Часть 16.
16 марта 2025 г., 16:03
Душный воздух полицейского участка, сгустившийся к вечеру, давил на Чону. Не само нахождение здесь, нет, а какофония чужих тревог, раздражений, мелких склок, – она резонировала с его собственным смятением, отзываясь болезненным эхом в пульсирующих висках.
Он старался держаться как можно дальше от эпицентра этой нервозности, забившись в угол, ближе к казённому столу полицейского, словно там, в непосредственной близости от представителя власти, можно было укрыться от нарастающего хаоса.
Мужчина с магазина застыл у выхода каменной глыбой молчаливого обвинения. Продавщица, напротив, извергала потоки жалоб и обвинений. Ее голос, визгливый и надрывный, резал слух.
Чону чувствовал, как внутри поднимается волна раздражения. Ему претила эта мелочность, эта жалкость людская. Неужели действительно, люди настолько мелочны, что готовы устраивать такой спектакль из-за кражи, которую никто не устраивал? Неужели нельзя разобраться тихо..?
Второй сотрудник, до этого внимательно изучавший какие-то бумаги, повернулся к Чону, и тот, словно ужаленный, резко отпрянул от спинки стула. Его тело выдало волнение, которое он тщетно пытался скрыть.
— Я вам уже... в который раз повторяю, — слова слетели с его губ с нескрываемой злостью. — Я ничего не крал.
Он почти выплюнул эти слова. В его интонациях звучал не только гнев, но и обида, как будто его подозревали в чем-то недостойном, оскверняющем его честь.
— Молодой человек, — голос полицейского был ровным, бесстрастным, — Мы проведем расследование, и все выяснится. Не стоит нервничать.
В этих словах не было ни утешения, ни сочувствия, лишь констатация факта, холодное обещание безжалостного правосудия.
Господи…
Чону бессильно откинулся на спинку стула. Все тело обмякло, словно его внезапно лишили костей. Он бросил мимолетный взгляд на работников магазина. В их глазах он читал смесь презрения и любопытства.
Да что с них взять, убогих? Делать нечего, вот и прицепились…
В этом мимолетном размышлении промелькнула тень превосходства, мимолетная попытка возвыситься над этими жалкими людьми, чтобы хоть как-то оправдать собственное унижение.
Несомненно, вины в произошедшем у Чону не было и тени. Сама мысль о краже была абсурдна, оскорбительна. А этот фарс, это публичное унижение в стенах полицейского участка, казалось кощунством, невыносимой несправедливостью.
Странно, но страх, который должен был сковывать его, отступал, уступая место зреющему внутри желанию – дождаться развязки, дождаться этого пресловутого "расследования", которое должно было, как он наивно полагал, неопровержимо доказать его невиновность.
И тогда, только тогда, он сможет воспарить над этими людьми, над их подозрениями и злорадством, почувствовать себя триумфатором, чья честь была незаслуженно запятнана. В своем внутреннем монологе Чону уже произносил пламенные речи, обличающие их ничтожность, мысленно проклиная каждого, кто посмел усомниться в его честности.
Беспокойно покачивающаяся нога, казалось, жила собственной жизнью. Он нарочито старался выглядеть беззаботным, даже немного скучающим, словно происходящее его совершенно не касалось. Эта показная апатия, однако, лишь усиливала раздражение обвиняющей стороны.
В глазах владельца магазина, неотрывно наблюдавшего за ним, плескалась нескрываемая злоба. Какое-то недоброе предчувствие заставило мужчину сделать шаг вперед, импульсивное желание высказать все, что накопилось, выплеснуть гнев и разочарование. Но что-то его остановило, какая-то сдерживающая сила, возможно, присутствие полицейских, а, возможно, и инстинктивное понимание, что любое действие в данный момент обернется против него самого.
Внезапно, за прозрачной дверью, ведущей в отделение, возникла новая фигура. На секунду воцарилась тишина, такая плотная и ощутимая, что, казалось, можно было потрогать ее руками. Чону невольно закрыл глаза. Он надеялся, что хотя бы на мгновение сможет укрыться от этого напряжения, от этого всепроникающего чувства неловкости. Он молил, чтобы его голова, раскалывающаяся от внутреннего напряжения, хоть немного успокоилась, пока все вокруг замерли в ожидании.
— Добрый вечер, — голос, прозвучавший в этой звенящей тишине, был до мурашек знаком.
Чону не пришлось гадать, кому он принадлежит. Его тело среагировало мгновенно. Глаза распахнулись сами собой.
— Добрый вечер, — с вежливостью, не скрывая легкого удивления, ответил сотрудник полиции. — Кто-то пропал? Что-то случилось? Или какой другой повод явиться в полицейский участок? — с едва заметной иронией, обойдя стороной все еще бубнящую женщину, он протянул руку вошедшему мужчине.
Это был Мунчжо.
И точно, головная боль, словно по мановению волшебной палочки, отступила, растворившись в нахлынувшем чувстве ошеломления. Чону выпрямился на стуле и, собравшись, сложил руки на коленях. Его взгляд, до этого рассеянный и усталый, теперь был острым и внимательным. Он превратился в наблюдателя, отстраненного зрителя разворачивающейся драмы, завороженно следящего за каждым жестом и словом.
— Пропал… да, именно так, — прозвучал голос Мунчжо, мягкий и мелодичный. В его интонациях чувствовалась неприкрытая снисходительность, как будто он обращался к неразумному ребенку. — До меня дошли весьма тревожные известия о том, что в стенах вашего уважаемого учреждения содержится невинный человек, жертва клеветы и необоснованных обвинений.
Сотрудник полиции, ослепленный этой волной учтивости и уважения, невольно закивал, словно загипнотизированный удавом кролик. Он, казалось, был совершенно обезоружен этим вежливым напором, этой неприкрытой демонстрацией превосходства.
— Невинный?! Да он вор! Самый настоящий! — взорвалась женщина. Она сложила руки на груди, выпячивая ее вперед, словно собиралась защитить свою правоту физически. Ее лицо исказилось в злобной гримасе: нос сморщился, глаза прищурились, меча молнии ненависти в сторону Мунчжо. — Наказать его! Пусть почувствует всю тяжесть закона!
Мунчжо, однако, сделал вид, что не заметил ее истеричного выпада. Он, казалось, был сосредоточен исключительно на сотруднике полиции, прожигая его пристальным взглядом. В его глазах читалось нескрываемое презрение к этой мелочной суете, к этим жалким попыткам очернить невинного.
Сотрудник полиции, наконец, опомнившись, осознал неловкость ситуации. Он понял, что попал в некое подобие ловушки, и теперь ему нужно было как-то выпутаться из этой паутины интриг.
— Да… у нас тут… — он нервно прислонил руку ко лбу, изображая крайнюю степень усталости и растерянности. — Ох, черт… какой-то балаган, право слово. Один твердит, что ничего не крал, другие вопят о воровстве. Господа, — он повернулся к мужчине и женщине, пытаясь придать своему голосу как можно больше официальности, — позвольте узнать, что именно было украдено? Каков предмет спора, так сказать?
Пока сотрудник полиции тщетно пытался разобраться в хитросплетениях обвинений и подозрений, Мунчжо направился ко второму сотруднику, который, до этого момента, оставался в тени происходящего. Склонившись к нему, он зашептал что-то тихо и конфиденциально.
В груди Чону что-то болезненно кольнуло. Он заерзал на стуле, чувствуя, как внутри нарастает необъяснимая тревога. Его взгляд, прикованный, следил за каждым движением Мунчжо, стараясь уловить смысл ускользающих полутонов, расшифровать значение едва заметных жестов.
Внезапно, лицо второго сотрудника озарилось улыбкой. Он даже тихонько рассмеялся, словно услышал остроумную шутку. И вдруг, резко вскочив со своего места, он закивал, словно вторя словам Мунчжо.
— Что вы, что вы! — воскликнул он, обращаясь к Мунчжо с подобострастием, граничащим с унижением. — Разумеется… вы столько сделали для нашего района, особенно для моей матери. Она всегда говорит о вас с благодарностью.
Затем, неожиданно, он повернулся к Чону и жестом подозвал его к себе, выходя из-за стола.
Внутри Чону все похолодело. Он медленно поднялся, чувствуя, как дрожат колени. Приблизившись к полицейскому, он ощутил тяжелую руку, опустившуюся на его плечо. Грубые пальцы похлопали его.
— Вот, в целости и сохранности, — произнес полицейский, обращаясь к Мунчжо, но при этом не сводя глаз с Чону. В его взгляде читалась какая-то странная смесь: облегчение, снисходительность и едва уловимое предупреждение. Затем он наклонился к ним двоим, понизив голос до шепота: — Я, на самом деле, и сам не понимаю, зачем здесь вообще нужно проводить какое-то расследование. Однако…
— Я все прекрасно понимаю, — перебил его Мунчжо, мягко улыбаясь. — Это ваша работа, и вы должны ее выполнять.
Чону выгнул бровь, озадаченно наблюдая за их светской беседой. Он совершенно не понимал, что происходит. Словно его перенесли в другой мир, где все подчинялось каким-то неведомым законам. Может, это сон? Или какой-то сюрреалистический кошмар? Как все могло так резко измениться? Еще мгновение назад он чувствовал себя загнанным в угол зверем, а теперь его освобождают, словно он совершил какую-то нелепую ошибку. Хотя, так, наверное, и есть.
— Да… конечно, — пробормотал полицейский, поворачиваясь обратно к Чону. — Вот, парень, цени таких друзей. Не каждый будет впрягаться за тебя в трудную минуту. Не каждому дано иметь такого заступника.
Сотрудник полиции, расплывшись в натянутой улыбке, которая, казалось, вот-вот треснет, жестом руки указал на выход. Он медленно склонил голову в немом прощании.
Чону, однако, все еще стоял на месте. В его душе, несмотря на освобождение, зрело какое-то смутное недовольство. Что именно его так тревожило, он и сам не мог толком объяснить. Возможно, слишком резкий контраст между мрачной атмосферой допроса и внезапным освобождением. Возможно, неприятный привкус зависимости от Мунчжо, словно ему купили свободу.
Мунчжо повернулся к нему, чуть наклоняя голову, словно ожидая ответа. В его глазах читался немой вопрос: "Что-то еще нужно?".
— Идем? — спросил он мягко, но в его голосе проскользнула эта легкая нотка нетерпения.
В ответ Чону лишь шумно выдохнул. Он сделал неуверенный шаг, затем второй, и, наконец, решился двинуться к выходу.
Как только они приблизились к двери, женщина вдруг взмахнула руками, указывая на них с нескрываемой яростью.
— Вы его отпускаете?! — ее голос был полон возмущения, граничащего с истерикой. — Какое вы имеете право отпускать вора?!
Сотрудник полиции, словно почувствовав угрозу взрыва, осторожно коснулся спины второго полицейского и кивнул ему головой.
— Я провожу их, — бросил он на ходу, — а ты разберись с ними. Успокой их, во что бы то ни стало. — и выскочил за уходящими, оставив своего коллегу разбираться с разъяренными обвинителями.
На улице царил сумрак. Было довольно темно, прохладно и безлюдно. Вечерний воздух обдал прохладой.
— Вы простите, — проговорил полицейский, кивая в сторону людей, все еще стоящих за стеклом и с ненавистью глядящих им вслед. — Никак не уймутся. Скорее всего, просто недостача обнаружилась. А устроили…
— Все хорошо, — спокойно ответил Мунчжо. — Мы все понимаем. Спасибо за вашу помощь.
— Хорошего вечера! — пожелал сотрудник полиции, кивнув обоим и быстро забежал обратно в участок.
Слишком пустынно. Зловещая безлюдность давила на Чону. Лишь редкие желтые фонари, мерцающие в полумраке, подавали признаки жизни, но их неровный свет лишь подчеркивал царящую вокруг тоску.
Все вокруг казалось чужим и враждебным, словно Чону впервые оказался на этой улице. Он судорожно сглотнул, оглядываясь по сторонам, пытаясь уловить хоть какие-то знакомые черты, зацепиться за что-то, что вернуло бы ему чувство реальности.
— Ты идешь? Или тебе нравится здесь находиться? — голос Мунчжо, раздавшийся издалека, вырвал его из задумчивости.
В его тоне сквозило легкое раздражение, как будто он упрекал Чону в нерешительности.
Чону резко обернулся и увидел Мунчжо, уже отошедшего на приличное расстояние и развернувшегося к нему лицом.
Не проронив ни слова, Чону двинулся вперед.
Увидев, что он догоняет, Мунчжо вновь развернулся и пошел впереди, оставляя Чону позади, но при этом не удаляясь слишком далеко. Они шли в молчании, сохраняя минимальную дистанцию. Шаг в шаг, бок о бок, но без слов, без касаний.
Приблизившись к другой улице, где фонари горели чуть ярче, где жизнь казалась более оживленной, Чону вдруг откашлялся, пытаясь нарушить тягостное молчание. Ему необходимо было высказаться, освободиться от гнетущего чувства вины и стыда.
— Я ничего не крал, — произнес он, глядя в землю.
— Я знаю, — тут же прозвучал ответ, не останавливаясь и не поворачиваясь.
И снова воцарилась тишина, еще более тягостная и гнетущая, чем прежде. Чону почувствовал, как по телу пробегает дрожь, он замерз. Он машинально почесал нос, затем глаза, пытаясь скрыть свою нервозность. Неожиданно и шея начала нестерпимо чесаться. Он чувствовал себя крайне неловко.
Чону и не нуждался в таком своеобразном спасении, он уверен, что справился бы и сам. Откуда он вообще узнал о произошедшем? Кто ему сообщил о том, что Чону задержали в участке?
Чону расправил плечи и поднял голову. Они поднимались по извилистой дороге, поднимаясь все выше и выше, над суетой и мраком города.
— Что я должен тебе за оказанную помощь? — неожиданно для самого себя произнес он, чувствуя острую необходимость прояснить ситуацию, расставить все точки над "и".
Его слова прозвучали слишком резко, нарушив царящую вокруг тишину. Он непроизвольно сбавил шаг, словно боясь услышать ответ.
Впереди послышался легкий смешок. Этот звук, такой невинный и беззаботный, почему-то раздражал Чону, словно насмешка. Мунчжо, не оборачиваясь, бросил через плечо короткое, ничего не значащее:
— Ничего.
Чону выгнул бровь, чувствуя, как внутри нарастает недоумение. Что его так удивляло? Он сам надеялся услышать именно такой ответ, он мечтал, чтобы Мунчжо не попросил ничего взамен. Но, получив желаемое, он почувствовал смущение, словно его лишили чего-то важного, словно его долг остался не оплаченным. Ведь Мунчжо действительно помог, он вытащил его из той передряги, в которой он оказался. Разве это не стоит чего-то?
— Хотя… — произнес Мунчжо, внезапно останавливаясь.
Чону тоже остановился, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Он непроизвольно напрягся, и его кулаки судорожно сжались.
Что он попросит? Деньги? Зачем ему деньги… Может быть, что-то другое?
Мунчжо медленно оглянулся, всматриваясь в лицо Чону, и медленно пошел к нему. Остановившись напротив него, он пристально посмотрел ему в глаза.
— Не скрывай от меня больше ничего, — произнес он шепотом. — Ни-че-го. Понял?
В его словах, в его взгляде чувствовалась не только просьба, но и требование, граничащее с угрозой.
Возможно, все это лишь плод разыгравшегося воображения Чону, вызванного стрессом и пережитым унижением. Но в любом случае, в его ушах продолжала звучать эта настойчивая просьба, проникнутая серьезностью и глубиной.
Да кто он такой, чтобы просить о таком? С какой стати я должен ему что-то докладывать? Кто он мне вообще?
Эта наглая просьба, требование, чтобы он делился с ним всем, докладывал обо всем, что происходит в его жизни, не просто ошарашила, а вызвала бурю негодования, словно кто-то вторгся в его личное пространство, посягнул на его свободу. Что еще ему делать? Подчиняться? Сопротивляться? Но вопреки всем эмоциям, вопреки протестующему разуму, Чону, сам того не ожидая, почему-то кивнул.
Медленно, почти незаметно. Кивнул ли он из страха? Из вежливости? Из чувства долга? Или он действительно согласился с требованиями Мунчжо? Он сам не знал.
Мунчжо вдруг улыбнулся. Его улыбка, на вид такая теплая, почему-то не принесла Чону облегчения. Напротив, она вызвала еще большее беспокойство, словно скрывала в себе какой-то тайный смысл.
— Хорошо, — произнес он, и в его голосе послышалось удовлетворение, как будто он добился своего. — Пойдем.
После того, как было произнесено это "пойдем", словно поставлена жирная точка в затянувшейся дискуссии, они погрузились в глубокое молчание.
Не было больше ни слов, ни взглядов, лишь равномерный ритм шагов, отсчитывающий последние минуты их совместного пути. Единственное, что нарушало тишину, – это шарканье камней под ногами.
В полной тишине они дошли до общежития. Однако, до лестничной площадки добрался только Чону. Мунчжо остался на улице, провожая его взглядом, отправляя одного в этот муравейник.
Когда Чону поднялся на третий этаж, преодолевая ступень за ступенью, он уже слышал знакомые голоса, доносящиеся из-за железной двери.
— Послушайте, я сам её стирал, и я знаю, какого она цвета она должна быть, — доносился взволнованный голос Сон Уна. — Я требую вернуть мою футболку!
— Да перепутал ты, говорю тебе! — возражала Бок Сун, не менее эмоционально. — Нечего тут умничать. Давай я лучше сама постираю, а то ты только вещи портишь.
Чону вошел в коридор, замирая на пороге. Он недоуменно оглядывался на соседей, пытаясь понять, что происходит. Неужели за время его отсутствия здесь разразилась настоящая война?
Как обычно…
— О, вот и дружок твой пожаловал! — воскликнула госпожа Ом, словно увидев долгожданного гостя. Ее лицо озарилось улыбкой, но в ее глазах Чону уловил какую-то насмешку. — Ну, как ты, красавчик? Все хорошо?
— Чону! — воскликнул Сон Ун, обрадовавшись его появлению. — Тебя отпустили! Значит, все-таки он помог тебе? Я так и знал!
Внутри Чону все сжалось от внезапно нахлынувшей волны раздражения. Он почувствовал себя какой-то куклой, чье мнение даже знать не хотят.
— Это ты ему сказал? — процедил он сквозь зубы, поджимая губы и выгибая бровь в немом укоре. В его голосе сквозило явное недовольство.
— Нет, — поспешно ответил Сон Ун, отводя взгляд в сторону. — Это госпожа Ом. — и он жестом указал на стоящую рядом женщину.
Госпожа Ом, как ни в чем не бывало, вновь одарила Чону своей дежурной улыбкой, словно хотела его успокоить, заверить в своих добрых намерениях.
— Ну да, я сказала, — призналась она, пожимая плечами. — А что я должна была делать? Оставить тебя там, что ли? Я просто оповестила, что тебя задержали, я же не уточняла, что нужно идти и вытаскивать тебя из участка. Так что… заметь, инициатива не от нас шла, — подчеркнула она, словно снимая с себя всякую ответственность.
— Ага, — протянул Чону, скептически оценивая ее оправдания. Он прошел мимо них, стараясь скрыть свое раздражение, мечтая лишь об одном – наконец-то отдохнуть, укрыться в своей комнате от этого балагана. — Спасибо, — бросил он напоследок и принялся судорожно искать ключи от своей комнаты.
Сон Ун что-то еще сказал Бок Сун и, словно почувствовав неладное, торопливым шагом направился к Чону. Он облокотился о стену, наблюдая за тем, как Чону пытается открыть дверь в свою комнату.
— Проблем больше не будет? Разобрались? — спросил он обеспокоенно, словно опасаясь, что все может повториться.
— Да, — кратко ответил Чону, стараясь не смотреть ему в глаза.
— Супер, — выдохнул Сон Ун с облегчением. — Я так рад. А то ситуация была крайне неприятная, и вдруг тебя бы еще оштрафовали. Хорошо, что он тебе помог.
Наконец, ключ поддался, словно смирившись с настойчивостью Чону, и дверь с тихим щелчком распахнулась. Чону повернулся к Сон Уну.
— Да… наверное, — пробормотал он. Он вошел в комнату, но снова выглянул наружу. — Извини, я так устал… Наверное, сразу спать лягу.
— О, конечно… — ответил Сон Ун, и в его голосе уже не было той искренней радости, которая была в начале.
Он расстроился? Кажется, да. Но виду старался не подавать, боялся обидеть Чону своей навязчивостью. Он лишь кивнул, стараясь скрыть разочарование за натянутой улыбкой.
— Доброй ночи, — произнес Чону напоследок, и захлопнул дверь перед носом у друга.
Это было так странно… Эта внезапная апатия ко всему происходящему, это непреодолимое желание уединиться, отгородиться от всех, не видеть, не слышать, не чувствовать ничего, пересилила все остальные чувства.
Но ведь, если бы не Сон Ун, если бы он не рассказал Бок Сун о случившемся, она бы не узнала о задержании Чону, не оповестила бы Мунчжо… И, вероятно, Чону до сих пор сидел бы в участке, в лучшем случае заплатил бы штраф. Ему было стыдно. Стыдно за свою грубость, за свою неблагодарность. Ведь он даже спасибо не сказал. Никому не сказал.
Сбросив с себя рубашку, он остался в одной футболке и уселся за ноутбук. Он машинально потер глаза, словно пытаясь прогнать наваждение, стереть из памяти все произошедшее за последние часы.
Успокоить бушующие в голове мысли удалось лишь обещанием самому себе – завтра, непременно завтра, он отблагодарит всех, кто помог ему. Несмотря на все противоречия, на все неприятные обстоятельства, они все же проявили заботу, не оставили его в беде. А помощь, как известно, нужно ценить, как бы она ни была оказана.
Чону подпер ногу, устраиваясь поудобнее на стуле, и откинулся на спинку, чувствуя, как усталость постепенно отступает. Палец машинально двигал курсор мышки по экрану, направляясь к папке, где бережно хранится его сокровище – рукопись книги, которой он отдает свои силы и время. Но, прежде чем кликнуть на заветную иконку, он вдруг замер.
В голове вспыхнули слова Сон Уна, сказанные днем, – о платформах для начинающих писателей, о возможности выкладывать свои рукописи в сеть и уже сейчас набирать читателей, получать отзывы, делиться своим творчеством.
Чону поднес руку ко рту, машинально кусая кожу на пальце, и задумался. Стоит ли рисковать? Готов ли он к этому шагу? Что, если критика окажется слишком жестокой, если она разочарует его и отобьет всякое желание писать? А что, если, наоборот, найдутся те, кому понравится его книга, кто оценит его талант?
Сложно… Очень сложно…
В душе боролись два противоположных чувства: страх и надежда. Страх разочарования, страх быть отвергнутым, и надежда на признание, надежда на успех.
Придумаю псевдоним, если что-то пойдет не так, если все обернется провалом, то никто и не узнает, что это был я.
Окрыленный этой мыслью, Чону уже решительнее навел курсор на папку и, не раздумывая, открыл ее.
Он начал пролистывать написанные эпизоды, как будто заново знакомился со своим творением. Глаза судорожно бегали по строчкам, ища самые яркие, самые красочные, самые захватывающие моменты, те, которые могли бы зацепить читателя, вызвать у него интерес. Он тщательно отбирал самые "вкусные" кусочки.
Почему-то его взгляд, словно магнитом, притягивал эпизод, где главный герой, сломленный и опустошенный, переживает последствия своего первого убийства. Чону считал эту сцену особенно удачной: она была написана ярко, эмоционально, и самое главное – пропитана глубокими противоречиями, которые раздирали душу персонажа.
Но понравится ли это читателям? Готовы ли они сразу погрузиться в такую мрачную атмосферу?
Чону так отчаянно пытался найти идеальный отрывок, который угодил бы всем и сразу, который зацепил бы каждого, кто прочтет его. Он искал что-то совершенное, что-то безупречное.
— Да господи… — прошептал он в отчаянии, мотая головой из стороны в сторону. — Неужели это так сложно?
С трудом отобрав несколько моментов, которые, как ему казалось, могли заинтересовать читателя, он сохранил их в отдельный файл. Осталось совсем немного – зарегистрироваться на платформе и опубликовать свое творение.
Делов-то…
Когда псевдоним был придуман, он представлял собой какой-то бессмысленный набор букв, набранных на немецкой клавиатуре. Почему именно на немецкой? Чону и сам не мог этого объяснить. Просто эта раскладка случайно попалась ему на глаза среди других, и он, не раздумывая, выбрал ее, словно повинуясь какому-то внутреннему импульсу.
Чону начал придумывать пароль, стараясь сделать его сложным и запоминающимся, чтобы потом не мучиться, пытаясь его вспомнить. И, чтобы не забыть, он потянулся к ящику стола за бумагой и ручкой. Взяв несколько листов, он было уже собрался половину отложить обратно, как вдруг, неловким движением, резко провел одним из них по ладони, рассекая кожу.
Бумага оставила на ладони Чону тонкий, предательский след. Теплая кровь медленно проступила на коже.
Превосходно…
Чону, поморщившись, отбросил бумагу, словно избавляясь от бремени. Несмотря на неприятную боль, разгорающуюся на ладони, он сосредоточился на задаче. Пароль быстро перекочевал на экран ноутбука. Регистрация прошла на удивление гладко, словно сама судьба подталкивала его к этому шагу.
Минуты тянулись мучительно долго. Чону вглядывался в выбранные отрывки, в эти слова, которые он когда-то считал своими, в эти строки, которые он когда-то выстрадал.
Взгляд его резко остановился на названии последнего отрывка. Он не открыл файл, решил довериться интуиции.
Перенос и оформление текста прошли в каком-то трансе. Когда он закончил, из его груди вырвался тяжелый, измученный вздох.
Опубликовал.
Уведомление о первой публикации вспыхнуло на экране. Чону сглотнул и закрыл ноутбук.
Теперь можно было лечь спать. Наконец-то.
***
Приглушенный желтый свет настольной лампы очерчивал границы кровати и двери, погружая остальную комнату в сумрак глубокой ночи. Тишина обволакивала все вокруг, подчеркивая одиночество каждого предмета, каждого существа в этом пространстве. Ледяные пальцы коснулись чужой ладони, безвольно свисавшей с края. Неуверенно провел по царапине, уже покрытой тонкой корочкой запекшейся крови. Его движения были неясны даже ему самому – то ли он надавливал, причиняя боль, то ли поглаживал, стараясь успокоить. Удивительным контрастом с его собственными холодными пальцами была кожа Чону – обжигающе горячая. Эта температура казалась неподвластной внешним условиям. Может, даже в ледяном плену зимы, его тело сохраняло бы этот жгучий огонь. Его дыхание, частое и прерывистое даже во сне, все твердило о внутреннем беспокойстве. Но самым поразительным, самым притягательным было другое – гладкость его кожи. Не шершавая, не грубая, не тонкая, а именно гладкая, как отполированный шелк, как прикосновение к самой нежности. — Ну что? Переносим? — голос госпожи Ом внезапно вторгся в мысли. Он отпустил его руку. Не то чтобы с облегчением, нет, скорее с вынужденной медлительностью, словно отрывал часть себя, оставляя ее в чужом владении. Мужчина медленно поднялся, распрямляя плечи, и этот простой физический акт казался сейчас протестом, попыткой вернуть себе контроль над ситуацией, над своим телом, которое, казалось, предательски тянулось обратно к той руке. Взгляд его, скользнувший по Бок Сун, был полон сложной, почти болезненной гаммы чувств. Что это было? Досада? Жалость? Или, быть может, тень раскаяния, застигнутая врасплох собственным порывом? Госпожа Ом замерла в дверном проеме. Она была почти незаметной, растворенной в полумраке. Взгляд ее, блуждавший по неподвижному сонному телу, был замутнен. — Нет, — произнес он. — Не сегодня. Женщина издала отчетливый звук, не то насмешку, не то выражение недовольства. Взгляд ее, прикованный к Мунчжо, уже через мгновение медленно опустился, вновь возвращаясь к спящему телу Чону, распростертому на кровати. — Опять не сегодня? — произнесла она, и в голосе ее сквозило нескрываемое раздражение, перемешанное с горечью. Слова прозвучали как обвинение, как напоминание о нарушенных обещаниях и несбывшихся надеждах. — Ты каждый раз откладываешь. Каждое повторение этого слова "каждый раз" звучало словно удар хлыста, оставляя болезненные рубцы на самолюбии Мунчжо. Это было не просто замечание, а констатация факта, свидетельствующая о его неспособности выполнить свое обещание. Женщина облокотилась на дверной косяк, принимая нарочито расслабленную позу. — Что с тобой? — произнесла она, тыкая пальцем в сторону Мунчжо. Это был не просто вопрос, а вызов, брошенный в лицо его молчаливому сопротивлению. — Айгу-у, что же с тобой творится? М? В этих словах звучала и забота, и упрек, и попытка достучаться до его сознания. О, да, конечно, Бок Сун все понимала. Она знала его, как никто другой, как родного, как свои пять пальцев, как саму себя. И эта перемена в его поведении, эта неуловимая тень, омрачившая его лицо, не могли ускользнуть от ее пристального взгляда. Она видела, как постепенно, незаметно, но неуклонно нарастает влияние Чону. Раздражало ли ее это? Возможно. Но раздражение было лишь верхушкой айсберга, скрывающей под собой целый океан сложных и противоречивых чувств. Это было скорее удивление, граничащее с недоверием. Как такое существо, как Чону, – до жути уязвимое, – могло оказать такое мощное воздействие на его ум, на его волю, на его саму суть? Наверное, этому удивлялась не она одна. Ведь, в конце концов, разве не она сама когда-то видела в Чону лишь средство достижения общих целей, марионетку в этой хитрой игре? И вот теперь эта марионетка, словно сорвавшись с нитей, начинает управлять кукловодом, меняя ход всей пьесы. Так было нельзя. И они оба это понимали. Мунчжо застыл в безмолвии, его внутренняя буря отзывалась лишь легким подергиванием век. Проводя пальцами по переносице, они сразу же бессильно опустились, не находя спасения в привычном жесте. Зависимость… какая коварная, извращенная форма проявления чувств. Она оплетает душу, душит волю, крадет самодостаточность. Это чувство, когда твое существование привязано к другому, когда каждый вдох и выдох зависят от его присутствия. Какое отвратительное унижение, но какой сладкий плен. Возможно, в самой глубине его сердца, эта зависимость теплилась огоньком болезненного восторга. Ведь если его жизнь, его самая суть, была связана с Чону, разве это не гарантия их нерушимой связи? Разве это не способ скрепить их души навеки, пусть и ценой собственной свободы? Но эта боль… эта разъедающая, невыносимая боль, пронзившая его существо впервые, перевешивала все сомнительные, призрачные выгоды. Впервые в жизни, он ощутил это всепоглощающее негодование, эту ярость, источником которой был всего один человек. И в этом открытии заключалась вся трагедия его положения. Неудержимое, почти безумное желание расчленить себя же, вырвать с корнем эту мучительную зависимость, словно сорную траву, пустившую корни в плодородной почве его души, нарастало с каждой секундой. Освободиться… но что ждало его за пределами этого болезненного плена? Если он осмелится вырвать эту зависимость, если он разрушит эти хрупкие нити, связывающие его с Чону, что тогда останется? Все то, что он так тщательно выстраивал, с какой-то не свойственной ему нежностью и трепетом, все эти тонкие мосты, перекинутые через пропасть одиночества, будут безжалостно оборваны. А это означало… конец. Конец всему. И нет, он не был настолько наивен, чтобы отрицать, что и прежде не ощущал этой жгучей, испепеляющей зависимости. Но тогда она была неотъемлемой частью натуры Чону, его сущности, она отражалась в нем, как в зеркале, словно Чону был двойником самого Мунчжо. Это была зависимость от власти, от воплощения задуманного, от достижения цели любой ценой. Ныне, эта зависимость мутировала, приняв очертания, отличные от прежних. Не сказать, чтобы кардинально изменилась, скорее, обогатилась новыми оттенками, стала глубже, чувственнее. Чону более не являлся лишь объектом слепого обожания, инструментом для создания идеального подобия. Он возвысился над его искаженным миром, став чем-то… большим. Тягостно было признавать, что даже в нынешнем положении, в этой удручающей ситуации, когда Чону, пленник обстоятельств, отказывался бороться за свою свободу, он, в глазах Мунчжо, оставался до жути, до безумия прекрасным. Даже слабый, жалкий, сломленный… он все равно вызывал в нем трепет и благоговение. И нет, он не отказался от намерения создать из Чону совершенство, воплотить свой замысел в реальность. Но это желание обросло иной, чувственной формой, обрело глубину и сложность. Это была уже не просто болезненная зависимость, а яростное, эгоистичное стремление удержать Чону лишь в своих руках, оградить его от чужого влияния, сделать его своей собственностью, навеки привязанной к нему. Теперь ему хотелось не просто закончить начатое, а сделать так, чтобы даже после завершения, Чону остался рядом, чтобы его присутствие, его дыхание, его самая суть всегда были частью его жизни. Дать имя этому чувству было непосильной задачей. Как вообще можно облечь в слова такую сложную, многогранную, противоречивую эмоцию? Зависимость ли это? Или что-то гораздо более темное, глубокое, извращенное? Может быть, это даже любовь? Но разве это так важно? Имеет ли значение, как называть то, что он чувствует, если оно все равно разрывает его изнутри, переполняет его существо, лишает сна и покоя? Возможно, это чувство еще не обрело своего названия в этом мире, еще не оформилось в четкую форму, еще не застыло в граните определения. Возможно, то, что он испытывает к Чону – это предчувствие чего-то большего, предвестие бури, предвкушение неизбежной катастрофы. Это зыбкое, неопределенное состояние между привязанностью и одержимостью, между страстью и ненавистью, между желанием обладать и страхом потерять. Возможно, это та самая "грязная любовь", о которой шепчутся в темноте, любовь, запятнанная грехом, пропитанная болью, обреченная на страдание. Но единственное, что наконец-то перестало волновать, единственное, что утратило свою значимость в этом вихре эмоций – это его собственная слабость. Он больше не боялся признаться себе в том, что он зависим от Чону. Он принял свою слабость, как данность, как неизбежную плату за ту близость, за ту связь, которая возникла между ними. И в этом принятии он обрел странное, извращенное подобие свободы. Он перестал бороться с собой, он перестал отрицать свои чувства, он просто позволил им поглотить себя целиком, без остатка. И в этой капитуляции он почувствовал проблеск возможности, проблеск странного удовлетворения от собственных чувств к другому человеку, проблеск… нового. Это было дико. То, что некогда являлось источником тайного страха, то, чего он в глубине души отчаянно избегал, теперь, словно ядовитый нектар, приносило вполне ощутимое удовольствие. Ему льстило осознание собственной одержимости, эта болезненная фиксация на другом человеке, это всепоглощающее желание, которое жгло его изнутри. Что-то больное, извращенное, деструктивное, постепенно перерождалось во что-то… приятное. Форма оставалась прежней, жгучая боль никуда не исчезла, но Мунчжо начал воспринимать её иначе, как нечто необходимое, как неотъемлемую часть этого нового, странного мира, который он выстраивал вокруг себя и Чону. Он научился смаковать эту боль, наслаждаться ею, как гурман наслаждается редким деликатесом. Возможно, дело было в том, что он больше не сопротивлялся своим чувствам, он перестал бороться с тем напором, который поселился внутри него. Он просто позволил ему вырваться наружу, захватить его целиком. Ему, несомненно, льстила мысль о собственной чудовищности, о своей способности переступать через моральные границы ради достижения цели. Но истинное, ни с чем не сравнимое удовольствие, как он полагал, принесет лишь одно – принятие Чону. Признание его чудовищности, одобрение его одержимости, благословение этой болезни. Мунчжо развернулся, направившись к двери. Застыв у порога, он остановился возле Бок Сун, бросив на нее мимолетный, оценивающий взгляд. Она, не отрываясь, наблюдала за Чону, который беспокойно ворочался в постели, его лицо искажало хмурые брови и невнятное мычание. — Неужели этот 303-й оказывает на тебя такое влияние? — процедила она, и в ее голосе отчетливо слышалось презрение, смешанное с едва уловимой тревогой. — Ты уверен, что стоит позволять этому происходить? — теперь ее слова звучали более прямо, без обиняков. Она всегда предпочитала выкладывать все карты на стол, говорить прямо и в грубой форме, не тратя драгоценное время на деликатности и любезности. В конечном счете, для нее важнее были собственные цели, собственные интересы, а не какой-то смазливый парень, не какая-то эфемерная "дружба". Мунчжо молчал, его лицо оставалось непроницаемым, не желая вступать в эту бессмысленную беседу. — Ты же знаешь, — прошипела она. — Если он тебе надоест, я расправлюсь с ним быстро. Я избавлю тебя от этого… увлечения. Слово "увлечение", которым она так пренебрежительно заменила подлинное чувство, вызвало у Мунчжо лишь кривую усмешку. В этой одной фразе заключалось все ее непонимание, все ее высокомерие, вся ее слепая убежденность в собственной правоте. Он по-прежнему хранил молчание, не желая опускаться до уровня пустых перебранок. Но слова Бок Сун кольнули его самолюбие, вызвав волну раздражения. Не удостоив ее ни единым взглядом, он направился по коридору. Оставлял за собой все заботы, предоставляя Бок Сун самостоятельно расхлебывать последствия ее слов.***
Чону мог бы и дальше безмятежно покоиться в объятиях сна, зная, что тяжкий труд ждет его лишь после полудня. Но неведомой силой, проснувшись задолго до рассвета, примерно около семи часов, он резко вскочил с кровати. Его снедало неудержимое желание узнать, какие перемены принесла ночь, сколько новых взглядов удостоилась его работа. Забыв об утреннем ритуале умывания, отринув потребность в пище, он, словно одержимый, уселся на стул, торопливо запуская ненавистный ноутбук. Случайно сжав руки в кулаки, он невольно поморщился. Царапина, оставленная коварной бумагой, вновь заявила о себе, но, к счастью, боль уже не была такой жгучей, такой нестерпимой. С маниакальной скоростью он ввел пароль и логин, открывая необходимые вкладки. Локти оперлись о стол, а ладонь прислонилась ко лбу. Его взгляд быстро выхватил вкладку, где можно было узнать, сколько просмотров набрала его работа за ночь. Затаив дыхание, словно перед прыжком в пропасть, он выдохнул и нажал на заветную кнопку. И тут же его поразило круглое число. Около двух тысяч. Две тысячи незнакомых глаз, обращенных к его творению. Чону резко отпрянул от стола, недоуменно уставившись в экран. Я думал, и пятисот не наберется… Переведя взгляд на вкладку с комментариями, он заметил там тоже круглое число и замер в нерешительности. Его сердце бешено заколотилось в груди. Портить себе настроение с утра? Конечно… И он все же тыкнул на вкладку. StarryNight: Невероятно сильно! Чувствуется боль и отчаяние каждой строчкой. Ты как будто вырываешь кусок своей души и показываешь его нам. Спасибо за честность. О, приятно. Ryaka: Сначала было отвращение, потом любопытство, а теперь… сочувствие? Странное чувство. Но очень мощно написано. Заставляет задуматься о границах морали. Хорошо. Vin_art: Что это за болезненная ерунда? Автор явно нуждается в психиатрической помощи. И, честно говоря, не понимаю, почему кто-то вообще это читает. Это пропаганда депрессии и саморазрушения. Понятно, заблокировать. Juho: Не знаю, что ты пережил, но я чувствую твою боль. Это… это очень грустно. Надеюсь, у тебя все будет хорошо. Черт, почему они переносят ношу героя на меня? Takayama: Слишком мрачно. Слишком больно. Слишком… реально. Не могу отделаться от ощущения, что это крик о помощи. Observer: Технически безупречно. Эмоционально опустошающе. Гениально. Но не уверен, хочу ли я еще раз это пережить. Sahona: Мне жаль потраченного времени. Слишком много драмы, слишком много нытья. Я понимаю, что автору плохо, но зачем вываливать это на всех? Искусство должно вдохновлять, а не топить в негативе. Чону выдохнул. В целом, положительных больше. Беглым взглядом он пробежал еще несколько комментариев, лишь цепляясь за отдельные слова, за обрывки фраз, за отголоски чужих эмоций. И уже было собрался закрыть вкладку, как вдруг его взгляд зацепился за комментарий, резко отличающийся от остальных. Прежде всего, своим объемом. Nocturne: Автор безжалостно вскрывает слои человеческого сознания, обнажая самые тёмные его уголки. И перед нами предстаёт не просто бедный художник, но и безумный убийца. С самого начала ощущается атмосфера обречённости. Чувствуется, как автор погружается в пучину отчаяния, из которой, кажется, нет выхода. Мне нравится, как он описывает одержимость не как влечение, а как болезнь, как проклятие, которое он несёт на себе. И эта одержимость проявляется не только в искусстве, но и в тяге к убийству. Что же движет этим человеком? Жажда власти и богатства от своего творчества? Стремление к контролю? Или, быть может, это извращённая форма любви? Автор не даёт прямого ответа. Он лишь намекает, оставляя читателю самому додумывать, самому искать ответы на эти вопросы. Но одно ясно точно: этот человек страдает. Он страдает от своей одержимости, от своей тяги к насилию, от своей неспособности найти своё место в мире. И это страдание передаётся читателю, заставляя его сопереживать, сочувствовать, даже несмотря на отвращение, которое вызывает его преступная сущность. Самое интересное в этом отрывке – это исследование темы морали. Где проходит граница между добром и злом? Может ли человек, совершивший ужасные преступления, всё ещё быть достойным сострадания? И что есть искусство – оправдание для безумия или способ сублимировать свои тёмные желания? Автор не пытается оправдать своего героя. Он лишь показывает его, таким, какой он есть – сломленным, измученным, но в то же время – гениальным. Я не знаю, кто написал это, но я благодарен ему за эту возможность заглянуть в бездну. И хотя это было страшно и болезненно, это было невероятно ценно. Чону перечитывал этот комментарий вновь и вновь. Каждое слово, каждая фраза отзывались в его душе странным эхом, словно человек, написавший его, проник в самые сокровенные уголки его сознания, разгадал его самые потаенные мысли. Он медленно кивал, погружаясь все глубже и глубже в этот анализ его творчества. И лишь дочитав до конца в третий раз, достигнув последней точки, он откинулся на спинку стула. Улыбка, робкая и неуверенная, тронула его губы. Его поняли. Может быть, не все, может быть, лишь малая часть тех, кто прочитал его отрывок, но его поняли. И это осознание, это чувство сопричастности, согревало его душу. Чону поставил на этот объемный отзыв один-единственный лайк, словно ставя печать одобрения, словно выражая свою благодарность незнакомцу, сумевшему увидеть в его герое не только убийцу, но и художника, не только тьму, но и свет. И уже было собрался покинуть эту вкладку комментариев, как вдруг заметил новое уведомление в личных сообщениях на платформе. Перед его глазами маячило единственное сообщение. Чону быстро кликнул на него. Доброго дня, уважаемый автор! Мы, представители издательства "Humble Bookstore”, с большим вниманием ознакомились с представленным вами отрывком. Считаем, что ваша работа обладает значительным потенциалом и способна вызвать широкий резонанс среди читательской аудитории. В связи с вышеизложенным, мы выражаем нашу заинтересованность в публикации вашей книги и предлагаем вам рассмотреть возможность сотрудничества с нашим издательством. Для обсуждения деталей будущего сотрудничества, включая условия публикации, гонорар, редакционные правки и маркетинговую стратегию, просим вас связаться с нами по контактному номеру телефона, указанному на главной странице нашего сайта, или прийти лично по указанным на сайте координатам издательства. Также вы можете ознакомиться с информацией о нашем издательстве и наших проектах на нашем сайте. Мы с нетерпением ждем вашего ответа и надеемся на плодотворное и взаимовыгодное сотрудничество! С уважением, Отдел по работе с авторами издательства "Humble Bookstore". Чону вперил взгляд в экран, не отрываясь, в течение, казалось, вечности. Минуты тянулись, словно столетия, а он не мог отвести взгляда от этих слов. Ему казалось, что он даже перестал дышать, словно опасаясь, что это видение исчезнет, как только он сделает вдох. Он перечитывал сообщение вновь и вновь, пытаясь убедиться, что это не злая шутка, что это не розыгрыш, что это не плод его больного воображения. Затем, он резко вскочил с места и начал бесцельно метаться по комнате. Публикация книги… Эта мысль жгла его сознание, вызывая одновременно восторг и ужас. Но она же даже не дописана! — думал он, обращаясь к самому себе, словно пытаясь оправдаться. — Или они предлагают публиковать по частям? О, нет, это бред. Это нереально. Я не пойду на это. Он отчаянно замотал головой, пытаясь отогнать навязчивые мысли, пытаясь убедить себя в том, что это предложение – ошибка, что он не достоин этого шанса. Что этот шанс - это лишь путь к умертвению своего таланта, путь, где его разгрызут и выплюнут лишь косточки. Он нервно кусал губы, продолжая ходить взад и вперед по комнате, и то и дело, украдкой поглядывал на ноутбук, словно боясь признаться себе в том, что его сердце уже сделало выбор. Но… может быть, стоит пойти? Может быть, это мой шанс? Может быть, я смогу? Замер, застыл посреди комнаты. Он пойдет. Он обязательно пойдет на эту встречу. Он узнает все детали, разберется во всех тонкостях, взвесит все "за" и "против". И лишь тогда, тщательно обдумав все последствия, он примет окончательное решение. Да. Именно так он и поступит. Это будет разумно, это будет взвешенно, это будет… правильно. Улыбка, теперь уже уверенная и твердая, расцвела на его лице. Он сам сделал выбор. Но время не ждет. До работы оставалось совсем немного, и ему нужно было успеть закончить все дела, прежде чем погрузиться в привычную рутину. Чону почти рывком опустился на колени, начиная торопливо рыться в своих вещах, ища нужную одежду. В его руках оказалась темно-розовая тканевая рубашка, подаренная Джиын еще в те далекие времена, когда она приезжала к нему в Пусан. Он нежно коснулся ткани и вдруг его лицо скривилось от стыда. Джиын… Он ведь так и не позвонил ей. Он так и не нашел в себе сил объяснить ей, что с ним происходит, что он чувствует. Или, может быть, так и нужно? Как вообще ведут себя люди, когда находятся в "паузе" в отношениях? Молчат? Наверное… Отбросив тягостные мысли, он быстро надел белую футболку, а поверх, не застегивая, накинул эту темно-розовую рубашку. И решив, что перекусит по пути, он покинул общежитие с невероятной скоростью.***
В лабиринте корейской столицы, где современные небоскребы вступают в извечный диалог с древними традициями, Сеул предстал перед Чону гигантской книгой, чьи страницы он листал еще по пути из провинциального Пусана. Каждое издательство манило обещанием славы и признания. Но тогда, в автобусе по пути в Сеул, эти радужные перспективы казались чем-то далеким, нереальным, как сон, увиденный в полудреме. И вот, судьба поставила его на сцену этой пьесы, заставив играть роль писателя, стоящего на пороге публикации своей рукописи. Ирония судьбы не могла не вызвать у Чону ироничную усмешку, спрятанную глубоко внутри. До этого момента мысль о публикации виделась ему туманной перспективой, далеким горизонтом, к которому, возможно, он когда-нибудь и решится дойти. Сейчас же, подгоняемый ветром перемен, он оказался втянутым в водоворот событий. Казалось бы, что страшного в публикации книги? Многие мечтают об этом. Но для Чону, привыкшего жить в тени, это было равносильно выходу на ярко освещенную сцену перед тысячами зрителей. Он ощущал себя обнаженным, уязвимым. Неопределенность, эта зыбкая почва под ногами, лишала его уверенности. Привычное планирование, столь тщательно выстраиваемое им годами, казалось сейчас бессмысленным и даже вредным. Разве не лучше довериться случаю? В голове боролись два противоположных начала: разум, требующий порядка и предсказуемости, и интуиция, шепчущая о необходимости перемен. Вход в издательство представлял собой футуристическую конструкцию – круглый тоннель. Автоматические двери, плавно раздвигаясь, впустили Чону в просторный холл, где эхом отдавались шаги посетителей и приглушенный гул голосов. Он огляделся. Невольное желание почесать затылок выдавало его смятение. Куда идти? К кому обратиться? Тревога прокатилась по телу, сковывая движения и дыхание. Водоворот суеты, типичный для делового центра Сеула, закружил Чону. Каждый силуэт, мелькающий в его поле зрения, это люди в строгих костюмах, скользили по глянцевому полу, их лица выражали сосредоточенность и целеустремленность. Те, что были одеты проще, казалось, тоже знали свой путь, направляясь к своим, понятным им, целям. И лишь Чону вращался на месте, ища точку опоры в этом хаотичном движении. В этот момент, когда отчаяние уже начинало закрадываться, внимание Чону привлек молодой человек, идущий прямо к нему. Заметив его неуверенность, он одарил Чону искренней, располагающей улыбкой. Улыбка эта, словно мостик, перекинулась через пропасть между ними, вселяя надежду и облегчение. Остановившись перед Чону, молодой человек представился. Его имя было Со Джун, и он, судя по бейджику на белоснежной рубашке, был сотрудником этого издательства. — Добрый день, — произнес он, его голос был мягким и приветливым, — Здесь издательство, мы помогаем книгам найти своих читателей. Чем могу быть полезен вам? Разрешите предложить свою помощь? — в его словах звучало не просто формальное приветствие, а искреннее желание помочь, проявить участие. Чону с удивлением отметил их внешнее сходство. Они, кажется, были одного возраста, примерно одного роста, даже цвет волос был похожим. Чувствуя благодарность за проявленное внимание, Чону слегка склонил голову в знак приветствия. — Добрый день, — ответил он, его голос звучал чуть тише, чем обычно, выдавая его внутреннее волнение. В ответ на немногословное приветствие, он вновь одарил Чону располагающей улыбкой, превратившей уголки его глаз в солнечные лучики. — Рад нашему знакомству, — он слегка наклонил голову в знак уважения. — Тогда позвольте мне представиться официально. Меня зовут Со Джун, я здесь редактор и менеджер, совмещаю несколько ролей, так сказать. А как вас зовут, и чем я могу вам помочь в данный момент? Чону почувствовал, как лед скованности начинает таять под теплом этого искреннего внимания. — Просто Чону, — произнес он. — Сегодня утром мне пришло сообщение от вашего издательства… приглашение обсудить возможное сотрудничество, — добавил он, немного замявшись. — Хотелось бы узнать, где и с кем я могу это обсудить… Внезапно на лице Со Джуна расцвела еще более искренняя улыбка, отчего у уголках его глаз появились игривые морщинки. — О, удивительно, — воскликнул он, словно совершил небольшое открытие. — Это я отправил вам сообщение сегодня утром. Такова уж моя работа – быть честным и оперативным. А поскольку я здесь еще и менеджер, то и все вопросы касательно сотрудничества решаю тоже я. Мы всегда рады новым талантам и интересным историям. Пойдемте, я вас провожу. Со Джун мягким жестом пригласил Чону следовать за ним, и они направились сквозь просторный холл к сверкающим дверям лифта. В то время, как лифт плавно скользил вверх, унося их все дальше от суетливого холла, Чону жадно впитывал в себя все детали окружающего пространства. Коридоры издательства представлялись ему не просто проходом между кабинетами, а галереей славы, где на стенах красовались обложки самых известных книг, выпущенных из-под пера этого издательства. Каждая обложка – словно окно в другой мир, приглашающее окунуться в захватывающие приключения и переживания. Книжные полки, тянувшиеся вдоль стен, напоминали армию, готовую к сражению за сердца читателей. В воздухе витал еле уловимый, но пьянящий аромат бумаги и типографской краски, который будил в Чону самые сокровенные мечты и вдохновлял на новые творческие подвиги. Заметив живой интерес в глазах Чону, Со Джун мягко продолжил рассказ. — Наше издательство специализируется на современной прозе, — его слова звучали с гордостью, но без лишней помпезности, — Мы считаем своим долгом поддерживать начинающих авторов, открывать новые имена, давать им возможность заявить о себе. Конечно, мы предъявляем высокие требования к качеству и оригинальности произведений, но прежде всего мы верим, что каждая книга – это уникальная история, которая заслуживает быть услышанной. Пока они шли, Со Джун подробно рассказывал об устройстве издательства, о команде талантливых редакторов и дизайнеров, о кропотливом процессе подготовки книги к публикации. Он говорил простым и понятным языком, избегая профессионального жаргона и излишней формальности, словно стремясь рассеять последние сомнения и опасения Чону. Чону, затаив дыхание, внимательно слушал каждое слово, стараясь впитать в себя максимум информации. Ему хотелось увидеть, запомнить, понять все, что происходит вокруг. Внезапно Со Джун остановился перед дверью с лаконичной табличкой "Редакторы", и его взгляд стал серьезным. — Мы не просто издаем книги, — подчеркнул он, — Мы помогаем автору раскрыть свой творческий потенциал, довести его рукопись до совершенства. Мы – партнеры, союзники, а не просто поставщики услуг. Со Джун распахнул дверь, приглашая Чону войти. Кабинет оказался просторным, но уютным, наполненным атмосферой творчества и вдохновения. За столами сидели трое редакторов, полностью погруженных в работу. На столах царил творческий хаос: разбросаны рукописи, исписанные карандашами листы, стопки книг, которые ждали своей очереди на редактуру. На стене висела большая карта мира, усеянная разноцветными флажками – символами стран, где читали книги, выпущенные этим издательством. Само пребывание в этом эпицентре литературного творчества казалось ему чем-то почти сакральным, словно он оказался в святая святых, где рождаются истории, способные изменить мир. Он старался не выдавать своего трепета, но внутренний голос то и дело нашептывал, что он здесь – чужой, недостойный находиться среди этих творцов. Со Джун уверенно направился к одному из столов, за которым сидел молодой человек и неспешно поглощал виноград, одновременно углубившись в чтение книги. Это сочетание гедонизма и интеллектуального поиска показалось Чону весьма необычным. — Эй, Минсок, это тот самый парень, о котором я тебе говорил утром, — тихо бросил Со Джун, бросив короткий взгляд в сторону Чону, пока тот невинно оглядывал кабинет, пытаясь скрыть свое волнение за маской любопытства. Коллега Со Джуна, чье имя, как понял Чону, было Минсок, отложил тарелку с виноградом, ловко закинув последнюю ягоду в рот, и резко поднялся, обратив на Чону все свое внимание. — О! — воскликнул он, его голос звучал удивленно и немного насмешливо. — Добрый день! Вы выглядите таким молодым, что даже как-то удивительно. Когда я читал вашу рукопись, мне казалось, что ее написал какой-нибудь старый, умудренный опытом старик. Чону невольно приподнял бровь, не зная, как реагировать на столь неожиданный отзыв. В его голове промелькнула мысль, что его внешность не соответствует глубине и мрачности его творчества. Может быть. Со Джун, заметив замешательство Чону и, возможно, опасаясь, что его коллега перейдет черту, резко ткнул Минсока локтем в живот, одновременно поджав губы в знак предупреждения. — Не берите в голову, — поспешно вмешался он, пытаясь сгладить неловкость. — Это скорее комплимент от Минсока, просто он умеет своеобразно выражать свои мысли. Он хотел сказать, что у вас очень необычный слог… даже приятный, несмотря на довольно мрачное содержание. Чону неловко улыбнулся, пытаясь скрыть смущение. — Я понял, — пробормотал он, не совсем уверенный, понял ли он на самом деле, что имел в виду редактор. Со Джун, уловив его замешательство, поспешил взять ситуацию под контроль. — Итак, Чону, — произнес он, обращаясь к нему по имени и стараясь придать своему голосу уверенность и дружелюбие, — Повторю, вы хотели бы узнать о наших условиях публикации и о том, как мы видим дальнейшую судьбу вашей рукописи? Чону кивнул, он сел напротив стола Со Джуна, что был в углу. — Да, конечно, — пробормотал он, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Мне хотелось бы узнать все детали, прежде чем принимать окончательное решение. Со Джун улыбнулся, словно понимая его опасения. — Разумеется, — заверил он. — Мы всегда стараемся быть максимально открытыми и честными с авторами. Мы обсудим все нюансы контракта, ваши права и обязанности, а также наши планы по продвижению вашей книги. Минсок, до этого момента наблюдавший за ними с усмешкой, вдруг подал голос. — Не забудь упомянуть про гонорары, — вклинился он, словно черт из табакерки. — А то молодые авторы обычно стесняются об этом спрашивать, а потом живут впроголодь. Со Джун бросил на Минсока испепеляющий взгляд, но тот лишь пожал плечами, демонстрируя свою полную невозмутимость. — Разумеется, гонорары, — подтвердил Со Джун, стараясь не обращать внимания на реплику коллеги. — Мы предлагаем конкурентоспособные гонорары и процентные отчисления с продаж. Все это будет подробно прописано в контракте. Чону сглотнул слюну, чувствуя, как страх начинает сковывать его движения. Мысль о публикации книги, которая еще недавно казалась такой привлекательной, теперь представлялась ему огромной, непосильной ношей. Ему казалось, что его рукопись, словно хрупкая лодка, будет брошена в бушующий океан издательского бизнеса, и он не сможет защитить ее от опасностей и разочарований. Со Джун, заметив его замешательство, облокотился на стол, наклоняясь, словно пытаясь передать ему часть своей уверенности. — Я понимаю, что это может показаться немного пугающим, но поверьте, мы будем рядом с вами на каждом этапе этого пути. Мы поможем вам отшлифовать вашу рукопись, сделать ее еще лучше, создать обложку, которая привлечет внимание читателей, и разработать эффективную стратегию продвижения. Минсок, словно почувствовав серьезность момента, вдруг перестал ерничать. Он развернул свое кресло на колесиках и, подкатившись к столу Со Джуна, устремил на Чону серьезный, изучающий взгляд. В его глазах больше не было и следа насмешки, лишь неподдельный интерес и, возможно, даже восхищение. — Знаешь, парень, твоя рукопись... — произнес он, его голос приобрел бархатистую глубину, — ...она действительно цепляет, задевает что-то глубоко внутри. В ней есть такая подлинность, такая искренность, которую редко встретишь в современной литературе, погрязшей в фальши и шаблонности. Не бойся, доверься нам, и мы сделаем все возможное, чтобы твоя книга нашла своего читателя, чтобы ее услышали. Со Джун, словно вторя словам Минсока, начал энергично кивать головой, и его взгляд, обращенный к Чону, был полон поддержки и ободрения. Минсок, однако, не был бы самим собой, если бы не добавил ложку дегтя в бочку меда. — Да и ты бы видел, как Со Джун расхваливал твой отрывок все утро, — съязвил он, не удержавшись от колкости, — Ну, нравится ему читать про психически нездоровых убийц, что поделать. — в этот момент он, должно быть, физически ощутил на себе испепеляющий взгляд Со Джуна, но было уже поздно. Услышав колкость Минсока, Чону невольно поежился. Ему вдруг стало не по себе от мысли, что его творчество вызывает у людей такие странные ассоциации. Однако слова поддержки, произнесенные обоими редакторами, не позволили сомнениям взять верх. Он собрался с духом и решил продолжить разговор. — Спасибо за вашу поддержку, — произнес Чону, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно. — Мне очень важно услышать ваше мнение. Но у меня есть еще один вопрос… Дело в том, что моя рукопись еще не закончена. Я написал только часть книги… Со Джун и Минсок обменялись взглядами, словно совещаясь без слов. Затем Со Джун обернулся к Чону и произнес: — Это не проблема. Многие авторы сталкиваются с подобной ситуацией. Мы можем предложить вам несколько вариантов. Первый – дождаться, пока вы закончите книгу, а затем уже приступить к публикации. Второй – опубликовать то, что уже написано, в виде серии рассказов или повести в литературном журнале, а затем, когда книга будет завершена, выпустить ее целиком. Какой вариант вам больше нравится? Минсок подхватил эту тему. — А можно еще публиковать книгу по главам на онлайн-платформе, как это сейчас модно, — вклинился он. — Так ты сразу увидишь реакцию читателей и сможешь адаптировать сюжет в соответствии с их пожеланиями. Правда, есть риск, что кто-нибудь украдет твою идею… Со Джун бросил на Минсока взгляд, но тот лишь пожал плечами, демонстрируя свою привычную невозмутимость. — Но Минсок прав, — признал Со Джун, стараясь сгладить резкость коллеги. — Публикация книги по главам в интернете – это тоже интересный вариант, но он сопряжен с определенными рисками. Вам нужно хорошо подумать, прежде чем принимать решение. Чону задумался. Вариант с публикацией законченной книги казался ему самым надежным и безопасным, но в то же время самым долгим. Он не был уверен, сколько времени ему потребуется, чтобы закончить рукопись, и сможет ли он сохранить интерес к своей истории в течение этого времени. Вариант с публикацией серии рассказов или повести казался ему более привлекательным, но он опасался, что это может негативно сказаться на восприятии книги в целом. А вариант с публикацией по главам в интернете вызывал у него смешанные чувства. С одной стороны, ему нравилась идея получить мгновенную обратную связь от читателей, с другой – он боялся, что его идею украдут или что он не сможет справиться с критикой. Господи, почему так сложно… — Мне нужно время, чтобы подумать, — произнес Чону, стараясь скрыть свое волнение. — Я хочу внимательно изучить все варианты и выбрать тот, который лучше всего подходит для моего романа. Со Джун улыбнулся. — Разумеется, — произнес он. — Мы дадим вам столько времени, сколько вам потребуется. Главное, чтобы вы приняли обдуманное решение, которое будет соответствовать вашим интересам и целям. Мы всегда будем рядом, чтобы поддержать вас и помочь вам сделать правильный выбор. Минсок кивнул, подтверждая слова Со Джуна. — И не забудь, если выберешь онлайн-публикацию, зарегистрируй авторские права на свою книгу, — добавил он. — А то потом не докажешь, что это ты ее написал. Чувствуя себя немного более уверенно, Чону набрался смелости, чтобы задать вопрос, который крутился у него в голове с самого начала. — Простите за прямоту, — произнес он, слегка замявшись, — Но я хотел бы узнать, можно ли получить какой-то гонорар за уже опубликованный отрывок? Дело в том, что он набрал довольно много просмотров. Со Джун и Минсок снова обменялись взглядами, в которых Чону попытался прочитать скрытый смысл. Наконец, Со Джун улыбнулся и произнес: — Это отличный вопрос. Но, к сожалению, мы не можем выплатить вам гонорар за уже опубликованный отрывок, поскольку он был опубликован не на нашей платформе. Однако, мы можем предложить вам альтернативный вариант. Он сделал небольшую паузу, чтобы привлечь внимание Чону. — Мы можем начать публиковать ваши отрывки на нашей онлайн-платформе, — продолжил Со Джун. — Мы создадим для вас авторский профиль, где вы сможете размещать свои новые и уже опубликованные отрывки. За каждый просмотр вашего отрывка вы будете получать определенный процент. Таким образом, вы сможете зарабатывать деньги на своем творчестве, а также привлекать новую аудиторию к своей книге. Минсок кивнул, подтверждая слова Со Джуна. — Это отличный способ начать, — заявил он. — Так ты сможешь проверить свою аудиторию, увидеть, какие отрывки пользуются наибольшей популярностью, и использовать эту информацию для дальнейшего развития сюжета. Главное – не расслабляться и постоянно писать новые отрывки, чтобы поддерживать интерес читателей. Чону задумался над предложением Со Джуна и Минсока. Ему нравилась идея получать деньги за свои отрывки и привлекать новую аудиторию к своей книге. Однако он немного боялся, что публикация отрывков в интернете может негативно сказаться на восприятии его книги в целом. Ему казалось, что отрывки, вырванные из контекста, могут потерять свой смысл и не произвести должного впечатления на читателей. Однако, он понимал, что это – отличная возможность начать зарабатывать на своем творчестве и получить ценную обратную связь от читателей. К тому же, он всегда сможет отказаться от этого варианта, если он ему не понравится. — Хорошо, — произнес Чону, принимая решение. — Я согласен попробовать. Я на всякий случай взял флешку, с отрывками. Могу ли я передать ее вам? Со Джун улыбнулся и протянул руку. — Конечно, — произнес он. — Мы обязательно изучим ваши отрывки и подготовим их к публикации на нашей платформе. Мы свяжемся с вами в ближайшее время, чтобы обсудить все детали публикации уже на платформе. Чону передал Со Джуну флешку, чувствуя, как груз ответственности немного уменьшается. С флешкой, мирно покоящейся в руке Со Джуна, в воздухе повисла легкая атмосфера завершенности. Основные вопросы были обсуждены, решения приняты, и чувствовалась негласная готовность к прощанию. Со Джун поднялся со своего места, жестом приглашая Чону последовать за ним. — Мы очень рады, что вы решили откликнуться на наше издательство, — произнес он искренне. — Мы верим в ваш талант и сделаем все возможное, чтобы ваша книга нашла своего читателя. Минсок, отвлекшись от своей работы, поднял взгляд на Чону и подмигнул. — Не забудь заглядывать к нам почаще, — бросил он шутливо. — А то Со Джун без твоих отрывков совсем зачахнет. Чону улыбнулся, чувствуя, как неловкость постепенно отступает. Он попрощался с редакторами и последовал за Со Джуном к выходу из кабинета. Проходя по коридорам издательства, Чону вновь с любопытством разглядывал все вокруг. Обложки книг, висевшие на стенах, теперь казались ему не просто красивыми картинками, а символами успеха и признания, к которым он, кажется, уже хотел стремиться. Звуки работающих компьютеров и оживленные голоса сотрудников больше не пугали его, а, наоборот, вселяли надежду и вдохновение. У лифта Со Джун остановился и протянул Чону руку. — Спасибо, что нашли время прийти к нам, — произнес он. — Мы очень ценим ваше доверие. Искренне надеюсь, что наше сотрудничество будет плодотворным и успешным. Будем рады видеть вас снова. Чону пожал руку Со Джуну, чувствуя тепло его ладони и искренность его слов. — Спасибо вам за теплый прием, — ответил он с улыбкой. — Я тоже надеюсь на плодотворное сотрудничество. Было очень приятно с вами познакомиться. — Звоните или пишите, если у вас возникнут какие-либо вопросы. — добавил Со Джун, провожая Чону взглядом. Двери лифта открылись, и Чону вошел внутрь. Он обернулся и кивнул Со Джуну на прощание. Двери закрылись, и он начал спускаться вниз, чувствуя, как волнение постепенно сменяется предвкушением. Выйдя из здания издательства, Чону вдохнул полной грудью свежий сеульский воздух. Он огляделся вокруг, и город показался ему каким-то другим, более ярким и приветливым. Или это всё-таки зависит от его же настроения? За два часа до начала рабочей смены время тянулось одновременно мучительно медленно и предательски быстро. Чону решил заполнить этот зыбкий промежуток неспешной прогулкой по артериям Сеула, стремясь раствориться в пульсирующей жизни города. Он отдал себя во власть гастрономического хаоса, позволяя вкусовым рецепторам впитывать аутентичные ароматы уличной кухни. Огненный вихрь токпокки обжигал нёбо, словно напоминая о страстях, бушующих внутри. Медовая нежность хоттоков таяла на языке, оставляя послевкусие сладости. А дымный аромат жареного мяса дразнил аппетит. Странно, но, уже сколько времени живя в Сеуле, он так и не находил времени для безмятежного созерцания, для полного погружения в его энергичную сущность. Досадно. Внезапно, назойливо вибрирующий мобильный телефон разорвал тонкую ткань его умиротворения. Чону извлек телефон из кармана, и взгляд его застыл. На экране высветился выгравированный в памяти инициал – "Джиын". Уличная еда в его руках внезапно утратила свою привлекательность, превратившись в посторонний предмет. Сердца теперь бешено колотилось. В сознании мгновенно возник калейдоскоп сумбурных, противоречивых мыслей. Джиын… Они ведь поставили отношения на паузу, погрузив их в летаргический сон… Зачем она нарушает эту хрупкую тишину своим звонком? Неужели произошло что-то из ряда вон выходящее? Или её вновь внезапно обуяла жажда словесной перепалки? Но ведь они заключили негласное соглашение о молчании, чтобы дать своим чувствам возможность переосмыслить себя. Внутри все болезненно сжалось. Он отчаянно желал ответить на звонок, утолить жажду её голоса, и одновременно с этим в нём росло инстинктивное стремление прервать эту связь, вернуться в безопасное небытие. Неуверенно сглотнув скопившуюся в горле сухость, Чону машинально доел остатки уличной еды, сбивчиво облизал липкие от соуса пальцы и принял вызов. — Привет, — проронил он, прилагая титанические усилия, чтобы придать своему голосу оттенок ровного, незаинтересованного спокойствия. — Привет, Чону, — отозвалась Джиын, и её голос, до боли знакомый, вдруг показался ему отчужденным, незнакомым, словно он слышал его впервые в жизни. В нём не было и намёка на былое тепло. — Как ты? — Всё в порядке, — ответил Чону, чувствуя, как предательская испарина покрывает его ладони. В этот момент они казались ему чужими. — Я.. просто гулял по городу, пока есть немного свободного времени перед работой. А у тебя как дела? — У меня тоже всё хорошо, — последовал ответ. — Я просто хотела узнать, как у тебя дела, как продвигается твоя… Твоя работа над книгой? Книгой? Неужели только ради этого она прервала наше молчание? Его охватило искреннее удивление. Он не предполагал, что Джиын решится нарушить их хрупкое перемирие, чтобы поинтересоваться его творческими успехами. — Всё идет своим чередом, — уклончиво ответил он, стараясь не выдать своего замешательства. — Эм… Сегодня я был в издательстве. Мне предложили опубликовать несколько отрывков из книги в сети. Кажется, есть интерес. — Это просто потрясающе! — воскликнула Джиын, и в её голосе внезапно прорезалась нотка подлинной, искренней радости. – Я всегда верила в твой талант! Я очень рада за тебя! Неловкая улыбка скользнула по лицу Чону, но в глубине души зрел тревожный червь сомнения. О, нет, только не это. Он с маниакальным упорством боролся с этой пагубной привычкой, понимая, что она словно ржавчина разъедает его способность к рациональному мышлению. Начав отношения с Джиын, Чону с болезненной отчётливостью осознал, что в её присутствии он утрачивает объективность, словно под гипнотическим воздействием её обаяния. Его мнение, словно податливый воск, всегда принимало её форму, его суждения неизменно сходились с её точкой зрения. Всегда послушно кивал в знак согласия, всегда автоматически принимал её сторону, боясь нарушить хрупкий баланс их отношений. И сейчас, услышав её голос, он вновь почувствовал, как его разум окутывает этот зыбкий туман, лишая ясности мысли. Это было словно возвращение к старой, изношенной пластинке, заигранной до дыр. Надоело. — Спасибо, — выдавил он. — Послушай, я… Мне необходимо с тобой поговорить. Можем ли мы встретиться прямо сейчас? У меня есть час. Надеюсь, не ссориться будем, иначе… Чону случайно сильно стиснул зубами нижнюю губу, чувствуя резкую, обжигающую боль, разлившуюся по нервным окончаниям, и солоноватый привкус крови во рту. — Чону? Все в порядке? — Угу, я здесь, — пробормотал он сквозь сжатые зубы, инстинктивно зажмурив глаза, словно надеясь оградиться от нахлынувшего смятения. — Хорошо. Давай встретимся. Но где? Его разум метался в поисках нейтральной территории, места, где он мог бы сохранить хоть каплю самообладания. В небольшом кафе, затерянном в лабиринте переулков, Джиын выбрала поле боя для их разговора. Место, где обыденность людской суеты могла бы служить смирительной рубашкой для взбунтовавшихся эмоций, но, в то же время, достаточно уединенное. Разумно, как всегда. И как всегда, стратегически выгодно расположенное по отношению к ее работе – мельчайшая деталь, которую Чону не мог не заметить, свидетельствующая о ее неизменном стремлении к контролю, даже в таких, казалось бы, незначительных моментах. Он прибыл с опережением на десять минут, время, наполненное бесплодными попытками утопить тревогу в бесконечном потоке бессмысленных новостей на экране телефона. Изображения мелькали перед глазами, не оставляя следа. Когда Джиын, наконец, появилась в дверях, Чону почувствовал, как напряжение сжалось в его груди. Она опустилась на стул напротив, оттесняя сумку в сторону. — Привет, — слова сорвались с ее губ тихим, почти неслышным шепотом. — Да здоровались уже… Повисло молчание. Оно было тягучим и неловким, словно они снова оказались во временах, где обоим по двадцать одному, когда каждое слово, каждое прикосновение было исполнено трепета и неуверенности первого свидания. Наконец, не в силах больше выносить эту давящую тишину, Чону нарушил молчание. — Итак… ради чего мы здесь? — его вопрос прозвучал более резко, чем он намеревался. Отчаянно боролся с желанием спрятать подрагивающие пальцы, сжимая их в кулаки, словно пытаясь удержать ускользающую уверенность. Джиын глубоко вздохнула. — Я думала… о нас, — ее голос дрогнул. — О том, что происходит. Мне кажется, эта пауза… затянулась. — Да. — Я не понимаю, что происходит с нами, — в ее голосе звучало искреннее недоумение. — Но мне это… мучительно. Мне кажется, мы отдаляемся друг от друга с каждой секундой. Я чувствую себя… потерянной. — ее голос окончательно сорвался, и Чону, наконец, поднял на нее глаза, пораженный глубиной ее отчаяния. На мгновение они замерли в молчаливом противостоянии, каждый погруженный в лабиринт собственных мыслей. — Я понимаю, что корни проблемы не только в нашей взаимной несговорчивости, но и в… присутствии Джэхо в нашей жизни, — она произнесла его имя с осторожностью, словно касаясь раны, которая еще не зажила. — И я прекрасно осознаю твою… неприязнь к его персоне, но… Внезапно ее рука скользнула по столу, накрывая его ладонь теплой волной прикосновения. Она сжала ее пальцы, поглаживая их большим пальцем, словно пытаясь передать ему свое спокойствие и уверенность. — Между нами ничего нет и не было, Чону. Это правда. Мы всего лишь друзья, бывшие одногруппники. А то, что творится в его голове… разве это должно омрачать наши отношения? — То есть ты предлагаешь мне стоять в стороне и молча наблюдать за этой комедией абсурда? Как он подает тебе знаки внимания и просто сглатывать это? — резко возразил Чону. — Нет, — мягко возразила Джиын. — Я предлагаю не питать этот огонь собственным вниманием, не позволять ему разгораться до неконтролируемых размеров. Да и… у меня есть кое-что еще, что я хочу тебе предложить. — в ее голосе прозвучала таинственная нотка, обещание чего-то важного, способного изменить ход их разговора. Но Чону не мог избавиться от чувства, что за этой завесой тайны скрывается нечто, что может причинить ему еще большую боль. Джиын повернулась к своей сумочке и принялась судорожно, почти отчаянно, копаться в ее недрах. Наконец, извлекая маленький прямоугольник белого картона, она протянула его Чону, одарив его улыбкой. В этой улыбке читалась мольба, просьба о понимании, отголосок ее собственных терзаний. — Что это? — прозвучал вопрос Чону, облеченный в маску небрежности, но выдающий внутреннее напряжение. Он взял визитку, еще не успев прочитать, что на ней начертано, как слова Джиын пронзили тишину. — Это.. сеанс к психологу, Чону. — мягко произнесла она, словно опасаясь ранить его резким словом. Удивление пронеслось по лицу Чону, заставив его брови взлететь вверх в немом вопросе. — Сеанс.. с кем? Ты полагаешь, Джиын, что я нуждаюсь в услугах лекаря для разума? Ты всерьез считаешь меня сумасшедшим? — слова его прозвучали с горечью, будто кто-то нанес удар в самое сердце. Он отбросил визитку на стол. — Я абсолютно нормален, Джиын! Разве тебе не очевидно? — прозвучало в его голосе с оттенком вызова, отчаяния, попытки защитить свою целостность. Джиын, видя его боль, нежно сжала его руку, словно желая передать ему свою любовь и поддержку. — Чону, все хорошо. Ты абсолютно нормальный, и я ни секунды в этом не сомневаюсь. Просто.. это может помочь нам понять, что же все-таки происходит между нами. Почему в наших отношениях поселилась такая отчужденность? Чону отреагировал мгновенно. — Так, значит, из всех бесчисленных причин, по которым отношения могут потерпеть крах – от банальной неверности до принципиальных разногласий – ты выбираешь самый простой и болезненный путь: объявляешь меня безумцем? — его голосе звучала обида, непонимание. Джиын, не выдержав его слов, цокнула языком, выражая свое разочарование и упрек. — О, Чону, пожалуйста, не начинай эту бесконечную игру в обвинения и обиды. Какая измена, о чем ты вообще говоришь? Какие разногласия? И, конечно же, ты не безумец! Сеанс у психолога – это не признание своей ненормальности. Это лишь шанс разобраться в себе и в наших отношениях, возможность вернуть все как было. Разубедить Чону представлялось задачей непосильной, словно пытаться сдвинуть с места вековой дуб. В его мировоззрении психолог являлся чем-то сродни клейму, меткой, которую ставят на тех, чьи мысли сбились с привычной колеи. Он же – Чону – не видел в себе ничего подобного. Нет, это было бы оскорбительно. Беседа с Джиын завершилась не чем-то приятным, а тихим угасанием. Время неумолимо подгоняло обоих, выталкивая в объятия рутины. Расстались молча, в привычной для них тишине недосказанности. К счастью, работа обрушилась на Чону спасительным водопадом, смывая навязчивые мысли о Джиын и ее предложениях. — Чону, давай неси все те фоны, что ты отобрал к проекту, в мой кабинет! — прогремел голос Джэхо где-то за спиной. — У меня выдалась минутка лицезреть плоды твоего труда. Чону машинально кивнул, схватил флешку и поднялся с кресла. Пальцы нервно вертели флешку, пока он передавал ее Джэхо. Выпрямившись, Чону спрятал руки за спину, начал ждать флешку обратно. — Как сам-то? — неожиданно спросил Джэхо, не отрывая взгляда от монитора, в который уже была воткнута флешка. Чону прокашлялся, словно очищая горло от комка. — Нормально. — Вообще-то, это не мое дело, конечно… — протянул Джэхо, словно закидывая удочку. Черт, ну вот и началось, когда тебя это начнет останавливать? — Что у вас с Джиын? Почему она выпытывала у меня номер хорошего психолога? И, что еще более интересно, зачем она читала статьи об изменах? — Джэхо вывалил информацию словно ушат холодной воды, лишив Чону дара речи. Чону невольно скривился. Джэхо, как всегда, умел преподнести все так, что голова шла кругом. Вопросы роились в голове, не давая сосредоточиться ни на одном из них. — Что… — прошептал он, закрывая глаза, словно пытаясь оградиться от услышанного. — Что ты несешь? О чем ты вообще? Она хочет, чтобы я пошел к психологу, потому что подозревает меня в измене? Но ведь она сама говорила.. ладно. — Только между нами, дружище, — голос Джэхо прозвучал мягче, словно он пытался сгладить остроту ситуации. — Но Джиын, кажется, всерьез обеспокоена. Джэхо неожиданно оторвался от экрана, одарив Чону лукавой улыбкой. Его руки сплелись в подобие неприступной крепости. — Я вижу, как молодость играет в тебе, Чону. Сеул полон соблазнов, прекрасных женских лиц, манящих огней. Но ты ведь не мальчик – на тебе ответственность, ты связан узами отношений. Важно помнить, где пролегает черта, за которую переступать нельзя. Абсурдность его слов обрушилась на Чону, вызывая скорее ошеломление, нежели гнев. Какие соблазны? Какие девушки? О чем, собственно, говорит Джэхо? Его мозг отказывался воспринимать этот поток бессвязных обвинений. Чону нахмурился, словно пытаясь остановить надвигающуюся головную боль. Руки безвольно повисли вдоль тела, и пальцы нервно забарабанили по бедрам, отбивая ритм внутреннего смятения. — Меня не привлекает подобное, — произнес Чону, словно выплевывая слова, стараясь придать им максимальную твердость. — Да ну? — Джэхо выгнул бровь в немом вопросе, словно не веря ни единому слову. Каждое сомнение, прозвучавшее в голосе Джэхо, разжигало в Чону всепоглощающее желание выплеснуть все, что накопилось внутри, обрушить на него всю правду. Он отвел взгляд, устремив его к окну. Неужели я действительно произвожу впечатление человека, готового предать Джиын? Да даже просто предать? — Не держи зла, Чону, — продолжил Джэхо, словно пытаясь загладить свою бестактность. — Я ведь все понимаю. Тень сомнения начала обвивать сознание. А что если... что если Джэхо нарочно подталкивает его к этому краю пропасти? Он подает запретный плод на серебряном блюде, прикрывая лицемерной гримасой заботы свой дьявольский умысел. "Это плохо, Чону, это недостойно тебя," – звучит вкрадчивый голос в его ушах, но руки его, будто нарочно, выставляют на всеобщее обозрение все соблазны мира, искушая. Придурок. Идиот. Кретин! Три слова отзываются в его голове, рисуя карикатурный портрет Джэхо, воплощения двуличия и расчетливости. Чону, с горечью смирившись с невысказанной правдой, уже не сомневался: Джэхо влюблен в Джиын. Он плетет вокруг нее тончайшую паутину внимания, надеясь, что та, ослепленная блеском его показной галантности, угодит в его сети. И в этом безумном идиотизме - страдает почему-то Чону. В голове всплывает образ классической сцены: ревнивый герой, сжав кулаки, бросается в бой, чтобы защитить свою любовь. Но как поступить, когда соперник – твой босс, ее бывший одногруппник, человек, облеченный властью и положением? Бить морду? Вступить в открытую конфронтацию? Абсурдность этой мысли вызывает лишь горькую усмешку. Господи, как он устал! Единственное, чего жаждет измученная душа Чону – это тишины. Чтобы этот фарс, этот бесконечный балаган наконец прекратился, оставив его в покое. Внутри не клокочет пламя ревности. Нет, эта жгучая страсть давно угасла, погребенная под толстым слоем разочарования и усталости. Чону словно выгорел изнутри. Скорее, его гложет глубокая, всепоглощающая усталость – усталость от чужих игр, от фальшивых улыбок, от необходимости притворяться, будто все в порядке, когда на самом деле выстроенный мир вокруг него рушится. Взор Чону вновь обратился к Джэхо. Встреча взглядов, подобная столкновению двух враждующих армий, застыла в напряженном молчании. Каждая секунда казалась вечностью, и ни один из них не спешил отвести глаза. — Ты, Чону, сжатый, всегда на пределе. Разомкнись же, позволь себе немного расслабления. — прозвучали слова Джэхо, облеченные в маску заботы и участия. Но Чону, наученный горьким опытом, слышал в них лишь эхо фальши, игру слов, призванную скрыть истинные намерения. Каждое слово, словно камень, падало в его душу, углубляя пропасть отчуждения между ним и этим человеком, в котором он когда-то видел друга. Ответа не последовало. И, казалось, Джэхо его и не ждал. Его монолог, тщательно отрепетированная партия, не нуждалась в репликах партнера. Он говорил не для Чону, а для себя, утверждая свою власть и контроль над ситуацией. — После того, как рабочий день подойдет к концу, удели мне лишь час своего драгоценного времени. Я буду ждать тебя. Мы вместе изгоним эту уродливую гримасу отчаяния, что застыла на твоем лице. Босс протянул флешку и одарил его улыбкой. Чону, освободившись из удушающей атмосферы чужого кабинета, выпустил задержанный воздух. Это был не просто выдох облегчения, а скорее попытка изгнать из себя гнетущую тяжесть, скопившуюся за время вынужденного общения. Он не помнил, когда в последний раз ему приходилось столь тщательно маскировать свои истинные чувства. Пальцы устало коснулись век, будто стремясь стереть с глаз отпечаток напряжения, желая вернуть ясность взгляду, чтобы снова сосредоточиться на привычном ритме работы. В этот момент, словно насмешка судьбы, привычное гудение телефона разорвало тишину. Он ощутил, как волна досады прокатилась по телу. Неужели я нужен всем именно сейчас? С раздражением, словно откладывая неизбежное, Чону разблокировал экран. Яркий свет дисплея болезненно резанул по глазам. В поле уведомлений маячило незнакомое сообщение с неизвестного номера. Чону двигался к своему столу, в руке он держал телефон, опасаясь прикоснуться к содержимому незнакомого сообщения. Экран мерцал, маня и отталкивая одновременно. Он заранее готовился к тому, что могло таиться за строками неизвестного отправителя, плел в уме сети догадок и предположений, пытаясь отгадать имя, скрытое за цифровым кодом. Предательская мысль влетела в его сознание и приняла образ Мунчжо. Эта персона, казалось, обладала способностью возникать в его мыслях в самые неподходящие моменты, от которой после невозможно избавиться. Чону рухнул в кресло, словно подкошенный внезапным воспоминанием. Почему именно он? Хотя... если не он, то кто же еще? — он попытался рационализировать эту неожиданную ассоциацию, найти логическое объяснение и тут же отбросил эту идею, как нелепую и абсурдную. — Нет, это бред. Полный бред. Откинувшись на спинку кресла, Чону сделал глубокий вдох и открыл мессенджер. — Привет, Чону! Надеюсь, ты не против, что мы на "ты". Все-таки, нерабочий номер. Прости, что так пишу, надеюсь, не отвлекаю от чего-то важного. У нас тут небольшой затык вышел с отрывками, нужно совсем чуть-чуть подправить один кусочек, чтобы завтра все вышло идеально. Если будет возможность, не мог бы ты вечером накидать пару строк и кинуть мне на почту? Знаю, что прошу в последний момент, но был бы очень благодарен за помощь! С уважением, Со Джун с издательства. — Тихий выдох, почти неслышный, сорвался с губ Чону. Пальцы, повинуясь мимолетному импульсу, скользнули по сенсорному экрану, оставляя короткий, лаконичный ответ – формальное подтверждение, что да, конечно же он все сделает. Телефон мягко опустился на стол, отбрасывая тусклый блик на полированную поверхность. В его голове уже формировался план, сложная схема, где вечерние часы были расписаны поминутно. Встреча с боссом, неизбежная, обещала быть томной и непредсказуемой. Но теперь возникла еще одна точка на карте вечера – требующее внимания и, возможно, усилий. Главное не забыть...***
Чону вынашивал в уме отчаянный план – ускользнуть из офиса на считанные минуты раньше положенного. Однако, судьба, будто издеваясь, плела нити коварного заговора. Джэхо, казалось, обладал даром проникать в самые сокровенные уголки сознания Чону. Он маячил где-то рядом, непринужденно общаясь с коллегами, но всегда оставаясь в поле зрения. Его присутствие ощущалось, как тяжелый, липкий воздух, сковывающий движения и мысли. Стрелки часов неумолимо приближались к долгожданному часу освобождения, освобождения от рутины и обязательств. Каждая секунда тянулась мучительно долго, наполняя Чону томительным ожиданием. И вот, наконец, прозвучал заветный сигнал, возвещающий об окончании рабочего дня. Но облегчение оказалось преждевременным. Джэхо перехватил Чону прямо у выхода из здания. Он крепко взял его под руку и повел по улицам города. Его монологи, бесконечные и бессвязные, обрушивались на Чону, как шумный поток, от которого не было спасения. Он говорил о чем-то незначительном, о текущих делах, о погоде, о новостях, но каждое его слово звенело в ушах Чону, как навязчивая мелодия. И только когда Джэхо погрузился в глубокие раздумья о предстоящем вечере, о выборе алкогольного напитка, его поток слов иссяк. Он остановился, выбирая в уме, что заказать для начала. Чону, почувствовав слабую надежду на передышку, сел напротив. В его душе боролись отчаяние и усталость. Он поднял глаза на Джэхо и произнес сдержанным, но твердым голосом: — По одной. Только по одной. Джэхо, словно не заметив тон в голосе Чону, одарил его широкой, самодовольной улыбкой. Он откинулся на спинку стула и ответил с преувеличенной бодростью: — По одной, коне-ечно! А там посмотрим… Вечер только начинался, а Чону уже чувствовал себя измотанным и опустошенным. Впереди вырисовывалась перспектива вечера, окутанного дымкой интриги. Существовал неписаный кодекс, некая условность, распространяющаяся на все человечество, невзирая на гендерные различия и этническую принадлежность. Это правило, звучащее так просто и невинно – "по одной". В его краткости таилась обманчивая надежда на умеренность, на контроль. Чону помнил этот закон. Он прекрасно осознавал, что в подавляющем большинстве случаев, в девяноста девяти из ста, это правило безжалостно нарушалось, превращаясь в пустую формальность, в жалкую попытку оправдать собственную слабость. И все же… Чону цеплялся за это хрупкое обещание. Лишь бы не напиться. Однако, даже в самой горькой пилюле можно найти крупицу сладости. В темном омуте алкоголя таится единственное, но весьма ценное свойство – способность одурманивать рассудок и развязывать языки. В состоянии опьянения люди зачастую теряют контроль над своими словами, позволяя скрытым истинам вырваться наружу. Пьяный язык становится ненадежным хранителем секретов, выдавая тщательно скрываемые мысли и намерения. Это было еще одно негласное правило, незыблемый закон человеческого поведения. Чону, словно уловив слабое дуновение надежды, невольно улыбнулся. Он пододвинул к себе рюмку с прозрачной жидкостью соджу. Чону намеревался пробиться сквозь броню лицемерия и выведать у Джэхо что-нибудь ценное, что-нибудь, что могло бы пролить свет на его истинные мотивы. И тогда… Тогда даже перспектива провести вечер в обществе ненавистного босса, распивая бутылку за бутылкой, не казалась такой отвратительной. Однако, как это часто бывает в капризном театре жизни, планы, выстроенные наспех, без должной подготовки и тщательного обдумывания, имеют склонность рушиться, рассыпаясь в прах прямо на глазах. Чону ощущал, как с каждой выпитой за компанию рюмкой соджу, разум его окутывает все более плотный туман. Опьянение подкрадывалось незаметно, лишая его ясности мысли и самоконтроля. Это никак не входило в его первоначальные планы. Он собирался оставаться бдительным, внимательно следящим за каждым движением Джэхо. Теперь же, напротив, он сам рисковал стать жертвой алкогольного опьянения, разглагольствуя о вещах, о которых потом горько пожалеет. Страх перед неминуемыми последствиями навис над ним. В копилку жгучего стыда, мог добавиться еще один болезненный эпизод, еще одно постыдное воспоминание. Чону внезапно остановился, держа рюмку соджу у самых губ. В его глазах отразилось замешательство и внутренняя борьба. — Пей, пей, — Джэхо, резко прервав свой бесконечный рассказ, уловил колебание Чону. В его голосе прозвучала нотка нетерпения. — Чего остановился? — Мне.. мне, пожалуй, хватит, — пробормотал Чону, пытаясь собраться с мыслями. — Выпью больше - явно дел натворю… — Ну так дела не делаются. — ответил Джэхо, в его голосе сквозило пренебрежение. — Мы же сюда отдохнуть пришли, расслабиться. Да и какие там дела… Все хорошо будет. Спать ляжешь и забудешь обо всем. Необъяснимым образом, в этот момент Чону почти поверил словам Джэхо. В его голосе звучала какая-то странная убежденность, какая-то фальшивая искренность, которая на мгновение убаюкала его тревогу. Или, возможно, он просто отчаянно хотел поверить, отчаянно хотел выпить еще одну рюмку, чтобы заглушить внутренний голос, предостерегающий его об опасности. Ох, и пожалею… Как же я буду жалеть об этом… И, несмотря на все предостережения, несмотря на внутренний протест, он выпил. В кафе витал густой аромат соджу, смешанный с терпким запахом лайма, чья кислинка тщетно пыталась обуздать хмель, расползающийся по сознанию. Приглушенный звук от телевизора и тихие разговоры за соседними столами создавали даже приятную атмосферу. Чону и Джэхо, словно две стороны одной медали, демонстрировали разные грани алкогольного опьянения. Босс, обладая некой внутренней сталью, сохранял подобие рассудка, его мысли, пусть и замедленные, все еще могли выстраиваться в более-менее логичные цепочки. Чону же, напротив, поддался стихии алкоголя без остатка. Внутри него бушевал хаос, слова вылетали из уст бессвязно, словно осколки разбитого зеркала, отражая лишь сумбур чувств и обрывки мыслей. И вот, неизбежное, прорвав плотину сдержанности, из его хмельного нутра вырвалось откровение. — Понимаешь, Джэхо… — начал он, ткнув пальцем в сторону друга, словно пытаясь пробудить его внимание, — Джиын… я ведь не люблю ее. Джэхо отшатнулся, лайм неловко выскользнул из его пальцев, упав на пол с приглушенным шлепком. В его глазах отразилось замешательство, недоумение, граничащее с испугом. Он, будучи погруженным в собственное опьянение, едва ли мог осознать всю глубину произнесенных слов. Чону, заметив реакцию друга, тут же попытался сгладить острые углы, словно осознав, что его хмельное откровение прозвучало слишком резко. — Стой, стой, погоди! — замахал он руками, — Не так я это сказал! Нет! Я.. я питаю к ней самые теплые чувства! Очень теплые! Но… — он наклонился, неосторожно задев рукавом пролитый соджу, оставив мокрый след на рубашке. — … не как с человеком, с кем хочется делить ложе, понимаешь? Это.. это другая любовь, крепкая, чистая.. но дружеская. — Чону начал кивать, видя озадаченный вид Джэхо. — Она мне как семья, в плане, близка, но я не-е чувствую, что влюблен. Только тсс! — он приложил палец к губам, словно призывая к молчанию, словно боясь, что его слова могут быть услышаны кем-то еще, кроме друга. Джэхо пытался уловить смысл сказанного, слова доходили до него с трудом, словно просачиваясь сквозь вату. В голове роились обрывки фраз, не складываясь в целостную картину. — То есть… — пробормотал он, пытаясь сформулировать вопрос, — …что это значит? Чону пожал плечами, этот жест был исполнен какой-то пьяной небрежностью, словно он сбрасывал с себя груз ответственности за сказанное. Закинув в рот горсть острой закуски, он не ощутил былого вкуса, словно его рецепторы притупились не только от алкоголя, но и от внутренней бури, разыгравшейся в душе. Он продолжал свои сумбурные размышления, словно пытаясь разобраться в хитросплетениях собственного сознания. — Это… — протянул он, растягивая слова, словно пытаясь придать им хоть какой-то вес, — это чертовски странно, понимаешь? Раньше… раньше она была для меня всем, центром вселенной, вокруг которого вращалась вся моя жизнь. Джиын… А теперь… — он небрежно развел руками, словно отпуская что-то невидимое, — теперь она… Словно она стала прозрачной, потеряла свою яркость, свою значимость… И это откровение повергло Чону в состояние оцепенения. Его собственный язык выплевывал слова, рождающие в сознании новые, пугающие смыслы. Он чувствовал, как отстраненно слушает самого себя. Еще недавно он был убежден в своей любви к Джиын, в прочности их связи. Она казалась ему олицетворением всего, что он искал в жизни – преданности, тепла, понимания. А теперь… Теперь все рухнуло. Перспектива быть с ней, которая раньше казалась желанной и естественной, вдруг стала пугать и отталкивать. Почему? Что произошло? Неужели его чувства угасли незаметно, исподволь, как пламя свечи, постепенно догорающее в темноте? Или же эта перемена была внезапной, как вспышка молнии, озарившая его сознание и высветившая скрытые до этого момента истины? Он пытался вспомнить, когда именно все началось, когда в его сердце закрались сомнения. Возможно, это происходило постепенно, день за днем, словно капля по капле, подтачивая камень его уверенности. Но разве он не был убежден в том, что их связь – это нечто нерушимое, вечное, не подвластное времени и обстоятельствам? Почему же теперь, когда он представлял их будущее вместе, его охватывал необъяснимый страх? Почему мысль о том, чтобы провести с ней всю жизнь, вызывала не радостное предвкушение, а скорее тревожное ощущение ловушки? Словно его приговорили к вечному заключению в золотой клетке, где все кажется красивым и блестящим, но лишено свободы и настоящей жизни. Джэхо наклонился вперед, словно пытаясь разглядеть что-то, скрытое от его глаз, словно пытаясь понять, что именно увидел Чону, что заставило его так измениться. Его взгляд был прищурен, словно он пытался сфокусироваться на чем-то очень далеком и размытом. И вдруг, словно вынырнув из пучины собственных раздумий, Чону произнес фразу, прозвучавшую как приговор: — В общем-то, — пробормотал он, словно признаваясь в преступлении, — я, наверное, просто мудак. Джэхо вдруг поднял стопку, в которой плескался мутноватый соджу. В его действиях прослеживалась какая-то наивная непосредственность. – За… за искренность, — произнес он, словно произнося тост на поминках, — За чистосердечное признание. За это, знаешь ли, нужно выпить. Чону, который еще недавно был полон хмельной бравады и пьяного энтузиазма, сейчас казался опустошенным и подавленным. Его воодушевление испарилось. Он взял стопку, не глядя, и залпом опрокинул ее содержимое в рот. Жидкость обожгла горло, оставив неприятный привкус горечи и разочарования. Искривив лицо от отвращения, он почувствовал, как волна тошноты подкатывает к горлу. Но дело было не только в алкоголе. С каждым глотком соджу, с каждым произнесенным словом, он все больше погружался внутрь, а там, как оказалось, много всего неприятного.***
Чону в состоянии, казалось, наивысшей степени опьянения, предпринял восхождение на третий этаж. Ночь еще не наступила, скорее, пребывала в фазе позднего вечера, но для глаз Чону, затуманенных хмелем, реальность уже начинала терять свои четкие очертания, расплываясь в причудливых узорах. С рывком он распахнул железную дверь, которая с оглушительным хлопком ударилась о стену, нарушая мертвую тишину. — Ой, — вырвалось у него, словно извинение за причиненное беспокойство. Чону машинально приложил ладонь к двери, словно надеясь, что этот жест сможет вернуть время вспять и заглушить резкий звук. Переступив порог, он неуверенно двинулся по коридору. Внезапно, словно возникнув из ниоткуда, перед ним появился сосед – Нам Бок. Чону замер на месте, его шатающаяся фигура остановилась в непосредственной близости от соседа. Он расплылся в улыбке, в которой сквозила смесь смущения и агрессии. — Что? — выпятил он лицо, щурясь, словно пытаясь лучше рассмотреть собеседника. — Хочешь что-то мне сказать? А? — он сделал паузу, словно ожидая ответа, но, не получив его, продолжил с напускным пренебрежением: — Ничего? Ну, тогда и вали отсюда, чего глаза мозолишь… Ноги повели Чону дальше по коридору. Его взгляд, блуждающий в полумраке, зацепился за закрытую дверь комнаты Сон Уна. Значит, спит, пронеслось в его голове. Чону надул губы, прислоняясь спиной к холодной стене. Ведь он так хотел выразить свою благодарность за оказанную помощь, за ту ниточку поддержки, которую Сон Ун протянул ему в трудный момент. Внезапно, словно импульс, пронзивший его сознание, Чону оттолкнулся от стены и, подперев руками бока, устремил свой взгляд на соседнюю дверь – 304-й. Если не Сон Ун, то, может быть, этот сосед? Сейчас он был настроен на щедрый излив благодарности, которая, правда, длилась, казалось, не более пары минут. Подойдя к чужой двери, Чону нахмурился. Нет, решил он вдруг, не будет он никого благодарить. Он не просил о помощи, значит, и лезть к нему не нужно. Именно это он ему и скажет, с пьяной прямотой заявит о своем решении. И вот кулак его, словно набрав инерцию, стал стучать по соседской двери, с каждым ударом набирая силу и ярость. — Ну-у? — пробормотал он, заплетающимся языком. — Почему ты не открываешь? Не дождавшись ответа, Чону цокнул языком и принялся барабанить еще сильнее. — Чего шумишь в такое время? — раздался вдруг голос. Чону резко остановился и повернул голову. Сбоку к нему приближалась Бок Сун, скрестив руки на груди и смотря на него с любопытством. — Почему он не открывает? — пробормотал Чону, словно обращаясь в пустоту. — Умер, что ли, там внутри? — Нет его там, — спокойно ответила госпожа Ом, не отрывая взгляда от Чону, — Работает. Чону выгнул бровь в пьяном недоумении. Он медленно и неуклюже выудил из кармана телефон, включил экран и посмотрел на время. Затем, ткнув пальцем вперед, в сторону Бок Сун, прохрипел: — Кого это он там, интересно, лечит в одиннадцать часов вечера, а? Кого спасает, а? Бок Сун приблизилась к Чону и бережно отвела его от чужой двери. Чону вырвался и поднял вверх указательный палец, словно собираясь произнести важную речь. — Он… — начала Бок Сун, пытаясь образумить Чону, — он многоуважаемый человек. Работает, даже когда другие отдыхают. Потом поговорите, не последний день живешь. — О, ну конечно, — передразнил ее Чону, разводя руками и натягивая ироничную улыбку, — многоуважаемый, значит… Всем помогает, такой святой, что ли? Может, мне в колени перед ним упасть и молиться, а? И вдруг он снова поплелся к этой двери и принялся стучать в нее с утроенной силой. — Ты что, пьяный? — спросила Бок Сун, будто только увидела странное поведение. — Я? — Чону резко повернулся к ней, словно удивленный таким вопросом. И, отрицательно замотав головой, заплетающимся языком произнес: — Да нет, что вы… Я чуть-чуть. А так… — он запнулся, пытаясь подобрать нужное слово, — а так я очень даже трезвый. Просто… просто очень хочу поговорить. Госпожа Ом выдохнула с приглушенной усталостью. Или, возможно, за этим вздохом скрывалась выученная маска смирения, тщательно оберегающая ее внутренний покой от бурь? Ему было все равно. Сейчас, в опьяняющем тумане паров и бурлящих эмоций, копаться в чужих чувствах казалось непозволительной роскошью. — И что же тебе от него нужно? Слова давались ему с трудом, язык заплетался. Он ткнул пальцем себе в грудь, пытаясь выразить то, что терзало его душу: — Не хочу должником быть. Не желаю! И выяснить надо.. это, — он запнулся, ища подходящее слово, способное вместить в себя всю гамму чувств, что разрывали изнутри. —Я.. я сам. Не нужно мне ничьей помощи. Тем более его. Докажу, покажу... пусть только откроет мне дверь. — Да нет его, чего ты пристал? М-м? — ее голос звучал теперь как ласковая колыбельная, но Чону слышал в нем лишь отголоски снисходительности, жалости. — Отправляйся уже спать, иначе начудишь. Утром все решишь. Он замотал головой. Прикосновение лба к холодной, бездушной поверхности двери дарило обманчивое ощущение облегчения. Древесина, неживая и неподвижная, служила временной опорой для его раздираемого противоречиями разума. — Утром нельзя. Понимал, что утром разум возьмет верх, анализ расчленит желание на составляющие, выявит риски, взвесит "за" и "против", и тогда импульс, эта жгучая, нестерпимая потребность, будет задушена в зародыше. Сейчас, когда чувства бурлят, когда логика отступает под натиском, у него есть шанс. Будто становится чуть-чуть смелее и не боится последствий, что довольно плохо. — Утром, знаете ли… — он повернул голову к ней. — Я буду думать. А когда я думаю, я много переживаю. А я могу подождать его в его комнате? Он дополнил свои слова вопросом, произнесенным почти шепотом. Женщина хмыкнула – этот звук, лишенный конкретного значения, повис в воздухе. Ее улыбка – легкая, уклончивая – не принесла ясности. Она молчала. Чону, отбросив напускную скованность, расправил плечи, словно сбрасывая бремя неопределенности. Руки легли на пояс, небрежно. Взгляд, до этого блуждающий, сфокусировался на госпоже Ом, обретая стальную твердость. — Я все равно там окажусь, — в этих словах звучала не бравада, а скорее констатация факта. — Мне не в первой отсиживаться там. Вы ведь знаете об этом. — не вопрос, а утверждение, подкрепленное взглядом. Бок Сун, закатив глаза, принялась рыться в кармане, перебирая связку ключей. Сдалась! Звон металла отозвался в тишине коридоре. — Мне-то откуда знать? — бросила она, подойдя к двери и начав возиться с замком. Чону, облокотившись на стену рядом с дверью, изогнул бровь, словно удивляясь ее словам. — Вы же меня сюда… — слова застряли в горле. — Вообщем, ладно… — махнул он рукой, отмахиваясь не от нее, а от собственных мыслей. Чону, скрестив руки на груди, стоял в предвкушении. Предвкушение, однако, было не просто волнением перед неизвестностью. Это была смесь неуверенности и жажды. Скорое разрешение госпожи Ом на посещение чужой комнаты не удивило, скорее списалось на его изможденный вид и некоторую… дикость в глазах. Или она просто устала его слушать. Чону предпочел выбрать что-то из этого. Бок Сун, распахнув дверь в полумрак, отступила в сторону. Её взгляд, задержавшийся на Чону, казалось, был полон невысказанных слов, предостережений. Но она молчала. Чону, склонившись в глубоком поклоне, одарил её искренней, но несколько нервной улыбкой. Шагнув за порог, Чону погрузился в густую темноту. Он осторожно продвигался вперед, ориентируясь на едва различимые очертания мебели. Его ноги несли его к письменному столу. Желтый свет настольной лампы заиграл на стенах, высвечивая знакомые очертания. Опустившись на край кровати, руки машинально похлопывали по бедрам, отбивая неровный ритм ожидания. Взгляд, блуждая по комнате, пытался зацепиться за что-то знакомое, понятное, но безуспешно. Комната, по своим габаритам зеркально отражающая его собственную комнату, тем не менее, дышала иной атмосферой. Она казалась теснее из-за вещей. В полумраке проступали контуры незнакомых предметов, манящие своей таинственностью. Чону, невольно ерзая на кровати, пытался охватить взглядом всю эту мозаику чужого быта. Чону замер. Сознание остро осознало границу, отделяющую простое любопытство от негласного вторжения. Нет. Я не стану копаться в чужих вещах. Он утвердительно кивнул сам себе, словно принося клятву верности принципам. Но этот кивок, хоть и выражал твердость решения, был исполнен некоторой неуверенности. Ведь в глубине души уже зародилось сомнение, зерно подозрения, которое могло прорасти в навязчивую идею. А что, если он что-то скрывает? И сразу же в противовес прозвучало оправдание. Ну… все люди что-то скрывают. Но в этом всеобщем "скрывании" Чону чувствовал некую разницу, какую-то особую, более глубокую, окутывающую хозяина этой комнаты. Но он явно скрывает больше. Возможно, именно сейчас, в этом чужом пространстве, он натолкнется на нечто, способное перевернуть все его представления о нем. А, быть может, его ждет разочарование, пустота, не дающая ни ответов, ни зацепок. Впрочем, даже отсутствие откровений станет своего рода откровением, позволяющим сделать вывод о том, стоит ли доверять этому человеку. Вопрос доверия преследовал его все чаще. Чону поднялся с края чужой постели, ощущая легкое головокружение. Окинув взглядом комнату, он почувствовал, как инстинкт берет верх над разумом. Руки потянулись к ящикам письменного. Присев на корточки, он крепко ухватился за нижний ящик и потянул его на себя. Взору предстала стопка идеально сложенных рубашек. Казалось, они были созданы по единому чертежу, воплощая собой образцовую аккуратность. Чону осторожно приподнял несколько рубашек, ощущая под пальцами гладкую ткань. Их было около восьми, и каждая была уложена с такой тщательностью, словно предназначалась для выставки. Ну вот, первый признак… перфекционизм. Это было не столько осуждение, сколько констатация факта, попытка классифицировать увиденное, найти объяснение этой маниакальной тяге к порядку. Чону бесшумно закрыл ящик с рубашками и потянулся к верхнему ящику. В отличие от нижнего, он выглядел почти пустым. Внутри виднелись разрозненные бумаги, какая-то коробочка и связка ключей. Естественно, первым, что привлекло его внимание, была коробочка. Ленточка, обвивавшая ее, светилась в полумраке. Коробочка была средней величины, достаточно компактной, чтобы ее можно было удержать в одной руке. Чону быстро снял ленту. Сняв черную крышку с коробочки, он аккуратно отложил её на пол. Внутри обнаружились всего лишь две фотографии и небольшой клочок ткани. Неудовлетворенный смутным полумраком, Чону поднялся, чтобы лучше рассмотреть содержимое коробочки в свете настольной лампы. Коробочка, вблизи, уже не казалась такой манящей и загадочной. Всё внимание сосредоточилось на содержимом. Чону извлек со дна коробки две фотографии, ощущая, как остатки былой сосредоточенности, ещё не поглощённые алкоголем, собираются в кулак. Он прищурился, чтобы разглядеть лицо на снимках. Заметив знакомые очертания и лица, Чону удивленно выгнул бровь, ощущая легкое першение в горле. На одной фотографии был изображен Ки Хек. На другой - он же, но уже в компании Бок Сун. Это не совсем то, что я ожидал увидеть… но… Ожидания рассыпались в прах, уступая место неясному чувству замешательства. Он, вероятно, предвкушал обнаружить нечто компрометирующее, обличающее, но нашёл лишь фотографии, не раскрывающие никаких секретов. Или всё же раскрывающие? Чону рассматривал фотографии еще минуты две. Он пытался уловить мельчайшие детали, прочитать между строк. Он всматривался в лица, пытаясь удостовериться в том, что его зрение не обманывает, что он не ошибается в своих выводах. Удостоверившись в подлинности увиденного, он с какой-то грустью сложил фотографии обратно в коробочку. Бросив еще один мимолетный взгляд на содержимое коробочки, словно пытаясь напоследок запечатлеть в памяти увиденное, он накрыл её крышкой и принялся завязывать ленту обратно. Однако, движения его были неловкими, несогласованными, словно пальцы разучились выполнять привычные действия. Мысли уносились вдаль, не желая сосредотачиваться на столь тривиальной задаче, как завязывание ленточки. По сути, эта находка, эти две фотографии, не говорили ни о чем конкретном. Чону прекрасно это понимал, будучи даже в таком состоянии. Тем более, он не знал, какие отношения связывали этих людей. Может быть, подобная близость – это вполне нормальное явление в их мире? Но именно эта неопределенность и настораживала его больше всего. Внутри зародился интерес, почти болезненный, узнать, какие именно отношения их связывали? Или связывают? Насколько они были близки друг другу? Нельзя сказать, что эта находка взволновала его до глубины души. Нет, наверное, это был банальный интерес, подогретый любопытством. Проживая в этом общежитии достаточное время, Чону научился составлять портреты своих соседей, основываясь на тех немногих проявлениях характера, которые ему довелось увидеть. И, признаться, Ки Хек и Мунчжо были даже в чем-то схожи. Наверное, своей загадочностью и молчаливостью в компаниях. Но из этой схожести вытекал еще один, гораздо более интересный вопрос: как так вышло, что Чону попал в поле зрения такого человека? Почему именно он привлек внимание столь таинственной личности? Чону зажмурился, пытаясь остановить поток навязчивых мыслей. Излишние размышления, отравляли сознание, лишая его ясности и остроты. Неожиданно, словно осознав всю абсурдность ситуации, он усмехнулся, отправляя коробочку обратно в ящик. Этот поступок уже не вызывал страха, не удивлял, а скорее пробуждал живой интерес. Что это – причуда, хобби? Собирать чужие фотографии? Словно коллекционировать трофеи или составлять своеобразный фотоальбом чужой жизни. — Я даже немного обижусь, если не найду здесь своих фотографий, — прошептал Чону, с иронией вглядываясь обратно в ящик. Наверное, в этих словах звучала смесь пьяной бравады. Вдох, выдох, и он уже тянется к связке ключей. Это была несколько странная связка, непохожая на обычные ключи от общежития. Казалось, они были даже не отсюда. Впрочем, это было вполне логично. Не стал бы он хранить ключи от своей комнаты в этой же самой комнате. Чону, поднявшись с колен, окинул комнату взглядом, пытаясь понять, что можно открыть этими ключами. Сами ключи были с черной верхушкой, на которой было выгравировано какое-то название. Бросив ключи на письменный стол, он судорожно схватил телефон. Тот едва не выскользнул из рук, требуя более надежного захвата. Включив фонарик, он направил луч света на ключи. — Ко… господи, это вообще читаемо? — пробормотал он себе под нос. Символы на черной верхушке ключей словно нарочно прятались в тени. Чону сделал снимок ключей, а затем принялся увеличивать изображение на экране, пытаясь прочитать таинственное название. Но даже при максимальном увеличении все оставалось неразборчивым. В отчаянии он скопировал изображение надписи и вставил его в поисковую строку, несколько раз не попадая по кнопке "Найти". Через мгновение его перебросило на страницу поисковой выдачи, где перед ним предстали изображения какого-то комплекса в Сеуле. Увидев множество текста и фотографий на экране, Чону, обессиленный, сел обратно на постель. Он потер глаза, словно пытаясь прояснить не только зрение, но и сознание. В глаза сразу же врезалось изображение многоэтажного здания с панорамными стеклами, жилого комплекса. Чону перевел взгляд с экрана на ключи, лежащие на столе, и снова на экран. В голове начался сложный мыслительный процесс. Ещё раз окинув комнату, Чону не обнаружил ничего, что могло бы привлечь его внимание. Кроме письменного стола, всё остальное лежало как на ладони и не представляло ни малейшего интереса. Да и, признаться, он уже и не горел желанием выискивать что-то потаённое. Всё его внимание тянулось к найденным ключам. Поднявшись с кровати, схватил ключи. Крепко сжав дверную ручку, он покинул комнату. Бок Сун, идущая с кухни, резко замерла, увидев Чону, и заложила руки за спину. — Это ты куда собрался? Не усидел, значит? — вырвалось у неё с укоризной. — Да мне... нужно кое-куда, понимаете? — пробормотал он, отворачиваясь. — Очень нужно. — Ночь на дворе. И что это тебя так вдруг приспичило? — прозвучало в её голосе с нотками подозрения, пока она не отводила взгляда от его рук, заметив, как он торопливо прячет что-то в карман. — Говорю же, важное. Спасибо, доброй ночи, — Чону, опустив голову, поспешно двинулся по коридору. Чону еще несколько шагов ощущал на своей спине тяжелый взгляд Бок Сун, словно она пыталась просверлить его насквозь, докопаться до самой сути его намерений. Только скрывшись за железной дверью общежития, он смог наконец выдохнуть с облегчением. Неспешно спускаясь по лестнице, он вышел на улицу. Ночной воздух обдал его прохладой, мгновенно отрезвляя и заставляя поежиться. На мгновение даже проснулся здравый смысл, шепча о том, чтобы развернуться и пойти спать, забыв обо всем, как о дурном сне. Но Чону решительно отогнал эту мысль. Как это так – пойти спать, когда он только что наткнулся на нечто настолько интригующее? Конечно, это было просто невозможно. Покинув территорию общежития, Чону вышел на более оживленные улицы Сеула, где, к счастью, ему удалось поймать такси, одиноко стоявшее возле уличного кафе. Обогнув машину, он прильнул к открытому окну, всматриваясь в лицо водителя. — Слушайте, вы сможете меня отвезти во-от сюда, — Чону повернул экран телефона к таксисту, показывая изображение жилого комплекса, и неловко улыбнулся. — В этот комплекс? — переспросил водитель, нахмурив брови, словно сомневаясь в платежеспособности пассажира. Чону выпрямился, надувая щеки от волнения и неуверенности. — Ну, наверное? Я точно не знаю, как он называется, но мне нужно именно туда. Пожа-алуйста. Водитель, не выражая особых эмоций, лишь пожал плечами, словно говоря: "Мне всё равно, куда ехать, лишь бы платили". Он жестом пригласил Чону в машину. Тот, почувствовав прилив энергии, оживлённо обогнул автомобиль и плюхнулся на переднее сиденье. Машина плавно тронулась, выезжая из привычного района в сторону сверкающего центра Сеула. За окном мелькали огни ночного города, яркие вывески и огромные таблоиды, создавая иллюзию бесконечного праздника. — Вы уверены, что не ошиблись адресом? — внезапно спросил водитель, нарушая тишину. Чону, до этого мечтательно смотревший на огни города, подперев голову рукой, повернулся к нему с удивлением. — А что, есть какие-то сомнения? — усмехнулся он, чувствуя, как в душе закипает раздражение. — Да в общем-то нет, — ответил мужчина, — Просто этот комплекс… он довольно дорогой и закрытый. Не каждый туда попадет. Чону выгнул бровь, улавливая тонкий подтекст в его словах. Словно водитель сомневался, что у него есть дела в таком престижном месте, намекая на его скромное происхождение. — Поверьте, я не ошибся адресом, — твердо ответил он. Водитель зачастил головой, его отрицание разлеталось мелкой дробью по салону, словно пытаясь отмахнуться от невидимой угрозы. — Я ни в коем случае не утверждаю, — спешил он, — просто, ну, вдруг, знаете ли, в суматохе, всякое бывает, вы могли непреднамеренно допустить… неточность. В его голосе звучала смесь подобострастия и скрытого страха, как будто он боялся не столько обидеть пассажира, сколько напороться на конфликт. Неужели он не заткнется? Уже каждое слово водителя, каждое его движение казалось Чону нарочито громким, неестественно медленным, призванным вывести его из равновесия. Он чувствовал, как внутри него нарастает усталость. Все его существо жаждало двух – тишины и скорейшего прибытия. Чону с апатией уставился в окно, его взгляд скользил по мелькающим пейзажам, не задерживаясь ни на чем. Сквозь мутное стекло он видел отражение своего лица – бледного, измученного, лишенного всякого блеска. Вновь вернул взор на улицы. Машина продолжала свой путь. Миновав последние огни центрального Сеула, она свернула в лабиринт незнакомых улиц. Чону приподнялся на сиденье, пытаясь сориентироваться. Перед ним открылся другой мир – мир тихих аллей, утопающих в зелени, элегантных домов с безупречно ухоженными садами, мир, пропитанный атмосферой благополучия и покоя. Пустые улицы словно хранили свои секреты, шепча о богатстве и власти. — А это... что это за район? — спросил Чону, его голос прозвучал непривычно хрипло. Таксист, словно дождавшись вопроса, не преминул вставить свои пять копеек. — Мажоры, — отрезал он с легкой завистью в голосе, — тут каждый встречный, кого ни спроси, ворочает собственным делом и деньгам счет потерял. В его словах сквозила не только констатация факта, но и некое предостережение, как будто он хотел сказать: "Ты, парень, не из этих. Здесь тебе не место." Тишина в салоне автомобиля, после колкого замечания таксиста, обрушилась на Чону. Эта тишина была тяжелой, вязкой, но очень желанной. И вот, наконец, машина остановилась перед внушительным комплексом. — Ну, вот и он. — пронеслись слова водителя, отпуская его на свободу. Чону машинально опустился на сиденье, пытаясь разглядеть здание. Расплатившись, Чону покинул машину. Он ждал, пока красные огни автомобиля не растворятся в сумраке переулка, словно желая убедиться, что его отпустили окончательно. Только тогда он решился приблизиться к зданию. Поднявшись по ступеням, Чону ощутил, что вокруг царит неестественная тишина. Хотя, чего удивляться? Уже глубокая ночь, все спят. Все нормальные люди спят. Но все же, эта тишина казалась ему подозрительной. Преодолев внушительное расстояние, Чону наконец добрался до массивных стеклянных дверей. Здание напоминало ему место жительства Джиын. Та тоже живет в комплексе, но попроще, ближе к центру. Чтобы открыть дверь, пришлось приложить немало усилий. За первой дверью, его ждала вторая. В голове уже вырвалось у него усталое восклицание. Преодолев и эту преграду, он оказался внутри. Перед глазами открылась картина, поражающая своей роскошью и великолепием. Яркий свет заливал все вокруг, создавая атмосферу пятизвездочного отеля где-нибудь в Мадриде. Первое, что бросилось ему в глаза, – стойка регистрации, за которой сидела приветливая девушка. Рядом располагались мягкие диваны, изящные столики и лифты, уносящие ввысь. Большой коридор уходил вглубь здания. Чону двинулся вперед, чувствуя себя незваным гостем на чужом празднике. Он заметил, как к нему направляется девушка с регистрации. — Доброй ночи, — произнесла она с улыбкой. Чону невольно остановился, выпрямился и неловко улыбнулся в ответ. — Доброй. — Вы к кому-то в гости? — спросила девушка, в ее голосе звучала легкая ирония. Ну, конечно, не к себе же. Какие все вокруг сообразительные… — Вам в какую квартиру? — последовал следующий вопрос. — Э... — Чону замешкался, принялся судорожно шарить по карманам. Наконец, он выудил ключ с черной шапочкой и протянул его девушке. — Представляете, — произнес он с напускным весельем, — пригласили, а номер квартиры забыли сказать. В его голосе звучала неуверенность, как будто он сам не верил в свою нелепую отговорку. Девушка, словно оценивая его на весах подозрения, повертела ключ в руках. В ее взгляде, несмотря на натянутую вежливость, сквозило сомнение, будто она видела перед собой не гостя, а потенциальную угрозу. Она кивнула и с напускной осторожностью вернула ключ Чону. Улыбка ее казалась приклеенной, лишенной искренности. — Вам на третий этаж, — произнесла она, словно отчеканила слова. — По коридору и направо. Чону кивнул в ответ, чувствуя на себе ее оценивающий взгляд. Он ждал, когда она отвернется, словно желая убедиться, что он больше не представляет для нее интереса. Как только девушка развернулась, Чону выдохнул с облегчением. Голова гудела, словно наковальня, а тело ныло от усталости. Он мечтал лишь об одном – упасть на кровать и забыться сном. Но вместо этого ему предстояло тащиться к лифту, преодолевая последние метры до цели. Лифт сиял чистотой. Металлические дверцы отражали его собственное усталое лицо, искажая черты, делая их еще более измученными. В этом зеркальном отражении он видел не только себя, но и всю окружающую обстановку – стойку регистрации, диваны, коридор, – словно все пространство было заключено в этой металлической коробке. Двери лифта открылись с легким шорохом, приглашая Чону войти. Он ступил в кабинку. Палец нерешительно закружился в воздухе, выискивая заветную цифру три. Даже здесь, в замкнутом пространстве лифта, свет был неестественно ярким. Этот яркий свет мешал сосредоточиться, раздражал глаза, усугубляя и без того тяжелое состояние. Через мгновение, лифт плавно остановился на третьем этаже. Дверцы распахнулись медленно. Он вышел в коридор, оказавшись перед развилкой. Словно нарочно придумали квест, чтобы такие как я путались. По коридору… и… налево? Нет, направо. Он двинулся по мягкому ковру. В руке он сжимал ключ. Он свернул налево, следуя указаниям девушки с регистрации, и вскоре заметил черную дверь. Чону подошел ближе, не обращая внимания на номер квартиры. Его взгляд притягивала замочная скважина. Он уже собирался вставить ключ, как вдруг услышал смех. Резкий, звонкий. Чону отпрянул, но сразу после прислонился к двери, пытаясь уловить другие звуки. Но кроме смеха, доносящегося из-за двери, он ничего не слышал. Смех звучал непристойно громко, словно нарочно подчеркивая его неловкое положение. Он попытался вставить ключ в замочную скважину, но тот не подошел. Да что ж это такое-то? — прошептал он сквозь зубы. Ладно, раз уж он приехал сюда, нужно довести дело до конца, чего бы это ни стоило. Чону начал стучать в дверь одной рукой. Сначала робко, пару раз, а потом опустил ее, словно обессилев. В ответ – лишь тишина. Он постучал еще раз, сильнее, надеясь, что кто-нибудь откликнется. Но в ответ лишь упрямое молчание. Чону вздохнул, собираясь постучать двумя руками, но в этот момент дверь резко распахнулась. На пороге стоял какой-то мужчина. Чону машинально надул щеки, отступая от двери. Неожиданно, однако. — А тебе чего тут надо, а? — буркнул мужчина, в его голосе сквозило неприкрытое раздражение. Из-за его плеча уже выглядывала девушка, заинтересовавшись. — Ой, простите, что помешал, — произнес Чону, поднимая руки в знак примирения и отходя еще дальше от двери. — Наверное, дверью ошибся, да… Он повернул голову вправо, замечая другую дверь, расположенную ближе к стене. Тут оказывается всего две квартиры. — Да, конечно, ошибся, — заключил он, чувствуя себя полным идиотом. Мужчина ничего не ответил, лишь злобно зыркнул и захлопнул дверь. Чону развернулся, закатывая глаза к потолку. Господи, ну нельзя было сразу сказать, что тут не одна квартира, а целых две? Вечно всё усложняют. Он поплелся к нужной двери, чувствуя, как былое воодушевление рассеивается с каждой секундой. Внутренний голос нашептывал: "А вдруг и это не та квартира? Что тогда?" Чону почувствовал, как внутри зарождается паника. Да и вообще, чего он ожидал? Предположим, дверь откроется, и что потом? Что там он ожидает увидеть? Что найти? Кажется, об этом он совсем не подумал. Мысли вернулись к Джэхо. Это точно всё он виноват. Не нужно было с ним пить. Лежал бы сейчас спокойно в кровати, а не маялся тут. Чону уже было собрался вставить ключ в замочную скважину, как вдруг дверь начала открываться. Он даже пошатнулся от неожиданности, словно его подтолкнули. Когда дверь приоткрылась, Чону, словно завороженный, замер на месте. Весьма ожидаемо, но почему-то все равно неожиданно. Странное, почти мистическое чувство… За порогом квартиры стоял Мунчжо. Увидев Чону, он лишь выпрямился, даже бровью не повел. Совсем не удивлен? В его взгляде не было ни приветствия, ни удивления, лишь холодная отстраненность, словно Чону был всего лишь предметом интерьера, который и должен быть в коридоре. — О, — выдавил из себя Чону, машинально положил руки на пояс. — Ты же вроде работаешь? Или у вас, у сеульских дантистов, теперь модно на дому пациентов принимать? В его голосе прозвучала напускная ирония. Чону надеялся, что эти слова помогут разрядить обстановку, но на лице Мунчжо не дрогнул ни один мускул. Он стоял, невозмутимый и отстраненный, испепеляя Чону своим взглядом. Чону поджал губы, пытаясь собраться с мыслями. Он огляделся, словно ища поддержки в безликих стенах коридора, и вновь устремил взгляд на Мунчжо. В его глазах, несмотря на напускную браваду, плескалось смущение и легкая тревога. Всё-таки, исход не такой подразумевался. — Все сказал? — внезапно спросил Мунчжо, и в его голосе сквозило нетерпение, будто он ждал чего-то большего, чем просто бессмысленный набор слов. — О, ну пока да, — ответил он, пытаясь сохранить видимость непринужденности. — Сейчас что-нибудь еще придумаю, если надо. Чону улыбнулся, машинально переминался с пятки на носок. Мунчжо выдохнул. Он вышел за порог и оглядел коридор. Его взгляд скользил по стенам, по потолку, по полу. Убедившись, что они одни, он вернул взгляд на Чону. Чону следил за каждым его движением, сам оглядывался, будто пытался найти что-то. Он держал руки на поясе и вертел головой по сторонам. Движение руки мужчины было молниеносным и неожиданным. Он резко схватил Чону за ткань рубашки, за локоть, потянул Чону за собой, затаскивая в квартиру. Дверь захлопнулась за ними с громким щелчком. Хватка Мунчжо ослабла лишь после того, как дверь с глухим стуком захлопнулась. Рука, державшая Чону за локоть, выпустила его. Мунчжо по-прежнему стоял спиной. Чону нахмурился. Он машинально одернул рубашку, поправляя смятые складки, словно пытаясь восстановить не только внешний порядок, но и внутреннее равновесие. — Грубо, — прокомментировал он, стараясь придать своему голосу оттенок пренебрежения. Его взгляд, словно жало, был направлен на спину Мунчжо, но тот оставался неподвижным. Словно оттолкнувшись от этой неприступной спины, Чону развернулся, переводя взгляд на интерьер квартиры. Он ожидал увидеть что-то экстраординарное, что-то, что соответствовало бы образу этого человека. Но то, что он увидел, поразило его своей простотой и даже некоторой аскетичностью.
