Снова и снова. Все эти глупые попытки заглушить мысли в голове – лишь жалкая попытка бегства от неизбежного. С момента их знакомства, каждая их встреча, каждое слово лишь подталкивало Чону к этому моменту, а он глушил. Любое проявление глушил. Но не знал, что это было неизбежно. Как снежный ком, катящийся с горы, с каждым разом набирающий вес и скорость. Все гноилось внутри Чону, пока не достигло критической массы. И вот теперь, Мунчжо, своим присутствием, своим внезапным влиянием вырвал весь этот гной наружу, обнажив гнилую сердцевину. Его тело, казалось, действовало отдельно от его воли, подчиняясь чужому, темному импульсу. Шаг вперед. Еще один. Чону отчаянно пытался ухватиться за ускользающее понимание: что движет им? Любопытство? Безумие, подкрадывающееся с каждой минутой все ближе? Или болезненное желание постичь природу своего страха, заглянуть в лицо собственным демонам? В груди пульсировало, словно там зарождалось нечто чужеродное, живое, пожирающее его изнутри. Но интерес, болезненный, почти садистский, пересиливал. Интерес к этой грани, к этой черте, за которой, он нутром чуял, ждало окончательное падение в бездонную пропасть безумия. Он приближался к Мунчжо. Сам. Глаза лихорадочно пытались выхватить из полумрака черты его лица, уловить хоть намек на эмоцию. Что он чувствует? Что творится в его голове? Мунчжо стоял неподвижно. Лишь его дыхание нарушало тишину, не такое частое и тяжелое, как у Чону, но обжигающее. Чону потянулся к нему, словно слепой, ищущий опору, отчаянно желая понять, что происходит, почему он чувствует это, и как остановить этот кошмар. Когда лицо Чону скрылось в тени, словно переходя границу света и тьмы, их губы встретились. Это не было нежным прикосновением, ласковым касанием. Это был неожиданно грубый, жадный, почти насильственный поцелуй. Словно два отчаянно нуждающиеся друг в друге, но не способные выразить свою потребность иначе, чем через насилие. Чону вздрогнул, словно его пронзило разрядом тока. Руки, словно парализованные, взметнулись вверх, беспомощно повисли в воздухе, не зная, что делать – оттолкнуть, замереть в оцепенении, или закрыть лицо от этого ужаса. Отвращение, перемешанное с чем-то обжигающим, растекающимся по коже, вызывающим странное, болезненное удовольствие, слилось в непереносимой, тошнотворной смеси. Это был кошмар, не берущий за руку, но и не отпускающий, удерживающий в своей мертвой хватке. Кошмар, в который он погружался добровольно, обрекая себя на сиюминутное мучение. Он хотел бежать, кричать, молить о пощаде, но ноги подкосились, словно лишенные костей, а руки, казалось, утратили всякую функцию, превратившись в бесполезные плети. Воздух застрял где-то в горле, словно ком, не желая ни входить, ни выходить. Чону судорожно оперся ладонями о его грудь, в отчаянной попытке вырваться из этого липкого, дурманящего кошмара. Вдохнуть. Глубоко, жадно вдохнуть воздух, чтобы прочистить легкие от этого ядовитого дурмана. Но руки, словно чужие, двигались неохотно, прилагая минимум усилий, чтобы оттолкнуть. Они повисли на его груди, как бесполезные плети, выдавая внутреннее противоречие, раздирающее его на части. Мунчжо видел это. Чувствовал, как он мечется. И его тело, словно предатель, готово было сдаться, поддаться этой темноте. И вместо того, чтобы отпустить, Мунчжо лишь углублял поцелуй. Он пожирал его губы, его дыхание, его волю, словно стремясь поглотить его целиком, растворить в своей одержимости. Внутри все горело. Не тем привычным огнем злости, не тем хмельным жаром опьянения. Нет, это было другое. Пожар, охвативший все его существо, от кончиков пальцев до самой души. Пламя, лишенное света, лишь пожирающее все вокруг, оставляя за собой лишь выжженную землю. И пожарный, стоящий в стороне, безучастно наблюдающий за бушующим пламенем, – это он сам. Он смотрел и ничего не делал. Ему нравился этот огонь. Эта болезненная, извращенная красота разрушения. Поцелуй становился все более животным, все более грязным. В нем не было ни ласки, ни любви, лишь голодная жажда, какое-то первобытное желание. Чону почти съежился, сжался в комок в этих чужих руках. Он чувствовал, как чужие пальцы впиваются в его кожу, оставляя на ней невидимые, но болезненные следы. Словно клеймо, метка собственности. И чем отчаяннее он метался в этой ловушке, чем ожесточеннее сопротивлялся, тем болезненнее становилось падение, тем безжалостнее затягивала эта пучина безумия. С какой-то силой оторвавшись от губ, голова Чону резко откинулась назад, являя взгляду лишь бесстрастный потолок, словно в отчаянной, но безнадежной попытке найти там спасение, откровение, хоть какой-то намек на выход. Дыхание билось в груди судорожными, рваными клочками, будто он только что преодолел немыслимо долгий и изнурительный путь, не столько физический, сколько внутренний, разрывающий его на части. Его прерывистое, обжигающее дыхание, горячее и частое, словно штормовой ветер, яростно врезалось в макушку Мунчжо, выдавая его смятение, его панику. Руки Чону, против его воли, предали его, перебравшись на плечи Мунчжо. Этот жест, одновременно отчаянный и покорный, был ярким отражением его внутренней борьбы, разрывающей его на части. В голове разразился хаос. Калейдоскоп мыслей, обрывков воспоминаний, образов, ощущений. Он перестал понимать, что творит, куда движется. И, как ни странно, он боялся. Но теперь его пугало не само присутствие Мунчжо, не его касания, не его действия, а сам он - Чону. Его повергала в ужас эта потеря контроля над собственным телом, эта чуждая воля, управляющая им, словно марионеткой. Ощутив горячее, обжигающее дыхание на своей шее, он очнулся от дурного сна. Чону предпринял отчаянную попытку вернуть себе рассудок, собрать воедино тот здравый смысл, который, как ему казалось, он сам, своими руками, безжалостно раздробил. Он чувствовал, как голова Мунчжо маячит у его шеи, выбирающая наиболее уязвимое место для удара. Но голову не опускал, не позволял себе поддаться панике. Чону крепко держал его за плечи, стиснув их с силой. Пальцы Мунчжо неторопливо скользили по телу Чону, лаская, обжигая, словно выжигая на коже невидимые, но ощутимые отметины, словно ставя печать. Губы порхали где-то в районе плеч, мимолетно касаясь, больше наслаждаясь близостью, предвкушая. И лишь на мгновение замедлившись, застыв на одном месте, Чону ощутил слабый, словно нерешительный, укус на своем плече. Не сильный, скорее игривый, словно не желающий причинить боль, а выражающий какую-то неконтролируемую, почти детскую, жажду. Внезапно пальцы Чону со всей силой сжали ткань рубашки и надавили на плечи Мунчжо. Отчаянный жест, попытка остановить надвигающуюся катастрофу, вернуть контроль, словно крик в пустоте. В одно мгновение, словно кто-то резко выключил рубильник, обрубая поток энергии, Чону вновь пронзил холод. Весь тот обжигающий жар, окутывавший его тело исчез. Ноги, словно онемевшие, смутно ощущали что-то мягкое и податливое, напоминающее одеяло.