Исповедь творца

Как же раздражало. Это чувство было как мелкая песчинка, попавшая под веко, разъедающая глаз изнутри, это чувство грызло меня. Раздражение. Раньше я презирал его, считая уделом слабых духом, тех, кто не способен обуздать бурю в собственной душе. Я полагал, что выше этого, что мой спектр ограничивается благородной неудовлетворенностью. Я тешил себя мыслью, что способен видеть дальше, глубже, не опускаясь до банальной досады. Какая наивность. Какая самонадеянная глупость. Он сидит передо мной, жалкий комок плоти и костей, согнутый в три погибели под бременем боли, которую сам же и навлек на себя. Тихие мычания с его рта режут слух сильнее, чем самый громкий крик. Он слаб, уязвим, сломлен. Смотреть на него – все равно что наблюдать за агонией, но в этой агонии, в этой униженной позе, скрыта парадоксальная власть. Власть, к которой я не могу коснуться, власть, которую он, даже в таком состоянии, держит в своих руках. Власть надо мной. И это меня раздражает. Он - источник этой тошнотворной песчинки под веком, он - причина моей внутренней бури. Он – живое доказательство моей собственной ограниченности, моей неспособности контролировать все и вся. И я бы избавился от него. Я бы убил его. Я бы позволил себе впервые замарать руки. Я бы уничтожил его. Растоптал, вырвал с корнем, превратил в ничто, в пыль, развеянную по ветру. Чтобы не осталось и следа, и воспоминания, и тени. Чтобы его существование было вычеркнуто из самой ткани реальности. Я бы лишил его всего, чем он владеет, всего, что дает ему эту проклятую власть надо мной. Я бы отобрал у него саму жизнь, как ребенок отбирает надоевшую игрушку, чтобы разломать ее на мелкие кусочки, просто из любопытства, просто чтобы увидеть, что внутри. Но я не мог. Я бы убил его, но я не могу. Ладони его с хлюпающим звуком оперлись о грязный бетон крыши, и я почему-то отчетливо расслышал, как мелкие камушки и пыль впиваются ему в кожу. В этот момент все звуки обострились до предела. Даже биение моего собственного сердца, казалось, оглушало меня. Он коснулся головы, болезненно поморщившись. Ему больно. Мне, кстати, тоже. Я видел, как он жмурится, пытаясь унять пульсирующую боль. Но, вопреки всему, мой милый Чону смог подняться. Он шатался, готовый вот-вот сломаться. Но он устоял. И посмотрел на меня. Этот взгляд... Он не вызывал во мне ровным счетом никаких эмоций. Вернее, я старался не позволить им проявиться. Я стоял прямо, неподвижно. Ни улыбки, ни тени гнева, ни даже малейшего намека на какое-либо чувство. Все, чтобы он не понял. Не уловил. Я сделал шаг ему навстречу, стремясь сократить это мучительное расстояние между нами. И тут он резко выбросил руки вперед, останавливая меня. Они тряслись, но все же уперлись мне в грудь, легонько сдерживая. Этот жест был столь неожиданным и столь слабым, что почти вызвал у меня улыбку. — Стой... прошу, стой, — прошептал он, голос сорвался. — Я... я больше не выдержу. В этом дрожащем "не выдержу", что вырвалось из его уст, я расслышал не только отчаяние, но и глубокую усталость. Стало понятно, что где-то пару ударов назад, может, даже раньше, он осознал – я не собираюсь его убивать. Он каким-то непостижимым образом почувствовал, что, несмотря на всю ярость, на всю жестокость, во мне нет этого намерения. И от этого осознания он позволил себе расслабиться. Он позволил себе расслабиться. Это было не только удивительно, но и, признаться, мне это не нравилось. Это был признак слабости, признак подчинения, а я не хотел, чтобы Чону подчинялся мне из слабости. Я хотел, чтобы он боролся. И теперь, удерживая меня этими жалкими, трясущимися руками, он, вероятно, задает себе вопрос. Что же тогда я хочу? Если не смерти, то чего? Какой цели я преследую, мучая его таким образом? Что я задумал? Чону умный. Мне нравится думать, что под этой маской наивности и невинности скрывается острый ум, способный анализировать ситуацию и делать правильные выводы. Чону додумается. Я уверен в этом. Он разгадает мою игру, поймет мои намерения. Но он не говорил. Он молчал. Выжидал? Может, прислушивался к своим внутренним ощущениям, пытаясь понять, как поступить дальше? Но я ждать не мог. Ноги его едва держали, и я чувствовал, как он, невольно опирается на меня. Эта слабость, эта потребность в моей поддержке, меня раздражала. Она была унизительной, как для него, так и для меня. Я схватил его за плечи, потащил его через крышу. Его пассивность, его смирение с судьбой, вызывали во мне волну гнева. Почему он не сопротивляется? Почему не борется? Неужели он совсем не понимает? Толчок. Жестокий, беспощадный. Он замычал от боли, когда спина с силой врезалась в шершавую бетонную перегородку. Сгорбившись, он осел на землю и в этот момент я почувствовал, как внутри меня поднимается еще одна волна. Злость. Обжигающая, иррациональная. Направлена ли она на Чону? Безусловно. Но только ли на него? Нет. Она была адресована и мне самому. За мою слабость, за мою нерешительность, за те иные чувства, которые он не должен был пробуждать, но пробудил. И единственным выходом, единственной возможностью хоть как-то унять эту волну, было выместить ее на него. Мне хотелось вывернуть ему душу. Но... так, чтобы это не причинило ему непоправимого вреда. Чтобы он остался жив. Чтобы он продолжал страдать так, как страдаю сейчас я. Эта мысль, эта чудовищная противоречивость желания, вызвала у меня приступ тошноты. Вывернуло от собственной низости, от своей неспособности определиться, чего я хочу на самом деле. Я встал над ним, возвышаясь. Он закашлял, пытаясь отдышаться. Согнулся, прикрыл рот ладонью, словно пытаясь скрыть от меня свою боль. Запрокинул голову назад, и закрыл глаза. Мне было до чертиков любопытно, что сейчас творится в его голове? Какие мысли шныряют в потемках его сознания? Молит ли он о пощаде, обращаясь к каким-то неведомым силам? Или же в своей наивной простоте он пытается понять, в какой момент он оступился, где именно он мне не угодил? Что сделал не так, чтобы заслужить такое обращение? Он был прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки, такой жалкий, такой ничтожный. Его состояние, то, до чего я его довел своими руками, должно было принести мне удовлетворение. Долгожданное, выстраданное, такое желанное. Я жаждал этого чувства. Но ничего подобного не происходило. Я смотрел на него и внутри я чувствовал совсем не то, чего ожидал. Пустота. И поверх этой пустоты – жжение и покалывание. Это было так непривычно, так неприятно. Я хотел видеть в его глазах ужас, первобытный страх перед моей неминуемой расправой. Я хотел насладиться его отвращением, видеть, как корчится его душа от одной лишь мысли о моем прикосновении. Но Чону не боялся. Я чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Осознавал с леденящей ясностью, как все прежние координаты, так тщательно выверенные, так надежно закрепленные, резко и бесповоротно изменились. И самое неприятное, самое невыносимое – это произошло без моего разрешения, без моего контроля. Это было больше похоже на предательство. Предательство самого себя. И в этот момент, я подумал, что, вероятно, именно сейчас, в этот самый момент, мне следовало нанести последний удар. Наклониться над ним и добить его. Умертвить. Осознание того, что я теряю контроль парализовало меня. Эта резкая беспомощность, это внезапное ощущение, что кто-то другой управляет моими поступками, заставляло меня думать иррационально, принимать спонтанные, необдуманные решения. И это тоже меня злило. Меня злило то, что из нас двоих я страдаю больше. Что мучаюсь от собственного бессилия, от раздвоенности, от тех противоречивых чувств, которые я никак не мог обуздать. А он, Чону, из моей жертвы, из существа, обреченного на муки и страдания, постепенно перерастает в моего палача. Он, сам того не осознавая, направляет мое лезвие против меня, обнажает мои слабости, заставляет меня сомневаться в себе. И это было невыносимо. И я знаю, что если позволю этому свершиться, если позволю ему и дальше влиять, перекраивать меня на свой лад. Я убью нас обоих. Но, словно подчиняясь некоему чужому импульсу, неведомой силе, влекущей меня против моей воли, я опустился вниз слева от него, на грязный бетон крыши. Так хотя бы мои глаза не смотрели прямо на Чону, не отражали его страх и мою собственную растерянность. Я отводил взгляд, словно преступник, пытающийся скрыть следы своего злодеяния. Но краем глаза я невольно заметил нервное подергивание его ноги. Маленькая, предательская деталь, выдающая его внутреннее напряжение, его скрытый страх. Он напряжен. Он ждет. Он боится. Слышал его дыхание – неровное, прерывистое, словно он задыхается, захлебываясь в собственных эмоциях. Я чувствовал, как он медленно поворачивает голову в мою сторону. Пытается оценить ситуацию, понять мои намерения. — Я.. ничего не понимаю, — прохрипел он. Ирония ситуации обжигала. Ведь, если уж быть до конца честными с самим собой, то и я не понимал. Не понимал, что творится здесь, на этой проклятой крыше, и почему я позволяю всему этому случаться. Почему я не могу взять себя в руки и покончить со всем этим одним единственным ударом? Почему я иначе поддаюсь этому безумному влечению, этой болезненной одержимости? Но знать Чону об этом было совершенно необязательно. Я даю ему время отдышаться. Позволяю ему прийти в себя, собраться с мыслями. Жду, пока он перестанет дрожать и смотреть на меня с этой жалкой надеждой в глазах. А потом... потом я вырублю его. Но каждая минута, каждая секунда, проведенная в таком подвешенном состоянии, в таком исходном положении, где я в последний момент поменял свое решение, поддаваясь какому-то глупому импульсу, разъедала меня изнутри. Она жгла, терзала, сводила с ума. Нужно было покончить с этим. Иначе эта крыша станет моей могилой. — Почему ты не убил меня? — в голосе Чону прозвучало не столько вопрошание, сколько отчаяние. — Почему... почему ты делаешь одно, а после – совершенно иное? — с каждым вопросом на его лбу пролегла глубокая морщина. Голос его становился тверже, в нем прорезались нотки раздражения и даже... вызова? — Что вообще с тобой такое? А? Я не хотел отвечать. Любой ответ, любой звук, любая фраза сейчас казались мне фальшивыми, неуместными, способными лишь усугубить и без того невыносимую ситуацию. И сейчас, сидя он передо мной – с дрожащими ногами, с трясущимися руками, с кровью, запекшейся под носом, с выдохшимися силами – был намного вольнее, чем я. Последнее, что я позволил ему увидеть, – это ночной Сеул. Я хотел, чтобы он запомнил этот вид.

***

Руки, погребенные под мягкую подушку, отказывались подчиняться воле пробуждения. Вся ночь, проведенная на животе, оставила в спине глухую, ноющую обиду, не хотев насильственного возвращения в вертикальное положение. Но, странное дело, в этой сонной неге, царило какое-то щемящее чувство покоя. Хотелось остаться здесь. Но назойливый барабанный бой в дверь пробивался сквозь завесу сна, раздражая, напоминая о неких долгах, обязанностях, о существовании вне кровати. Чону приоткрыл глаза. Утро? Или уже обед? Неважно. Достали… Что им всем нужно? С тяжелым вздохом, выдыхающим остатки сна и нежелания покидать мягкую постель, он поднялся, надевая тапочки – привычный ритуал. Рывок, и дверь распахнулась, являя миру хмурое, неприветливое лицо. — О! Вот ты где! — Сон Ун, воплощение самой утренней бодрости. Его голос, звенящий и жизнерадостный, резал слух. — Все утро тебя ищем.. — Ищете? Кто? Зачем..? — Чону сглотнул, голос охрипший. Внутри что-то надломилось, поселилось ощущение нереальности происходящего. Он нахмурился, вглядываясь в окружающее пространство. Все казалось каким-то чужим, непривычным. Дверь, обычно послушно отворявшаяся слева, теперь нагло маячила справа, нарушая привычный порядок вещей. Резкий, почти болезненный поворот головы. Интерьер похожий, да, но не его. Вещи чужие, расставленные в каком-то идеальном, незнакомом Чону порядке. Не моя комната… Осознание пришло не как гром среди ясного неба, а как медленное, тягучее ядовитое вещество, расползающееся по венам, отравляющее остатки утреннего пробуждения. Паника начала подкрадываться к сердцу. — В какой я комнате? — вопрос прозвучал тихо, почти шепотом. — В 304-й. Ответ приятеля прозвучал буднично. Так просто и легко. Чону скривился. Вновь и вновь его взгляд скользил по чужим стенам. Наверное, было бы проще, если бы в голове не зияла эта предательская дыра, эта амнезия, поглотившая воспоминания о вчерашнем дне. Он жадно цеплялся за ускользающие обрывки, но они лишь дразнили его, оставаясь невнятными тенями. Последнее, что смутно всплывало в памяти – встреча с Сон Уном в кафе. Кафе… Сон Ун… Он пытался собрать обрывки в единое целое, но пазл никак не складывался, лишь плодя новые вопросы, новые подозрения. "Что произошло потом? Что я делал? Почему я здесь?" – вопросы роились в голове, словно взбесившиеся пчелы, жаля сознание. — Я думал, что твоя комната 303-я. Я там и проснулся. — голос Сон Уна, прозвучавший вдруг, заставил Чону вздрогнуть. Он и забыл о его присутствии, погруженный в хаотичный водоворот собственных мыслей. Сон Ун, похоже, заметил его замешательство, его сомнения. Резким, почти отчаянным движением Чону выскочил из чужой комнаты. Он захлопнул дверь, отгораживаясь от этого чужого пространства. Бросил взгляд на дверь, на табличку с номером. — Так и есть. Чону поплелся к душевой. Брови его были сдвинуты, образуя глубокую складку между глаз – маркер глубочайшего внутреннего беспокойства. Внезапная остановка. Сон Ун, следующий за ним по пятам, споткнулся, налетев на внезапно остановившегося друга. — Ты говорил, что искал меня, — начал Чону. — Ты случайно не встречал мужчину? Высокого, в черном. Еще смотрит так.. ну, необычно. Сон Ун издал смешок. Он прищурил глаза, как бы пытаясь прогнать моменты и проникнуть вглубь событий. — Нет, никого подобного я здесь не видел, — ответил он. — Кроме той старушки и очкастого соседа. Когда я встал, тут было довольно пусто. Чону криво усмехнулся, отворачиваясь. Усмешка эта была горькой, и адресовалась скорее самому себе, нежели Сон Уну. Везучий, наверное. Мысль промелькнуло в голове, но эта мысль не несла в себе зависти, скорее, отстраненное наблюдение за чужим, непонятным счастьем. Если бы это был я... Тут же в воображении возник хаотичный рой лиц, вопросов, прикосновений – навязчивое внимание, от которого хочется бежать, как от огня. Уже переступив порог душевой, ощутил легкое прикосновение к плечу – заминка, не дающая ускользнуть в спасительную прохладу воды. Это Сон Ун. Чону обернулся, ожидая. — Я уже поговорил с... — Сон Ун запнулся, словно имя никак не желало садиться на кончик языка. —...госпожой Ом... Мне нужно забрать вещи из старого места жительства, да и кое-что прикупить... Составишь мне компанию? Встретимся позже. "Составишь компанию..." В этой простой просьбе звучало что-то большее, чем просто желание разделить бытовые хлопоты. Чону уловил нотки неуверенности, словно Сон Ун просил не только о помощи, но и о... поддержке? — Да, конечно. Мне тоже нужно кое-куда, — ответил Чону, почти не задумываясь. Слова сорвались с губ прежде, чем успел их взвесить, прежде чем продумал последствия. А куда я, собственно, собираюсь идти? Кивок Сон Уна, короткий, благодарный, и Чону, наконец, скрылся в душевой. Нужно прояснить. Чону медленно стягивал футболку, движения скованы не то ли усталостью, не то ли каким-то неопределенным, смутным беспокойством. Взгляд его прикован к унылому, грязно-серому кафелю. Да. Нужно было прояснить. Эти слова звучали не как приказ, а как тихое признание. Признание собственной растерянности, собственной потребности в ответах. Чону хотел зацепиться за хоть какую-то нить, ведущую во вчера, в те воспоминания, что внезапно пропали. И, наконец, понять, как он оказался там, в той комнате, в его комнате. Он жив. Цел. Даже, на удивление, полон сил. Тело не несло на себе следов борьбы, ран, похмелья – ничего, что могло бы пролить свет на случившееся. Эта странная, необъяснимая целостность еще больше запутывала. Это все равно, что найти пустой, идеально сохранившийся сосуд, не имея ни малейшего представления о том, что в нем когда-то содержалось. Но все же… Этот вопрос повис в воздухе, как невысказанное обвинение. Все же… что-то не так. Интуиция шептала об утраченном, о чем-то важном, что ускользнуло от его внимания. Натягивая свежую одежду, Чону каждый раз возвращался к своему чемодану. Каждый раз - призрак недавнего инцидента с футболкой. Стоило лишь мелькнуть в памяти этому образу – скомканная, грязная ткань. Это было словно триггер, личный кошмар. И лишь когда последняя пуговица была застегнута, Чону чувствовал, как к нему возвращается подобие контроля. Закрыл дверь на ключ. Рука проверила раза четыре, дергая ручку. Предстоящий разговор с Бок Сун вызывал не просто дискомфорт, а липкое, парализующее чувство неловкости. Идти к ней с подобными вопросами казалось чем-то неприличным, почти кощунственным. Но выбора не было. Где еще искать информацию, как не у нее? — этот вопрос звучал как оправдание, как попытка убедить себя. Постучавшись, Чону замер в ожидании. За дверью послышались приглушенные звуки голоса. — Да, да. Я поняла, — донеслось до него. Бок Сун распахнула дверь резко, и выглянула в коридор, прижимая телефон к уху. В глазах читалось раздражение, смешанное с рассеянностью. Она словно была здесь и не здесь одновременно, разрываясь между реальностью телефонного разговора и вторжением Чону. Тот неловко кивнул, в попытке смягчить ситуацию, натягивая на лицо подобие улыбки – тонкую, неуверенную маску. Он прекрасно понимал, что с недовольным лицом, с этим мрачным облаком, нависшим над его бровями, вряд ли получит от нее искренний ответ. Ему нужно было выглядеть как можно более безобидным, почти умоляющим. Ждать, пока Бок Сун закончит свой разговор, было мучительно. Чувство неловкости достигло пика. Чону переминался с ноги на ногу, как школьник, вызванный к доске. Наконец, телефонный разговор оборвался. Бок Сун повернулась к нему, и в ее взгляде Чону уловил отблеск усталости, смешанный с легким любопытством. — Что привело тебя, голубчик? — Я хотел кое-что спросить, — начал Чону, стараясь придать голосу непринужденность, — это не подразумевает никаких скрытых мотивов, просто по делу.. Но этот тщательно выстроенный фасад тут же дал трещину под пронзительным взглядом Бок Сун. Она смотрела на него, слегка приподняв бровь, и в этом жесте читалось не только ожидание, но и недоверие. Чону резко выдохнул, словно выпуская из груди сдерживаемое напряжение. К чему эти пустые оправдания? — Короче говоря, — выпалил он, стараясь не смотреть ей в глаза, — не знаете ли вы, где работает сосед из 304-й комнаты? Лицо Бок Сун расплылось в улыбке. Но эта улыбка не согревала, а скорее раздражала. В ней чувствовалась скрытая насмешка. — И с какой целью тебе это знать? — спросила она, и в голосе послышались игривые нотки. Какое тебе дело? — Хочу с ним кое-что обсудить. — Вернется с работы – тогда и поговоришь, — парировала Бок Сун, и в ее словах звучала явная издевка. Да она просто забавляется! А мне нужно сейчас! Улыбка, и без того натянутая, сползла с его лица. Он закатил глаза, увидев, как госпожа Ом вальяжно опускается на диван, словно давая понять, что разговор окончен. — Это очень важно, — взмолился Чону, переступая порог комнаты и приближаясь к ней, — можно сказать, вопрос жизни и смерти. Мне необходимо его найти. В этих словах была правда. Не буквально, конечно. Но от ответа на этот вопрос зависело многое – его спокойствие, его душевное равновесие. Бок Сун вздохнула, словно сдаваясь под натиском его отчаяния. — Ох, ладно, уговорил, — произнесла она, махнув рукой. — Записывай адрес клиники.

***

Полагаться на карту – самообман, особенно в этом хаотичном лабиринте улиц. Чону понимал это с каждым безнадежным взглядом в экран телефона, с каждой очередной попыткой сориентироваться в незнакомом районе. Пришлось прибегнуть к испытанному методу – расспрашивать прохожих. Как же тяжело быть чужаком в этом гигантском муравейнике под названием Сеул! Каждый встречный – словно иероглиф, понять который он не в силах. Спасаясь от удушающей жары, Чону почти влетел в здание клиники. И как только его нога коснулась белоснежного пола холла, он облегченно выдохнул. Прохлада окутала его, унося с собой остатки душного зноя и терзающих сомнений. Как же хорошо… Как же приятно… Спрятав телефон в карман, Чону направился к белому столику регистратуры. Положил руки на гладкую поверхность. — Добрый день. Я ищу одного мужчину… Но не успел он закончить фразу, как его бесцеремонно прервал голос женщины за стойкой. — Здравствуйте. Очень рада, — произнесла она, не отрывая взгляда от экрана компьютера. — Уточните, пожалуйста, о ком именно идет речь. Мы в Сеуле, знаете ли, здесь мужчин – как звезд на небе, не пересчитать. Чону изогнул бровь в недоумении. В ее тоне сквозило равнодушие, почти пренебрежение. Она смотрела на экран ноутбука с таким видом, словно решала судьбы мира, а не регистрировала посетителей. Понятно… кого тут понабрали… Общение с ней с каждой секундой становилось все более неприятным. — Со Мунчжо, — четко произнес он, надеясь, что это наконец привлечет ее внимание. Она подняла глаза. Смотрела. Бессмысленное ожидание действовало на нервы. Почесывая висок, он пытался унять нарастающее нетерпение. Эта женщина, с ее нарочитым равнодушием, словно специально испытывала его терпение. Женщина за стойкой неожиданно метнула взгляд за спину Чону, словно подавая немой сигнал. Чону подчинился, медленно обернувшись. Сзади, точнее, уже спереди, из глубины коридора, выплыла пара – мужчина и девушка. Их голоса, тихие и приглушенные, доносились до Чону обрывками фраз. — Нет, правда. Ваши руки - настоящее чудо, — прозвучало восхищенно, и в голосе девушки слышалось искреннее изумление. — Обладание такими волшебными руками – моя работа. Можете передать своему супругу о благодарности за помощь. — ответил мужчина, слегка склонив голову в знак благодарности. Чону резко развернулся и вновь устремил взгляд на женщину за стойкой. — Подождите, пока он освободится, и сможете обратиться к нему, — сообщила женщина, не отрывая взгляда от монитора. — Благодарю, я бы и сам догадался, — пробурчал Чону. Ее снисходительность его раздражала. Снова повернувшись в полуобороте, он прислонился к стойке и украдкой вновь взглянул. Когда девушка упорхнула к выходу, бросив мимолетный взгляд на женщину за стойкой и на Чону, неотрывно следившего за её уходящей фигурой. Чону решительно оторвался от стойки и направился к Мунчжо. Тот, казалось, даже не выказал ни малейшего удивления, увидев его здесь. Улыбнулся. — Ух, какой ты, — ядовито прошипел Чону, сокращая расстояние между ними, — всем угодил, всем приглянулся. Внезапное, почти неконтролируемое желание уколоть пересилило. Чону вдруг заговорил с Мунчжо так непринужденно, словно они старые друзья, делившиеся сокровенными мыслями, а не… а кто они вообще друг другу? Соседи по комнате? Знакомые? Чону вдруг осознал, что на самом деле почти ничего не знает об этом человеке, который вот уже пару недель делит с ним один этаж и соседние комнаты. И эта мысль показалась ему странной и немного несправедливой. — Добрый день, — произнес Мунчжо, словно не расслышав предыдущих слов. Его голос звучал ровно и спокойно, без малейшего намека на иронию или насмешку. Чону выдохнул, пытаясь унять гнев, клокотавший внутри. — Ты чем-то недоволен? — спросил он, внимательно глядя ему в глаза. — Сложно не заметить, как от тебя искры сарказма летят. — Да, — твердо ответил Чону, не отводя взгляда. — Настолько, что пришлось сюда тащиться. — Хочешь поговорить? — Да. Мунчжо скользнул взглядом по стерильному холлу, словно взвешивая обстановку, и внезапно, повелительным жестом указал рукой вперед. — Пойдем, — бросил он через плечо, — или собираешься на всю клинику демонстрировать своё недовольство? Чону нахмурился, но не стал возражать. Он послушно последовал за Мунчжо в сторону противоположного коридора, к белой, безликой двери. Кабинет встретил его запахом идеальной чистоты и холодной свежести – запахом, который, казалось, проникал в самую душу, вытесняя собой все живые, естественные ароматы. Здесь, в этом стерильном пространстве, казалось, не могло быть ни одного изъяна, ни одной пылинки, ни одного несовершенства. Чону замер у двери, осматривая все вокруг. Белые стены, белый стол, белые стулья – все говорило об отстранённости, о холодной, расчетливой функциональности. И почему-то, внезапно, стало неловко. Будто он вторгся в святая святых, в чужой, закрытый мир. — Довольно красиво, — выдавил он, неохотно проходя дальше. В этих словах не было искренности, лишь попытка скрыть смущение. — Твоей девушке тоже понравилось, — вдруг произнес Мунчжо, снимая с рук перчатки и аккуратно откладывая их в сторону. Чону замер, словно налетел на невидимую стену. Девушка? Джиын? Чону резко поднял глаза, словно его внезапно разбудили ото сна, и вперил взгляд в Мунчжо, ища в его лице хоть какое-то объяснение, хоть какое-то опровержение услышанному. — Джиын? — прозвучал вопрос. — Она… она была здесь? Лицо Чону – зеркало смятения. Искреннее удивление и недоумение исказили его черты, глаза расширились от потрясения, губы дрогнули в немом вопросе. Он был словно ребенок, застигнутый врасплох, не понимающий, что происходит. Мунчжо улыбнулся. В его улыбке не было злорадства, лишь легкая снисходительность, смешанная с любопытством. Как можно было не улыбнуться, глядя на это искреннее замешательство, на эту трогательную наивность? — Неужели твоя девушка тебе ничего не рассказала? — последовал новый удар, и улыбка Мунчжо стала еще шире. Он прошёл дальше в кабинет, попутно убирая инструменты, словно не замечая смятения Чону. — Я думал, вы делитесь друг с другом всем. Или в ваших отношениях это не принято? Он давил. Намеренно, расчетливо. Он прекрасно видел его растерянность, и, казалось, наслаждался этим. — Наверное… она забыла, — прошептал Чону. Голос его звучал слабо и неуверенно. Он словно уменьшился в размерах, потерял всю свою уверенность, всю свою силу. Мунчжо обернулся, улавливая, как взгляд Чону потух. — Забыла… ну да, конечно, — прозвучал тихий смешок, в котором сквозило снисходительное неверие. Былая уверенность Чону испарилась без следа. Он вообще помнил, зачем пришел? Зачем проделал весь этот путь, зачем преодолел свою неловкость, зачем унижался перед этой женщиной на ресепшене? — Ты хотел поговорить, — напомнил Мунчжо, словно вытаскивая его из оцепенения. — Я весь во внимании. Чону поднял взгляд. И вдруг, словно очнувшись, он из апатичного превратился в растерянного. Точно. Поговорить. Он же хотел поговорить. Именно ради этого он здесь. Но слова застревали в горле, словно ком, не давая дышать. Его взгляд невольно зацепился за движения Мунчжо, который, словно не замечая его смятения, продолжал заниматься своими делами. Он перекладывал какие-то бумаги, что-то писал, словно готовился к приему следующего пациента. — Вообще-то… это важно, — прошептал Чону, отводя взгляд к стене. Зачем он это сказал? Почему так подчеркнул значимость предстоящего разговора? Разве до этого его слова были пустым звуком? Разве Мунчжо не понимал, что он пришел сюда не для светской беседы? Мунчжо остановился. — Я слушаю, — произнес он, и в его голосе звучало что-то похожее на нетерпение. Но, несмотря на эти слова, он продолжал заниматься своими делами. Перебирал медицинские карты, что-то читал, словно его мысли были далеко, в другом месте, с другими людьми. Разве так слушают? Разве так проявляют внимание к тому, кто пришел к тебе с душой нараспашку? Да что, черт возьми, происходит? Он резко выдохнул, потирая переносицу. Почему его это так волнует? Почему он так болезненно реагирует на невнимание Мунчжо? Почему ему так важно, чтобы этот человек слушал его, а не перебирал чужие карты и проблемы? Молчание повисло в воздухе, густое и тягучее. Мунчжо оторвался от стола, оставив ручку лежать в одиночестве на безупречной поверхности, и устремил на Чону свой взгляд. — Я слушаю, — повторил он, словно высекая каждое слово из камня. Именно сейчас, под этим взглядом, Чону окончательно потерялся. Почему-то в общежитии, на улице, даже в этой клинике он чувствовал себя более-менее уверенно. А здесь, в этом стерильном кабинете, видя это нетерпение, искусно скрытое под маской спокойствия в глазах Мунчжо, слыша этот неприятный, колкий тон, он словно утратил дар речи. Слова застревали в горле, а в голове царил хаос. Мунчжо вдруг улыбнулся. — Пришел помолчать? — произнес он, словно насмехаясь. — Или, может быть, ты передаешь мне информацию каким-то особым способом, не через рот? — Что я делал в твоей комнате? — внезапно выпалил Чону. Сам вопрос, вырвавшийся из его уст, прозвучал так странно, так нелогично, что вне контекста мог бы вызвать у окружающих лишь недоумение и кучу вопросов. К счастью, они были вдвоем. Но даже в этой ситуации вопрос повис в воздухе, словно неловкая пауза в разговоре. — Спал, — последовал короткий, отрывистый ответ. Чону закатил глаза. Да, господи, какие же все вокруг умные… — Это я уже понял, — произнес он, устремляя взгляд на Мунчжо. — Но почему я спал там? У кого мне еще спрашивать, как не у владельца комнаты? Мунчжо вдруг усмехнулся. — То есть, ты совсем ничего не помнишь? — Не помню, — ответил Чону, словно выплевывая слова. — Раз не помнишь, — протянул Мунчжо, словно обдумывая каждый свой шаг, — значит, это госпожа Ом. Она помогла тебе перебраться. Я разрешил. Чону прищурил глаза, словно пытаясь разглядеть скрытый смысл в его словах. Он чувствовал, что Мунчжо что-то недоговаривает. Ощущение, будто мне вешают лапшу на уши. Но что я еще мог там делать? Иного варианта я и не рассматриваю. — Я утолил твою жажду в знании? Чону молчал. Он не знал, что ответить. Ответ на главный вопрос Чону прозвучал. Чёткий, лаконичный. Но принёс ли он спокойствие Чону? Нет. В его душе поселилась лишь ещё большая тревога, ещё большее смятение. Это начинало раздражать. Это ощущение, будто он смотрит в мутное стекло, сквозь которое видит очертания предметов, но не может понять их сути. Как вести себя? Что делать вообще? Чону вздохнул, пытаясь унять нарастающее раздражение. Внезапно в дверь постучались. Женщина с ресепшена возникла в дверном проеме и улыбнулась Мунчжо. — К вам посетитель, — сообщила она. — Благодарю. Как только голова женщины исчезла, Мунчжо подошёл к Чону, наклоняя голову. — Мы можем продолжить разговор вечером, — предложил он. Но в его голосе, в этом неожиданном всплеске любопытства, звучало скорее не проявление личного интереса, не искреннее желание поговорить, а стремление успокоить, утолить чужую жажду. И осознание этого дало понять, что эта ситуация казалась до абсурда странной. Чону почти физически ощущал внезапную перемену в отношении к себе, потерю интереса в глазах мужчины, в его действиях и словах. Это чувство было чем-то новым, непонятным, смутно тревожащим его. Это… расстраивало? Неужели это действительно расстраивало его? О, господи… Неужели ему так важно мнение этого человека? Ему вдруг захотелось ответить тем же, показать полное безразличие, отвернуться и уйти, словно ничего не произошло. Но он не мог. Что-то внутри удерживало его, может, желание понять причину хотя бы. Что вообще творится у него голове? Почему он так зациклился на этой нелепой ситуации? Почему ему так важно понять мотивы? Внутри бушевали противоречивые эмоции – раздражение, удивление, смутное беспокойство и… да, наверное, немного разочарования. Он не понимал себя, не понимал своих реакций. Все это было так ново и странно, что пугало его. — Пожалуй, обойдусь, — резко ответил Чону. Лучшего выхода, чем просто прервать разговор, Чону не видел. Если правда ему недоступна, — значит, нет смысла в дальнейших усилия. Попытки разобраться в путанице воспоминаний казались бесполезными, бессильными перед лицом намеренного обмана. Он покинул кабинет быстрым, почти беглым шагом. Выйдя на улицу, он оказался вне стерильной белизны клиники, погрузившись в суматоху городского шума — беспощадного контраста к холодной идеальности кабинета. Но этот шум, эта жизнь не приносила ему успокоения, скорее усиливал чувство растерянности. Ощущение, что все вокруг знают больше, чем он сам, давило на Чону невидимой тяжестью. Это не просто чувство неполноценности, это что-то более глубокое, более пугающее – ощущение чужого присутствия в собственном сознании. Не просто мысли, а целая битва идей, бурлящий водоворот противоположных импульсов. Вот, например, «Эдем» — общежитие. На деле, это был скорее ад: теснота, неудобства, навязчивые соседи. Чону клялся себе уехать оттуда при первой же возможности. А возможность уже есть. Так почему же он до сих пор здесь? Что его держит? Дешевизна жилья – слишком простое объяснение, жалкое оправдание собственной нерешительности. Или, быть может, проблемы с Джиын? Но они же не катастрофические! Почему бы не позвонить, не попросить прощения? Нет, он не позвонит. Гордость? Страх? Или что-то ещё, более глубокое, более непонятное? Это пугало больше всего. Внутри него, помимо собственных желаний, действовала ещё какая-то сила, направляющая его действия, заставляющая сопротивляться собственным импульсам. Хочется сделать шаг навстречу, позвонить Джиын, уехать из этого ненавистного общежития... А потом, вдруг, всё перечёркивается противоположным желанием, какой-то тайной инерцией, не позволяющей сделать ни шагу. Это чувство будто кто-то другой живёт в нем, дирижируя его мыслями и действиями. Как будто он сам себе не хозяин. И эта мысль была настолько страшна, настолько парализующая, осталось понять, кто же на самом деле властвует над его судьбой. Самым болезненным, самым мучительным был образ 304-го – соседа, загадочного Мунчжо. Это имя, словно заноза, поселилось в его сознании, не давая покоя ни днем, ни ночью. Даже сейчас, стоя на переходе, ожидая зеленого света, Чону внезапно ударил себя рукой по лбу, привлекая удивленные взгляды окружающих, в том числе и недоуменный взгляд пожилой женщины, стоявшей рядом. И самое мучительное заключалось в том, что, несмотря на все сомнения и противоречия, ему хотелось поддерживать связь с Мунчжо. Ощущать, что среди всех сумасшедших, на его стороне такой адекватный и интересный человек. Хотелось этого с той же силой, с какой в первые дни. Но что-то отталкивало, не давало сделать шаг навстречу. Именно эта загадочность, эта непроницаемость, и, конечно, возможное участие Мунчжо в безумных играх общежития. На которые Чону, кстати, обещал найти подтверждения. Но, если честно, так ли сильно это волновало Чону? Или, может быть, он лишь притворялся, что это его беспокоит? Пытался соответствовать образу «нормального» человека, который должен бояться всего необычного, всего, что может быть связано с психическими отклонениями? Тяжело… Тяжело разбираться в себе, тяжело бороться с собой же, тяжело жить, когда не знаешь, кому верить и чего хотеть. О, вот и зеленый свет.

***

Сон Ун и Чону двигались в унисон, плечом к плечу, словно два вьючных животных, обремененные ношей – каждый нес по две огромные коробки, набитые вещами. — Такое ощущение, будто ты собираешься переезжать навсегда, — пробормотал Чону, пытаясь удержать коробки, которые словно норовили выскользнуть из рук. — Да нет, что ты, — отозвался Сон Ун с неизменным оптимизмом. — Максимум на полгода. Подкоплю деньжат, и мы съедем отсюда! Заживем в Сеуле, вот увидишь! Как всегда – море позитива, неиссякаемый источник надежды. Чону криво усмехнулся. Он понимал, что такому не бывать. Слишком уж он сам погряз в пессимизме, который упорно называл реализмом. — Кстати, утром, тебе там сыпались на ноутбук уведомления, когда выключить хотел, случайно открыл какие-то заметки. Ты книгу пишешь? Чону закашлялся, стараясь скрыть волнение. Он слегка наклонил голову, неуверенно кивая. — Ну… так, балуюсь скорее. В этих словах звучала попытка принизить значимость своего увлечения, скрыть от Сон Уна свою уязвимость. — Круто! — воскликнул Сон Ун. — Я всегда мечтал дружить с писателем. Вы такие… своеобразные люди. Своеобразные? Это он так завуалированно назвал сумасшедшими? Сон Ун замер посреди тротуара, словно наткнулся на невидимую стену, его взгляд, до этого скользивший по витринам, теперь устремился на Чону. В этом внезапном стоп-кадре было что-то изучающее, даже испытывающее. — Почему ты не двигаешься вперед? — спросил он, и в голосе звучала не то обеспокоенность, не то легкое удивление. Чону тоже остановился, его брови взметнулись вверх в вопросительном изгибе. Продвигаюсь? Куда? И зачем? Сам вопрос казался ему каким-то… банальным, что ли. — В каком смысле? — переспросил он. В его тоне чувствовалась легкая отстраненность, будто он говорил о чём-то совершенно постороннем, не касающемся его лично. Сон Ун усмехнулся и вновь двинулся вперед, но теперь его шаги стали медленнее, словно он давал Чону время на обдумывание. — Я имею в виду… в наше время, когда мир стал одной большой онлайн-платформой, такие молодые и талантливые писатели, как ты, используют все возможности, чтобы заявить о себе. Выкладывают свои работы в сеть, находят свою аудиторию. Их замечают издательства, предлагают контракты… Это, знаешь ли, довольно распространенный сценарий в Сеуле, да и не только там. Я… читал об этом, — произнес он, и его слова прозвучали как констатация факта, но в них чувствовалось и скрытое ожидание, и легкий укор. Чону закусил губу, чувствуя, как внутри него нарастает напряжение. Его губы, обычно мягкие и расслабленные, сжались в тонкую белую линию. Да, он знал всё это, знал до боли знакомо. Знал о сверкающих возможностях, которые расстилались перед ним, открытые для его творчества – онлайн-платформы, издательства, мгновенная обратная связь. Но глубоко внутри, в самой сердцевине его существа, скрывалась непреодолимая стена. Это не было просто ленью или страхом перед трудом – это было что-то гораздо глубже, гораздо интимнее. Он боялся обнажить свою душу, выложить на всеобщее обозрение свои самые сокровенные мысли, вынутые из самых потаенных уголков его сердца. Ему, несомненно, хотелось найти своих людей, единомышленников, тех, кто сможет не просто пробежаться глазами по строкам, а погрузиться в глубины его текста, прочувствовать каждое слово, каждую эмоцию, увидеть ту самую, неповторимую истину, которую он так тщательно и бережно в него вложил. Он искал не просто читателей, он искал собеседников, соучастников своих замыслов. Но параллельно этой жажде понимания, подобно тени, кралась другая, не менее сильная эмоция: страх. Страх перед поверхностным восприятием, перед теми, кто пролистает страницы, не заметив скрытого смысла, перед теми, чьи глаза не увидят красоты и глубины его работы. Они, подобно насекомым, пробегутся по его словесной паутине, не осознав её тонкой и хрупкой красоты. А еще был страх критики, который способен разорвать в клочья даже самые смелые творческие замыслы. Он представлял себе поток злобных комментариев, жестоких оценок, которые могли бы уничтожить его веру в себя, в своё творчество. Он, может, и желал поделиться, но боязнь разрушения подавляла это желание. Его творчество было слишком ценно для него, слишком дорого. Чону повернул голову, улыбка его получилась несколько натянутой, неловкой. — Я обдумаю это, спасибо тебе, — ответил он, стараясь, чтобы его голос звучал достаточно благодарно, но не обязывающе. Приятель закивал с оптимистичной настойчивостью, словно пытаясь вдолбить в Чону свою правду, свою веру в светлое будущее. — Подумай хорошенько, — продолжил Сон Ун. — Станешь известным писателем… будешь устраивать встречи с читателями, раздавать автографы, подписывать свои книги… Представляешь? Сон Ун засмеялся, оставляя тяжелые коробки на одной руке, прижимая к себе, и жестикулируя свободной рукой, иллюстрируя свои слова буйством жизнерадостных жестов. В ответ на оптимизм друга Чону скромно улыбнулся, но эта улыбка была холоднее, спокойнее. Они возобновили свой путь, направляясь по прямой дороге к общежитию, когда Сон Ун неожиданно затормозил у круглосуточного магазина. Его внезапная остановка выдернула Чону из потока собственных мыслей. — Мне нужно купить батарейки, сходишь со мной. — спросил Сон Ун, и в его голосе звучала скорее констатация факта, чем просьба. Чону, не выражая ни малейшего протеста, спокойно кивнул. Он аккуратно протиснулся в дверь, стараясь не задеть коробками ни дверной косяк, ни случайно оказавшихся на пути покупателей. Он чувствовал себя немного неуклюже. — Ой, куда-куда!? Куда вы с такими коробками, а? — резкий, раздраженный голос женщины разорвал тишину магазина. Она выскочила из-за прилавка, окидывая их недовольным взглядом. Её лицо выражало крайнюю степень неудовольствия. — Спокойно-спокойно. Мы быстро. Можно, пожалуйста, батарейки, — ответил Сон Ун, стараясь сохранить спокойный тон. Чону, желая избежать дальнейшего конфликта, направился вглубь магазина, подальше от кассы и раздраженной женщины. Он неспешно шел между стеллажами, рассматривая товары от скуки. И как будто в подтверждение его желания оставаться незамеченным, он неожиданно задел какой-то предмет, даже не успев понять, что это было. Раздался звук падающего и разбивающегося стекла. Черт, уж лучше бы остался на улице… Ему стало еще более неловко. Он почувствовал на себе прожигающие взгляды окружающих. Из кладовки, расположенной напротив места происшествия, вышел мужчина. На его лице читалось недовольство, его брови были сдвинуты к переносице. Он посмотрел на разбитый предмет, затем на Чону. Лишь развернувшись, Чону смог разглядеть предмет своего неловкого маневра – большую банку с маринованными овощами. Банка, разлетевшись на осколки, оставила после себя мокрое, неприятное месиво из овощей и рассола, расползшееся по полу уродливым пятном. Зрелище было, мягко говоря, отталкивающим. Его всегда отвращали беспорядок и грязь, и эта внезапно возникшая картина вызвала у него легкую тошноту. Ну вот, кажется, совсем испортил себе настроение, – подумал он, с досадой глядя на результаты своей неуклюжести. Удивительно, но Чону даже не дрогнул, не вздрогнул от неожиданности. В его глазах не отразилось ни страха, ни паники, лишь легкое удивление. В его голове не было никаких бурных эмоций, лишь спокойное, отстраненное наблюдение за происходящим. Упало и упало. Разбилось и разбилось. Это всего лишь банка маринованных овощей, не более. Уберут… В конце концов, это их работа, работа сотрудников магазина – поддерживать порядок, убирать за неловкими покупателями. И уже не чувствовал ни вины, ни стыда. В этих мыслях не было цинизма или пренебрежения, лишь спокойное осознание неизбежности. И это были первые мысли в его голове. Мужчина, увидев выражение отвращения на лице Чону, кажется, пришел в еще большую ярость. Его лицо покраснело, а в глазах вспыхнул недобрый огонь. Возможно, он истолковал его брезгливость как отсутствие сожаления, как высокомерное пренебрежение к случившемуся. Может быть, он привык к тому, что люди, совершившие ошибку, выглядят виноватыми и раскаявшимися, а не отвернувшимися с гримасой отвращения. В любом случае, его реакция была очевидной – мужчина был взбешен. Не говоря ни слова, мужчина стремительно приблизился к Чону. Движения его были резкими и агрессивными. Он схватил парня за шиворот, крепко сжав ткань бежевой рубашки своей большой, грубой рукой. Внезапно в магазине воцарилась тишина. Будто по негласному сигналу, все звуки стихли, заглушенные ожиданием развязки. Кто-то робко выглядывал из-за стеллажей, стараясь не пропустить ни единой детали разворачивающейся драмы. Кто-то, затаив дыхание, молча наблюдал за происходящим. — Чего лицо строишь такое? Уронил и всё? Думаешь, можно просто забыть? — прорычал мужчина, его голос был низким и угрожающим. В этот момент Чону захлестнуло желание ответить с ядовитым сарказмом. С трудом выдавив из себя неловкую улыбку, Чону слегка пожал свободным от хватки плечом. В этом жесте было и примирение, и безразличие. — Бывает, — спокойно ответил он, стараясь, чтобы в его голосе не прозвучало ни вызова, ни извинений. Но такой ответ, простой и бесхитростный не вызвал ожидаемой реакции. Мужчина, казалось, ждал чего-то другого, каких-то более ярких эмоций, признания вины, может быть, даже мольбы о прощении. Этот спокойный ответ словно выбил его из колеи, лишив привычного сценария развития конфликта. В его глазах вспыхнула новая волна раздражения. Мужчина внезапно дернул Чону за рубашку, потащив его в сторону кладовки, откуда сам недавно появился. Он грубо затолкал парня внутрь, в темное и тесное помещение. Чону едва удержал коробки в руках, балансируя на грани падения. Ему удалось выпрямиться, удержав равновесие. Несмотря на агрессивные действия мужчины, внутри Чону царило удивительное, почти мёртвое спокойствие. Кажется, моя жизнь превращается в абсурдную комедию… — Поаккуратнее…, — выдавил Чону, бросив мимолетный, оценивающий взгляд на мужчину. В его голосе не было ни мольбы, ни угрозы, лишь легкое предостережение. — Вы обязаны заплатить за разбитый товар, — отрезал мужчина, его голос был полон злобы. — Нет, — перебил его Чону, его голос прозвучал твердо и уверенно. — Почему я должен платить за то, что у вас неправильно расставлены товары? Вы в курсе, что маринованные банки должны стоять в холодильнике, а не на краю витрины, где их легко задеть? Мужчина вспыхнул, но не успел он ничего сказать, как телефон Чону завибрировал, разрывая тишину кладовки. Парень непринужденно вынул телефон и приложил его к уху. Рослый мужчина, словно забыв о своем намерении высказать всё Чону, хмуро наблюдал за ним. Его взгляд случайно упал на коробки, которые Чону держал в руках. Коробки были немного приоткрыты, и что-то в их содержимом, казалось, привлекло его внимание. — Иду…, — протянул Чону в трубку, затем, быстро убрав телефон, повернулся обратно к мужчине. — Извините, мне пора. Мужчина, вопреки ожиданиям, неожиданно отступил в сторону, словно опомнившись или, может быть, испугавшись чего-то. Он молча уступил дорогу, давая Чону возможность покинуть кладовку. Чону, не обратив внимания на столь резкую перемену в поведении мужчины, не раздумывая, вышел из тесного помещения и направился к выходу из магазина. Там, на улице, его уже ждал Сон Ун, обеспокоенно оглядывающийся по сторонам. Но стоило ноге Чону коснуться порога, пересекая границу, обозначенную металлоискателями, как в магазине оглушительно завыла сирена, а над дверью загорелся тревожный красный свет. Металлоискатели, словно взбесившиеся, заливались громким, раздражающим писком, привлекая к себе всеобщее внимание. Чону резко обернулся, ошеломленный внезапным шумом и хаосом. Он почувствовал, как все взгляды, словно прожекторы, устремляются на него, оценивая, осуждая, подозревая. Что, черт возьми, происходит? — Ах, вот… воришка! Вот чего с коробками заходили оба! Ну-ка, стоять! — заорала женщина, выбегая из-за прилавка и указывая на Чону пальцем.