Исповедь творца

Букет в руках, еще недавно казавшийся столь значимым, сейчас жалким грузом давил на ладонь. Цветы, как символ любви и примирения, теперь казались издевательской насмешкой над его наивностью. Выбросить? Раздавить? Нет, слишком банально. Пусть пока побудут свидетелями этого фарса. Зол ли он? Вряд ли. Скорее, странное, почти болезненное предвкушение, как перед неизбежной бурей. Кому вообще нравится разбираться в подобном балагане, когда в квартире твоей девушки уютно расположился твой босс? Это вообще законно? Или это какой-то особый вид унижения, доступный исключительно Юн Чону? Джиын отпустила его руку, словно оборвала тонкую нить, связывающую их, и двинулась к столу. Она встала между ним и Джэхо, как жалкий щит, пытаясь собой заслонить истину, которую и так уже не скрыть. Забавно. Ведь если бы все было в порядке, ей не нужно было бы этого делать, верно? И тут Чону накрыло. Истерический смех заклокотал в груди, вырываясь наружу ухмылкой, кривой и злой. Он нарочито громко отодвинул стул, заскрипев ножками по лакированному полу, нарушая тишину, что повисла в комнате. Нужно было сломать этот спектакль. Он уселся за стол, напротив этих двоих, словно на званый ужин с нежеланными гостями. — Ну что ж, — протянул он, и голос звучал на удивление спокойно, даже весело. Слишком весело. — полагаю, у нас тут намечается интересная беседа. Или я ошибаюсь? В его улыбке не было ни капли тепла, лишь холодный, обжигающий сарказм. Ему хотелось посмотреть в глаза этим двоим, увидеть там стыд, вину, хоть что-то человеческое. Но что он увидит на самом деле? Предательство? Разочарование? Или, что еще хуже, жалость? Джиын и Джэхо обменялись быстрыми взглядами. Она нервно теребила пальцы. Что она скажет? Как будет оправдываться? И стоит ли вообще слушать эти оправдания? Может, стоит просто встать и уйти, оставив их наедине с их маленьким, грязным секретом? Но нет, он останется. Он выслушает каждое слово, каждое оправдание. Он будет наслаждаться их замешательством, их растерянностью. Ведь, в конце концов, он заслужил это, не так ли? Но стоило ли устраивать этот спектакль? Неужели он действительно думал, что Джиын способна на предательство такого масштаба? Внутри что-то отчаянно сопротивлялось этой мысли. На фоне лощеного, самоуверенного Джэхо она казалась… почти невинной. Ангелом? Возможно, это слишком громко сказано. Но жертвой обстоятельств – вполне. Или он просто отказывался верить в худшее, цепляясь за остатки надежды? Тяжелый вздох вырвался из груди, словно пытаясь вытолкнуть гнетущую тревогу. Оценивающий взгляд скользнул по Джиын и Джэхо. Она – побледневшая, испуганная, с мольбой в глазах. Он – невозмутимый, с кружкой в руках, словно ничего особенного не происходит. И это спокойствие… это чертово спокойствие начинало его бесить. Как можно быть таким хладнокровным в такой ситуации? Или это просто маска, за которой он прячет свою вину? — Ну-у? — протянул Чону, вкладывая в голос как можно больше яда. Ирония, едкая, как кислота, предназначалась, скорее, Джэхо, чем Джиын. Пусть почувствует, что он здесь не в своей тарелке, что ему здесь не рады. — Кто начнет дискуссию? А может, сразу перейдем к прениям? — Чону, — прошептала Джиын, и в голосе звенела мольба. — Пожалуйста, не надо… — Не надо что? — перебил ее Чону, нарочито поворачиваясь на стуле, чтобы видеть их обоих. Чтобы они видели его. — Не надо говорить о том, что происходит? Не надо задавать вопросы? Или, может быть, не надо было приходить без предупреждения? Хотя, признаюсь, даже с предупреждением я не ожидал увидеть здесь… его. Так что же, Джиын? Расскажешь мне, как так вышло? Или ты предоставишь это почетное право своему… другу? Тяжелый звук керамики, грубо поставленной на отполированный стол, эхом прошелся по кухне. Джэхо, словно специально, добавил к этому звуку презрительное "ц", сверля Чону вызывающим взглядом. В его глазах плескалось самоуверенное торжество. — Что, котенок приуныл? — сладко процедил Джэхо, приподнимая одну бровь в показном изумлении. — Горло пересохло от праведного гнева? Или, может, день не задался? А то, смотрю, ты ядом так и сочишься. Жизнь бьет ключом, да всё мимо цели? В этом взгляде было всё: наглость, превосходство, намек на личную связь с Джиын, которую Чону никак не мог понять. И как после такого сдерживать ярость, когда перед тобой стоит такой самодовольный тип? Как сохранять спокойствие, когда каждая клеточка тела вопит о желании сжать его шею в стальных тисках? Дипломатия, дипломатия... Или все-таки сломать ему пару пальцев? Чону медленно выдохнул, стараясь унять дрожь в руках. Он облокотился на стол, чувствуя, как холодный лак успокаивает раздраженную кожу. Сарказм был его единственным оружием сейчас. — О, так у тебя, значит, сегодня праздник? Настолько окрылен успехом, что решил облагодетельствовать мою девушку своим блистательным обществом? Мне, что ли, медаль тебе вручить за то, что снизошел до нас? Брови непроизвольно сошлись на переносице, образуя хмурую складку. За сарказмом отчетливо проступало горькое разочарование. Разочарование в Джиын, в Джэхо, в ситуации, в самом себе. И почему я позволяю ему так со мной говорить? Почему я не могу просто уйти? Джиын раздраженно цокнула языком. Звук прорезал напряженную тишину. Она больше не могла этого выносить. — Опять ты заводишь старую пластинку? — с вызовом бросила Джиын, резко опираясь руками о стол. Взгляд, направленный на Чону, был полон упрека и усталости. — Зачем ты превращаешься в такого… невыносимого подонка, как только появляется хоть какой-то намек на проблему? Тебе самому-то не противно быть таким? Слова Джиын ударили сильнее, чем кулак. Чону откинулся на спинку стула, будто его окатили ледяной водой. Невыносимый подонок? Когда он успел им стать? И почему она обрушила этот поток негодования именно на него? Разве не он должен сейчас негодовать и обвинять? Или она решила нанести удар первой, предчувствуя его атаку? Он смотрел на Джиын растерянно, не понимая, что происходит. Когда он успел так сильно ее разочаровать? Когда они успели так далеко друг от друга отдалиться? Вдох… выдох. Легкие послушно наполняются воздухом, но разве от этого легче? Разве этот автоматический акт способен унять бурю, бушующую внутри? Ладно, хорошо… А что, собственно, хорошего? Важно ли это пресловутое "хорошо" в ситуации, когда все мосты сожжены? Когда слова сказаны, а поступки совершены? Теперь остается лишь препарировать случившееся, разложить на составляющие, чтобы понять: стоит ли оно вообще тех нервов, что сейчас скручивают внутренности в тугой узел? И вот он, вопрос, повисший в воздухе: что это? Ревность, разъедающая изнутри? Или нечто иное, более простое, более… странное? Образ Джэхо рядом с Джиын всплывает в сознании, вызывая мгновенную, почти физическую реакцию. Отвращение. Именно так. Как липкая жвачка, приставшая к подошве – гадкая, назойливая, портящая все впечатление от прогулки. Заметишь не сразу, но избавиться – целая проблема. Мерзость… Жвачка на подошве… Жестокое сравнение? Да, пожалуй, в этом есть доля правды. Вслух он бы, конечно, такого не произнес. Его мысли – его личная крепость, место, где можно быть откровенным, где можно не сдерживать свои порывы. Но даже внутри этой крепости такое сравнение звучит как-то… гадко. А ведь он действительно никогда себе такого не позволял. Всегда старался видеть в людях хорошее, даже в тех, кто вызывал раздражение. А тут вдруг… это чувство превосходства. Не физическое, нет. Скорее, моральное. Он вдруг почувствовал себя выше Джэхо, умнее, достойнее. И самое странное – это не вызывало угрызений совести, не заставляло съеживаться от стыда. Наоборот. Это приносило… удовольствие? И вот тут становится страшно. Откуда это чувство? Неужели в нем всегда сидел маленький тиран, ждущий своего часа? Или это просто защитная реакция? Способ самоутвердиться в ситуации, когда он чувствует себя уязвимым? Ведь ревность, как ни крути, бьет по самолюбию, заставляет сомневаться в себе. А чувство превосходства – это как броня, как щит, защищающий от этих сомнений. И он действительно хочет к этому привыкнуть? Привыкнуть ощущать себя лучше других? Разве это не прямой путь к гордыне, к высокомерию, к презрению? А разве он хочет стать таким человеком? Разве это не те качества, которые он больше всего не переносит в других? Но… черт возьми, это так приятно! Это ощущение власти, контроля, уверенности в себе. Как будто ты стоишь на вершине горы и смотришь на всех свысока. Как будто ты знаешь ответы на все вопросы, как будто ты – хозяин своей судьбы. Чону стискивает зубы. Неприязнь к Джэхо давно переросла в рефлекс. Но чем вызвана эта антипатия? Тупость. Да, именно так. Другого слова не подобрать. Как можно быть настолько непробиваемым, чтобы не видеть очевидного? Джиын и Чону – пара. Факт. Аксиома. Но Джэхо словно намеренно отрицает это, словно затыкает уши, чтобы не слышать правду. Неужели Джиын настолько ему нравится? Неужели это – зависимость? Это уже попахивает одержимостью, ей Богу. Чону прекрасно знаком с тем, как ревность проявляется в нем. Жгучая, болезненная, унизительная. Он чувствовал ее и раньше, винил себя за это, считал чем-то низменным. Но… разве это не фундамент? Разве можно построить дом без прочного основания? Любой человек испытывает ревность. Это нормально. Нужно просто научиться жить с этим. Но сейчас… сейчас в этом коктейле чувств отчетливо проступает не ревность, а негодование. Возмущение тем, что Джиын умолчала о присутствии Джэхо в ее квартире. В ее квартире! Господи, да даже сам Чону впервые здесь, а этот… уже как дома. Или все-таки ревность? Ревность к вниманию? Да, наверное, так и есть. Ревность к вниманию, а не к самой Джиын. И это пугает. До жути. Нормально ли это вообще? Ревновать не девушку, а внимание? Чону это понимает. Конечно, понимает. Но отчаянно отрицает. Яростно трет виски, пытаясь унять головную боль. Он отрывается от своего мрачного самоанализа и снова смотрит на Джэхо. Прямо в глаза. — Хорошо, — выдыхает Чону, голос звучит непривычно жестко. — Давай начистоту. Что ты к ней чувствуешь? Насколько она тебе нравится? Слишком прямолинейно. Но хватит ходить вокруг да около. Хватит этих светских улыбок и двусмысленных взглядов. Он хочет сорвать маски, обнажить истинные чувства, какими бы уродливыми они ни были. Джэхо удивленно приподнимает брови. Кажется, он не ожидал такого открытого вызова. Как и Джиын. Но Чону сейчас не до ее взмахов руками и испуганных взглядов. — Ну? — настаивает Чону, подаваясь вперед. — Не говори мне, что ни разу, ни единого разу тебя не посещали… альтернативные мысли о ней? Не хотелось чего-то большего, чем просто жалобно смотреть, как мы уходим вместе, оставляя тебя позади? Тишина. Джэхо молчал. Совсем. Словно отдал штурвал своей лодки Чону, не предприняв даже попытки удержать курс. Неужели он так легко сдался? Неужели не беспокоится о том, как выглядит в глазах Джиын? Слабым? Безвольным? Странно… очень странно. Где его привычная самоуверенность? Где этот наглый блеск в глазах, эта демонстративная расправленность плеч? Нет ни приподнятого подбородка, ни хищного оскала, ни этого вызывающего взгляда. Ничего. Ну и хорошо. Это даже к лучшему. А что же Чону? Он-то чего добивается? Ведь наверняка знает, что между Джэхо и Джиын ничего не было. Да, в этом практически нет сомнений. Так зачем весь этот фарс? Зачем ему это… дознание? Правда… Ему нужна правда. Но какая? Та, что была? Или та, что может быть? Ему просто необходимо понять, что его ждет в отношениях с Джиын, что ему стоит опасаться, а что нет. — Язык проглотил? М? — Чону картинно наклонил голову вбок. Улыбка… не то дружелюбная, не то кривая, скользнула по его губам. И ведь действительно, этот жест, этот выученный наклон головы, добавляет ему уверенности, делает его слова весомее, словно он с высоты своего положения смотрит на противника сверху вниз. Он наслаждается моментом, это очевидно. Джэхо наконец шевельнулся. Слова вырвались из него, словно из заточения: — Мы с Джиын - друзья. Прозвучало жалко. Безнадежно. Он сам в это верит? Или просто пытается убедить Чону? Или себя? — Ничего себе дружба! — Чону театрально взмахнул руками, но взгляд оставался острым, цепким. — Джиын, — он повернул голову к девушке, не отрывая скрещенных на столе рук, — ты знала, что твой друг без ума от тебя? Или это такая особая дружба? С тайными страданиями, вздохами в подушку? — и снова взгляд обернулся к Джэхо. — Мне стоит волноваться? А вдруг и я тебе приглянусь? Мы ж вроде как тоже друзья. Мерзость… Вот именно это слово вертелось в голове, как заевшая пластинка. Чону намеренно давит, играет на чувствах, словно виртуоз, извлекающий грязные аккорды из расстроенного пианино. Каждое его слово – хорошо выверенный удар, цель которого – не просто задеть, а пробить брешь в чужой обороне. Но зачем? Ему так важна победа в этом маленьком, бессмысленном сражении за внимание Джиын? Неужели его самолюбие настолько раздуто, что он готов унижать другого, лишь бы возвыситься самому? Или все гораздо проще? Может быть, ему просто нравится видеть эту растерянность в глазах Джэхо, эту неуверенность, которая проскальзывает сквозь маску безразличия. Может быть, ему льстит осознание того, что он контролирует ситуацию, что он способен выжать эмоции из человека, который обычно так тщательно их скрывает. И давить… Ему нравится давить. Ощущать власть, наблюдать, как другой человек корчится под его словесным напором. Это… отвратительно. Но и приятно. Джиын глубоко вздохнула. Словно выпустила весь воздух из легких. Ей надоело? Возможно. Скорее всего. Она явно не рассчитывала, что ее уютная кухня превратится в поле битвы этих двух. Движение ее было быстрым, решительным. Она шустро отодвинула стул рядом с Чону и села, положив руку ему на плечо. Начала медленно, будто невзначай, поглаживать его. Эта ласка не приносила ему удовольствия. — Почему ты нервничаешь, Чону… Она что, издевается? Серьезно? Это все, что она может сказать? Более глупый, более нелепый вопрос сложно было придумать. Разве не очевидно? Разве она не понимает, что именно является причиной этого напряжения, этого конфликта? Или она просто хочет уйти от ответа, сгладить углы? — Хочешь, я чай сделаю? И я уже сама все спокойно объясню. Чай? Серьезно, чай? В такой-то обстановке? Это как предлагать аспирин человеку с ножевым ранением. Или она действительно думает, что можно все замять, уйти от конфликта, как будто ничего и не было? Может, им еще чайный сервиз достать и обсудить погоду в Сеуле? Возмущение… Да, его захлестнуло возмущение. Но внешне – лишь медленный, нарочито спокойный кивок. — Чай. Ладно, — пробормотал Чону, чувствуя, как теплая рука Джиын скользит с его плеча, оставляя лишь холодок. — Я за чайником, я соседке отдавала… пожалуйста, не грызитесь больше, — прошептала она, стоя за его спиной и бросая взгляд на Джэхо. В этом взгляде – мольба? Предупреждение? Или просто усталость от их соперничества? Она ушла быстро, даже слишком. Шлепки тапочек, звук захлопнувшейся двери. И вот они остались одни. Наедине. В кухне, пропитанной напряжением. Джэхо тут же откинул полотенце, на стоящую поодаль квартиры, кровать Джиын, как будто это был уже ненужный аксессуар. Улыбка появилась на его лице, медленная. Он смотрел на Чону, который уткнулся взглядом в лакированную поверхность стола. О чем он думает? Вечно о чем-то думает. Пытается просчитать каждый ход, каждую реплику? Или просто ищет выход из этой ситуации? — Знаешь, Чону, я бы на твоем месте был повежливее с тем, у кого есть страховка от твоих… эмоционально-пьяных откровений, — вдруг нарушил Джэхо тишину, усаживаясь напротив парня. Голос его звучал мягко, но в этой мягкости чувствовалось явное презрение. Чону медленно, нарочито медленно, выпрямился, облокачиваясь на спинку стула. Выгнул бровь в вопросительном жесте. Улыбка… натянутая, кажется, до самых ушей, застыла на лице Джэхо. Она не была искренней. Она давила, раздражала. Что он задумал? — Что ты имеешь в виду? — О, ничего особенного. Просто я запечатлел пару… пикантных моментов. В ту ночь, когда мы "веселились". Знаешь, когда алкоголь льется рекой, а маски слетают… Фото? Видео? Что он имеет в виду? Чону отвел взгляд, пытаясь восстановить в памяти события той ночи. Но тщетно. Обрывки воспоминаний, словно осколки разбитого зеркала, не складывались в цельную картину. Он сидел с Джэхо после работы… они выпили… много выпили… но что дальше? Что там такого, что могло бы его компрометировать? И перед кем? Перед Джиын? Или перед кем-то еще? Вот черт! Это как удар под дых. Чону чувствовал, как его прежняя уверенность, его тщательно выстраиваемый образ, утекает сквозь пальцы. Значит, все-таки что-то было. Что-то, что Джэхо теперь может использовать против него. А что если это всего лишь блеф? Игра на его нервах? Но что-то в тоне Джэхо, в его самодовольной ухмылке, говорило об обратном. У него действительно есть что-то. Сама мысль о том, что у кого-то другого, особенно у такого человека, как Джэхо, есть компромат на него, вызывала физическое отвращение. Что же он мог такого натворить в состоянии алкогольного опьянения? Что он мог сболтнуть? Какие секреты выдать? И самое главное – что именно Джэхо запечатлел? Но Чону волновала даже не столько сама информация, сколько возможность, которая теперь появилась у Джэхо. Возможность показать другим его в неприглядном свете. Выставить его… плохим. Нет, этого допустить нельзя. Ни в коем случае. Чону всегда стремился к тому, чтобы его воспринимали положительно, как надежного, ответственного человека. А если всплывет какая-то грязь, все его усилия пойдут прахом. Ведь Чону не плохой человек. Он старается быть хорошим. Он всегда поступает правильно, помогает другим, держит свое слово. Разве это не так? Разве все его добрые дела не перевешивают один-единственный проступок, совершенный под воздействием алкоголя? Или нет? Может быть, в глубине души он все-таки не такой уж и хороший? Ему нужно было быть хорошим. Чтобы его ценили, уважали, любили. Чтобы Джиын видела в нем достойного партнера. Чтобы его семья им гордилась. Чтобы он сам мог смотреть на себя в зеркало без отвращения. Джэхо, заметив яркое недоумение в глазах Чону, издал короткий, презрительный смешок. Теперь уже он наслаждается замешательством Чону. Ему нравится быть на вершине, нравится видеть, как самоуверенность противника тает, как лед под солнцем. — Уже не помнишь? Ты просто мудак, понимаешь? Ты даже этого не помнишь… Какие слова, какая злость... Джэхо не просто мстит, он издевается. Он пытается унизить Чону, показать ему, насколько тот слаб и уязвим. Но почему? Что такого произошло в ту ночь? Джэхо подался вперед. И эта улыбка, что еще секунду назад казалась оружием, теперь меркла, как фальшивая монета. Ее место заняла гримаса, выражающая нечто среднее между презрением и отвращением. — Неужели забыл? — голос Джэхо утратил бархатистость, стал жестким, режущим. — Поверь, твоя жизнь мне не интересна, — в этих словах сквозила неприкрытая ложь. Еще как интересна, раз он потратил столько времени и усилий на эту провокацию. — Ты ведь даже не помнишь, что наговорил. Не удивлюсь, если ты так всегда себя ведешь. Лицо Чону исказилось. Брови, словно два непокорных зверька, жили своей жизнью – то яростно сдвигались к переносице, образуя глубокую морщину, то нехотя возвращались в относительно спокойное положение. Эти непроизвольные движения выдавали его внутреннюю борьбу – попытку сдержать гнев, страх, смятение. Господи, это уже переходило все границы! Что за фарс он устроил? Зачем этот дешевый цирк с намеками и недомолвками? Неужели Джэхо настолько мелочен, что готов тратить время и энергию на эту бессмысленную возню? Джэхо неспешно отодвинулся, словно ощущая исходящую от Чону волну ярости. Достал из заднего кармана брюк телефон. Движения его были подчеркнуто медленными, демонстративными, словно он хотел растянуть момент ожидания, довести Чону до точки кипения. Телефон лег на поверхность стола с тихим, но отчетливым стуком. И снова эти манипуляции: зайти в какое-то приложение, найти нужный файл… Каждый клик, каждое касание экрана казались намеренно затянутыми. Наконец, Джэхо нажал на кнопку и прибавил громкость. Из динамика телефона вырвались приглушенные звуки – шум разговоров, звон посуды, фоновая музыка. Кафе… Это было кафе. Чону узнал этот шум, эту атмосферу. И вдруг… собственный голос, искаженный, немного хмельной, произнес фразу, которая в одно мгновение перечеркнула все его усилия, все его старания создать безупречный образ: Понимаешь, Джэхо… Джиын… я ведь не люблю ее. Чону будто парализовало. Он замер, закрыл глаза, словно пытаясь заслониться от правды, от предательства собственного голоса. Эти слова, вырвавшись из его уст, обрели новую, ужасающую силу. А собственный голос звучал настолько отвратительно, что хотелось потерять дар речи. Он что, действительно произнес это? Сказал это Джэхо? В ту ночь? Неужели он настолько опьянел, что потерял контроль над собой, позволил себе такое отвратительное откровение? — Ты… записывал наш разговор? — голос Чону звучал глухо. В нем сквозили гнев, отчаяние, и, самое главное, – неверие. Он не мог поверить, что Джэхо способен на такую подлость. Бровь Чону нервно дернулась. — Случайно, — ответил Джэхо с напускной небрежностью. Случайно? Этот ответ звучал как пощечина. Как плевок в лицо. Какое циничное вранье! Джэхо записал его специально, заранее спланировав эту провокацию. Но зачем? Что он надеялся получить? Удовлетворение от чужой боли? Подтверждение собственной правоты? Или же… Ярость вскипела в крови Чону, захлестнула его с головой. Он резко вскочил с места, с такой силой сжав спинку стула, что костяшки пальцев побелели. — Ты что творишь? Зачем? — в голосе звучала неприкрытая угроза. Он готов был наброситься на Джэхо, вырвать из его рук этот проклятый телефон, разбить его вдребезги. Заставить его замолчать. Чону начал обходить стол, стуча стулом по полу. — Эй, полегче, — Джэхо мгновенно оценил ситуацию и начал медленно отступать, двигаясь вокруг стола. — Зачем так эмоционально реагировать из-за девушки, которую даже не любишь? — прозвучала насмешка. — Что, Чону, ты настолько низко пал, что держишь людей рядом, чтобы чувствовать себя лучше? Казалось, время замерло. Тик-так настенных часов, до этого момента совершенно не слышимое, внезапно превратилось в оглушительный, раздражающий ритм. Чону чувствовал, как каждая капля крови с бешеной скоростью проносится по венам, как учащенно бьется сердце. В голове пульсировала лишь одна мысль: убить. Страх? Нет, удивительно, но страха не было. Лишь какое-то отстраненное любопытство. Нужно ли бояться такой реакции? А стоит ли удивляться? Ведь он, Чону, сам спровоцировал эту бурю. Разве можно остаться равнодушным после такого предательства? Разве можно просто простить и забыть? Обоснованна ли эта ярость? Имеет ли он право так чувствовать? Конечно, имеет. Кто бы ни возмутился, оказавшись на его месте? Кто бы ни захотел вырвать обидчику сердце, выплюнуть его под ноги и растоптать? Наверное, каждый. О чем еще можно подумать в такой момент? Не просто навредить, не просто отомстить, а именно лишить жизни. Остановить дыхание, прервать поток сознания, превратить живого человека в бездыханное тело. Как вообще на свете может существовать такой человек, как Джэхо? Такой… уродливый изнутри. С какой стати такие, как он, до сих пор ходят по земле, дышат тем же воздухом, что и нормальные люди? Почему природа, судьба, Бог – кто угодно – не избавит мир от этих… паразитов? Он смотрел на Джэхо, и в голове зарождалось жгучее отвращение. Каждая черта его лица, каждое движение, каждая интонация вызывали неприязнь, переходящую в ненависть. Он видел в нем воплощение всего самого худшего, что есть в человеке: злобу, зависть, коварство, лицемерие. И почему тогда нельзя просто взять и убить его? Почему наказывают за то, что ты избавил общество от паразита? Избавиться от этого источника негатива, вырвать эту занозу, которая не дает спокойно жить? Разве мир не станет лучше без него? Разве Джиын не будет счастливее, если он исчезнет? Разве самому Чону не станет легче дышать? Он даже представил себе, как исчезает Джэхо. Просто исчезает. Никто не знает, куда он делся, никто не вспоминает о нем. Все забывают о его существовании, как о страшном сне. И жизнь налаживается, становится спокойной и предсказуемой. Но… убийство – это ведь неправильно. Убийство – это преступление. Убийство – это грех. Разве он может позволить себе опуститься до такого? Разве он имеет право решать, кому жить, а кому умирать? Он ведь не такой. Он всегда придерживался закона, соблюдал правила, уважал чужую жизнь. Убийство противоречит всем его принципам, всем его убеждениям. Но… разве Джэхо заслуживает того же уважения? Разве он соблюдает правила? Разве он ценит чужую жизнь? Нет. Да, возможно, это было мимолетное наваждение, кратковременный приступ безумия. Как обычно оправдываются люди, совершившие непоправимое: "Я не знаю, что на меня нашло". Но в глубине души Чону яро отделял себя, входящего в правильное общество, в тот идеал себя, и подобных Джэхо. И ведь правда, от таких нужно избавляться. Может быть, это было истинное желание, вырвавшееся на свободу из-под толстого слоя социальных норм и моральных принципов. И мысль содрать кожу… Эта жуткая фантазия не отпускала его. Представить, как отделяет слой за слоем, обнажая мышцы, кости, нервные окончания. Увидеть "настоящее" лицо Джэхо, без маски самодовольства и презрения. Нет, конечно, Чону не собирался претворять свои мысли в реальность. Он лишь размышлял, фантазировал, давал волю своему воображению. Он играл с этой опасной идеей, как ребенок с огнем. Он наслаждался властью, которую давало ему его богатое воображение. Но… Это всего лишь фантазии. Не более того. Он ведь не убийца. Он не способен на такое. Он просто задумался… Просто представил себе… Просто дал волю своим эмоциям. Чону внезапно остановился, словно споткнулся о невидимую преграду. Он стоял посреди кухни. Грудь вздымалась и опадала, словно меха кузнечного горна. Воздух казался густым и вязким, его не хватало, чтобы утолить жажду ярости. Кулаки сжаты до боли, костяшки белые, ногти вонзились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. — Нравится, да? — голос Джэхо прозвучал как удар хлыста. Он упивался своим превосходством, наслаждался чужой болью. Улыбка, кривая и злая, искривила его губы. — Когда правда бьет по самому больному? Мне тоже знаешь ли, не в радость осознавать, как ты ей голову морочишь. Да ты просто бесчувственный, Чону. Чону отвернулся, опустил взгляд на пол. Тусклый ламинат с выцветшим рисунком, потертый у плиты, забрызганный пятнами. На этот пол, на эту обыденную, ничем не примечательную поверхность сейчас обрушился весь груз его вины, его страхов, его сомнений. И тут… Звук. Резкий, неожиданный. Открывающаяся входная дверь. За ней – тишина. А затем – громкий хлопок, словно захлопнулась дверь. Джиын. Она вернулась. Ее появление, подобно вспышке света, рассеяло мрак, окутавший Чону. Взгляд притянулся к ее лицу. Она стояла в дверном проеме. Ее взгляд перебегал с Джэхо на Чону, пытаясь понять, что произошло в ее отсутствие. — Что… что случилось? — голос был тихим, почти неслышным. Она чувствовала исходящую от них враждебность, ощущала тяжелую, сгустившуюся в воздухе атмосферу. Она знала, что что-то пошло не так. Джэхо, после своей язвительной реплики, подобрался к сдвинутым стульям. Движения его были плавными, отточенными. Он выравнивал их с нарочитым вниманием, словно от этого зависела судьба мира, хотя на самом деле это был лишь способ скрыть нервозность, выиграть время, оценить ситуацию. И вот, на его лице расцвела улыбка. Наигранная, лицемерная, отполированная до блеска. Улыбка, за которой скрывалась целая бездна злорадства и презрения. Улыбка, способная вызвать у Чону приступ тошноты. — Мы просто… обсуждали варианты твоего карьерного роста, Джиын, —пропел Джэхо слащавым голосом, словно заправский актер, играющий роль заботливого друга. — А Чону, кажется, немного перевозбудился от перспектив. Произнося последние слова, Джэхо бросил на Чону короткий, оценивающий взгляд, полный скрытого вызова. Он наслаждался его замешательством, его гневом, его беспомощностью. Он знал, что попал в точку. Он видел, как Чону с трудом сдерживает себя, чтобы не вылить все наружу. Джиын аккуратно поставила чайник на стол. Она подошла к Чону, робко протянула руку и коснулась его ладони. Кожа Чону пылала. Кровь бурлила в венах, готовая вырваться наружу. Но прикосновение Джиын обожгло холодом. То ли ее рука была такой холодной, то ли его собственные эмоции вызывали этот диссонанс. — Джиын, ты пока чай нальешь? — предложил Джэхо, стараясь выглядеть непринужденно. — Мы с Чону выйдем на воздух, поговорим. Он даже не спрашивал разрешения. Он просто констатировал факт. Будто Чону – его собственность, которой он может распоряжаться по своему усмотрению. Чону же молчал. Он застыл. Внешне – спокойствие, невозмутимость. Ни единого движения, ни единого признака волнения. Он кусал внутренние стороны щек. С ожесточением, словно пытаясь наказать себя за слабость, за неспособность контролировать свои эмоции. До крови, чувствуя соленый привкус во рту. Он жевал язык, сдерживая мычания. Просто нравилось. Ему так было легче. Джиын продолжала держать руку Чону. Она медленно разжала его сжатый кулак, осторожно погладила ладонь. Она чувствовала, как учащенно бьется его сердце. Ее взгляд скользнул по лицу Чону, пытаясь найти ответ. Но он молчал, скрывая свои чувства за маской непроницаемости. Краем глаза она заметила, как часто поднимаются его плечи от учащенного дыхания. Он задыхался. Не от недостатка воздуха, а от переизбытка эмоций. Он был на грани срыва. Ей нужно было что-то предпринять. Нужно было остановить его. Оказывается, слишком хорошо она его знает. Или это он просто настолько читаем? — Джиын? — окликнул ее Джэхо, словно вырывая из транса. В голосе его прозвучало легкое раздражение. — Да… хорошо, — ответила Джиын, неохотно отрывая взгляд от Чону. — Только, пожалуйста, будьте оба осторожны. Джэхо лишь усмехнулся в ответ. Чону смотрел на сцепленные руки, на тонкие пальцы Джиын, обвившиеся вокруг его собственной ладони, словно в поисках защиты. Защиты от чего? От него самого? Идти сейчас на улицу, с этим самодовольным ублюдком, который знал о нем слишком много… Мысль о том, что Джэхо вообще обладает какой-либо информацией, способной разнести в щепки его отношения с Джиын, обжигала нутро яростью. Яростью, смешанной с… сомнением? Да, наверное, так. А что, если Джиын узнает правду? Сможет ли она простить? Захочет ли? И не будет ли лучше, если он сам… сам все ей расскажет? Нет, сейчас точно не время. Он должен понять, что движет Джэхо. И был уверен, что дело не только в Джиын. Иначе этот тип может воспользоваться ситуацией в своих целях. Чону ощущал, как нарастает внутреннее напряжение, как каждая клетка его тела бунтует против этой вынужденной необходимости – остаться с Джэхо наедине. Он знал себя, знал, на что способен, когда его доводят до точки кипения. А Джэхо, судя по всему, как раз и стремился к этому. И что тогда? Драка? Скандал? Или… что-то гораздо хуже? Что-то, о чем он будет жалеть? Джиын не должна была видеть его таким – растерянным, уязвимым, скрывающим что-то. Он хотел оградить ее от этой грязи, своей грязи, которое так и липло к нему, словно комок смолы. Но как? Тяжело вздохнув, Чону повернулся к Джиын. В ее глазах плескалось беспокойство, невысказанный вопрос. — Джиын, мне нужно поговорить с ним. — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более спокойно и уверенно. Медленно, очень медленно, он высвободил свою ладонь из-под ее, ощущая, как ускользает вместе с ней его собственное спокойствие. Джиын даже не успела попрощаться – дверь захлопнулась, оставив ее за глянцевой, лакированной поверхностью. Чону машинально кивнул Джэхо, и вот они уже плечом к плечу стоят в лифте, ожидая, когда эта железная коробка понесёт их вниз. Джэхо нарушил тишину. — Ты не подумай. Я против тебя особо ничего не имею, даже понимаю, — его голос был ровным, но в этой ровности чувствовалась тщательно скрываемая насмешка. — Ты еще молодой, тебе хочется чего-то более интересного, нового. А Джиын для тебя это уже обыденность, так? Обыденность? Чону проглотил вставший в горле ком. Да, Джиын... она стала привычной, как любимая старая книга, которую перечитываешь снова и снова. Но разве привычка – это всегда плохо? Разве нельзя ценить тепло и уют, которые она приносит в его жизнь? И разве имеет право Джэхо вообще рассуждать о его отношениях? Юн стиснул зубы, чувствуя, как желчь подступает к горлу. Ему хотелось выплюнуть в лицо этому самодовольному типу все, что он о нем думает. Но он лишь кусал губы, стараясь сдержать рвущийся наружу гнев. Зачем опускаться до его уровня? Джэхо, конечно, возомнил себя гением интриг. Нашел рычаг давления, нащупал болевую точку. Запись - этот компромат, который он так самодовольно припас. Неужели он думает, что Чону боится его? Или он считает, что сможет манипулировать им, словно марионеткой, лишь бы не дать этой записи увидеть свет? И тут же в голове мелькнула мысль: а чего, собственно, он боится? Это же всего лишь запись. Фейк, который в наше время можно склепать за пару часов. Почему же тогда внутри все так сжимается от одной только мысли о ней? Неужели его так заботит мнение Джэхо? Нет, конечно, нет. Тогда что? Джиын. Вот в чем дело. Он боится, как она отреагирует. Боится увидеть в ее глазах разочарование, недоверие, боль. И этот страх – вот что делает его уязвимым. Лифт остановился, двери раздвинулись с тихим вздохом. Они синхронно повернулись, сверля взглядом холодную сталь. Чону ощущал, как ладони вспотели, а пальцы, сжатые за спиной, нервно теребят друг друга. Неприятная ситуация, ух, какая неприятная. Ночь обволакивала Сеул мягким, бархатным покрывалом. Ни намека на ветер, даже подозрительно тепло для позднего времени. Чону вышел следом за Джэхо из комплекса, ощущая на губах привкус крови. Четвертый слой кожи. Четырежды он истязал свои губы, пытаясь хоть как-то унять нарастающее раздражение. Жгло. Приходилось облизывать ранки, получая лишь кратковременное облегчение. Тень Джэхо маячила впереди, и Чону чувствовал, как внутри зреет апатия. Куда они вообще идут? И зачем ему вся эта бессмысленная тягомотина? Одно он понял точно: больше никаких посиделок с коллегами. И, наверное, вообще никаких посиделок с людьми. Какими же мерзкими они могут быть в своей мелочности и алчности. Или это просто ему так "везет" на таких персонажей? Они отошли на достаточное расстояние от яркого света комплекса, погружаясь в полумрак. Джэхо резко развернулся, встал лицом к лицу. Свет фонаря выхватил из темноты его самодовольное лицо. — Ну что, Чону? Будем играть в молчанку? Сам все выложишь, или мне придется раскрасить эту историю во всех красках? — голос Джэхо сочился елейной угрозой. И вот оно, главное блюдо вечера. Шантаж, приправленный дешевым превосходством. Чону перевел взгляд на Джэхо. Что в его глазах? Торжество? Презрение? И отчего-то его сморщило, как от неприятного запаха. Он откашлялся, стараясь придать голосу твердость. — Знаешь что… — парень поморщился, собираясь с мыслями. Что сказать? Оправдываться? Угрожать? Или просто послать его куда подальше? Вдруг в голове созрела неожиданная мысль. Уголок губ дернулся в усмешке, брови поползли вверх, выражая крайнее удивление. — Постой, ты действительно думаешь, что если мы с ней расстанемся, она со слезами бросится в твои объятия? Серьезно? Ты настолько наивен или просто переоцениваешь себя, как мужчина? Смех сорвался с губ Чону. Не то чтобы это был искренний, заливистый хохот – скорее, нервный, прерывистый смешок, от которого сводило скулы. Но даже этот слабый звук прозвучал в ночной тишине как вызов. Как дерзкий плевок в лицо напыщенному индюку. Это даже… смешно. И это было правдой. До абсурда смешно. Чону никогда бы не подумал, что наблюдать за тем, как человек барахтается в трясине собственной самонадеянности, может доставить такое извращенное удовольствие. Особенно, когда ты владеешь картами, о которых этот самоуверенный игрок даже не подозревает. Юн издал еще один короткий смешок, тут же осекся, будто испугавшись, что его услышат. Хотя кого тут бояться? Джэхо? Он и так уже потерял над собой контроль. Быстрый взгляд по сторонам – убедиться, что они одни. И снова его глаза встретились с разгневанным взглядом босса. — Ты же просто… неисправимый идиот. — слова прозвучали резко, почти презрительно. И в этот момент Чону почувствовал, как с плеч свалился груз. Больше не нужно притворяться, больше не нужно играть по чужим правилам. Он наконец-то может позволить себе быть собой. И говорить то, что хочется. Джэхо выгнул бровь, изображая оскорбленное достоинство. Не ожидал он такой реакции. Где же трепещущий подчиненный, умоляющий о пощаде? Где затравленный Чону, готовый на все, лишь бы сохранить свою тайну? Что-то явно пошло не так. — Точно… тебе не страшно. Тебе просто плевать, не так ли? — голос Джэхо дрогнул, в нем проскользнули нотки неуверенности. И это было как бальзам на душу Чону. Еще немного, и маска самоуверенности сползет окончательно. Парень молчал, наслаждаясь моментом. Слушал этот сумбурный монолог, это жалкое подобие излияния души. Наконец-то он дождался момента, когда гниль, тщательно скрываемая под лоском респектабельности, поползет наружу. — Может, Джиын и вызывает у тебя какие-то чувства, но точно не отношения с ней. Ты просто держишь её рядом, как красивую вазу на полке, потому что так удобно. Потому что тебе льстит её внимание. Джэхо замолчал, словно захлопнул крышку над кипящим котлом. Внутри него бушевали эмоции, и Чону видел, как они отражаются в его глазах – смесь растерянности, злости и недоверия. Он словно пытался переварить сказанное собой же. Неужели этот тихий, послушный мальчик, которого он так долго держал в узде, осмелился поднять на него голос? Неужели он действительно посмел так с ним разговаривать? — Ты же… просто отвратительный мерзавец. Понимаешь? — голос Джэхо звучал почти жалобно. И в этом жалобном тоне сквозило отчаяние. Что в его глазах? Разочарование? Неужели он и вправду думал, что Чону будет вечно плясать под его дудку? Что он будет терпеть его унижения и манипуляции? Как-то даже наивно… Юн равнодушно пожал плечами, изображая скуку. — Все мы в той или иной степени плохи. Кстати, я это осознал совсем недавно. Когда мой босс решил записать наш разговор на свой телефон. Представляешь? — Чону растянул губы в фальшивой улыбке. Глаза Чону скользнули вниз, к ногам Джэхо. Правая нога нервно барабанила по тротуару, отбивая чечетку тревоги. Он нервничает. И это прекрасно. Пусть помучается. — И ведь не поленился, достал свой телефон, открыл приложение и стал записывать. Как шпион из третьесортного боевика. Так, кто из нас тогда мерзавец, м? — голос звучал холодно и отстраненно. Он больше не испытывал ни злости, ни обиды. Только презрение. Презрение к этому жалкому, трусливому человеку, который возомнил себя вершителем судеб. Но, вопреки ожиданиям Джэхо, слова его не задели Чону. Скорее, они скользили по поверхности сознания, не находя отклика. Он слушал вполуха, с равнодушием, граничащим с отстранённостью. А что, если вслушаться? Что, если признать хоть крупицу правды в этих ядовитых речах? А вдруг он прав? Эта предательская мысль закралась в голову Чону, словно червь, подтачивающая яблоко изнутри. Может быть, их отношения с Джиын и вправду утратили былую остроту? Может быть, то, что казалось прочным фундаментом, на самом деле – зыбучие пески? Или это просто игра воображения, последствие выпитого, искажённое восприятие? Может быть, все не так уж плохо? Просто... переборщил с алкоголем, и вот результат – словесный вулкан от зарвавшегося босса. — Тебе её не жалко? — наседал Джэхо, — Ты крадешь её драгоценное время, тешишь своё эго страхом одиночества? Упиваешься тем, как губишь чужие жизни? Неужели не видишь, как она волнуется, как оправдывает все твои выходки? — продолжал извергать он свой монотонный яд. Каждое слово, как капля кислоты, прожигало броню равнодушия, заставляя Чону невольно сомневаться. Тяжёлый вздох сорвался с губ Чону, и он машинально начал переминаться с ноги на ногу, отворачиваясь от Джэхо. Он окинул взглядом ночной город, пытаясь найти в нём хоть какую-то опору, хоть какой-то ответ. Взгляд зацепился за силуэт парка, виднеющегося вдали – тихий оазис в каменных джунглях. — Она с тобой из жалости, скорее всего. Чувствует твою потребность во внимании, видит, как ты рушишься без неё. Вот и жалеет. А ты что? Платишь ей той же монетой? — слова Джэхо прозвучали как пощёчина. Жалость? Джиын жалеет его? Этого оскорбления Чону вынести не мог. Ярость вспыхнула в его груди, разгоняя туман сомнений. Юн вскинул брови, устремив взгляд в пустоту. Да кто вообще в такие моменты думает о дипломатии? Решать проблемы словами? Серьёзно? Это работает? Может быть, в каком-нибудь утопическом мире, где люди умеют слышать друг друга. Но не здесь, не сейчас. — Тебе бы к психологу сходить. Может, хоть немного мозги на место вправят, — Джэхо не унимался, продолжая сыпать соль на открытую рану. Кусать внутреннюю сторону щёк уже не помогало. Губы и так в крови, искусаны до боли. Руки непроизвольно сжимались в кулаки, а в глазах плескалась ярость. — Эй, ты! Повернись, когда с тобой твой босс разговаривает! Совсем обнаглел! — Джэхо, потеряв всякое терпение, грубо схватил Чону за плечо и силой развернул к себе. Чону не питал ни малейшей склонности к объятиям чужой плоти. "Тактильный"? Едва ли это определение могло к нему относиться. Разве что, если бы инициатива исходила исключительно от него самого. И то, подобное развитие событий казалось скорее бредом воспалённого сознания. Но когда прикосновение навязано силой, да еще и исходит от человека, вызывающего лишь отвращение… это порождало гнев. Почему именно гнев? Не страх, не отвращение, а именно ярость, клокочущая в самой глубине души. Позволив развернуть себя, Чону невольно сжал кулак. Неужели это действительно происходит? Неужели он позволит этому случиться? В следующую секунду кулак уже летел в сторону холеного лица Джэхо. Не слишком ли опрометчиво? В весовой категории они явно проигрывали, Чону, хрупкий на вид, был, тем не менее, сложен крепко. Широкая спина, сильные руки… что могли они противопоставить габаритам Джэхо? А нужно ли было что-то противопоставлять, кроме внезапности? Когда кулак со свистом врезался в мужское лицо, тот от неожиданности разжал хватку и пошатнулся назад, едва удерживая равновесие. Признаться, Юн и сам не ожидал. Не хотел, не думал, просто…тело само? Но разве можно оправдать себя лишь инстинктом? Он честно признавал, что не было никакого плана, никакого обдуманного действия. Скорее что-то на физиологическом уровне, тело среагировало, как хорошо отлаженный механизм, защищаясь от угрозы. Или же это просто выплеск накопившейся ярости? — Чону! Женский голос. Неужели Джиын решила появиться именно сейчас? Или она наблюдала исподтишка и, почуяв запах назревающей драки, наконец, решила вмешаться? Во всяком случае, парень видел боковым зрением, как девушка стремительно приближается к ним. Что она предпримет? Будет ли она на стороне Джэхо, пытаясь умиротворить ситуацию, или же, наоборот, попытается защитить его, Чону? Хотя, в конечном счете, имело ли это значение? Кажется, уже нет. Все прежние тревоги, сомнения, страхи – разве они что-то значили сейчас, в этот самый момент? Джиын подлетела к ним слишком быстро. И подошла к Чону. Не к Джэхо. Именно к Чону. Почему? Почему она выбрала его, а не друга, получившего болезненный урок? От этого на лице парня сама собой расцвела глупая, нелепая улыбка. Неуместная в данной ситуации. Но почему тогда так приятно видеть недоуменное лицо Джэхо, который видит её рядом не с собой, а с Чону? — Эй, почему ты улыбаешься? — легонько стукнула девушка по плечу парня, отрезвляя от наваждения. Взгляд Джиын упал на Джэхо, как тот держит пальцы у челюсти, двигая ртом, словно проверяя целостность зубов. Нахмурилась. Неужели она действительно беспокоится о нем? Джиын схватила Чону за руку и повела в сторону. Хватка была довольно грубая, но сразу ослабла, когда она отдернула его руку. — Сначала ты приходишь без предупреждения, устраиваешь сцены ревнивца, потом вовсе избиваешь своего босса!? Чону, да что с тобой вообще происходит? Если у тебя плохое настроение, не нужно срываться на других! Взгляд ее был невинный, почти умоляющий. Но не стоит обманываться этой невинностью, слова ранили острее лезвия. Почему она говорит с ним как с провинившимся ребенком? Юн провел рукой под носом, шмыгая и посмотрел на девушку. Молчал. Что он мог сказать? — Ну и чего ты молчишь!? Скажи что-нибудь. Что вообще происходит? Что же действительно происходит? И как он должен ответить на этот вопрос? Правду? Или же попытаться скрыть истинные мотивы своих действий, прикрываясь банальной вспышкой гнева? Почему она злится? Разве это не его прерогатива сейчас – пылать гневом? Разве не он должен сейчас кипеть от возмущения, требовать объяснений? Ведь именно он, Чону, в очередной раз оказался втянутым в этот балаган, и именно его действия сейчас подвергаются сомнению. Или у него уже нет права на гнев? Он его потерял, когда позволил этой жизни, этому дурацкому Сеулу, медленно, но верно высасывать из него все соки? Признаться, все это начинало чертовски надоедать. Вечные препирательства с Джиын по поводу ее бесчисленных свиданий и его "неправильной" реакции на них, бесконечные терки с придурком Джэхо, из-за которого, собственно, сейчас и разгорается весь этот сыр-бор, проблемы на работе, где норовят подставить, нестабильный заработок, который едва покрывает аренду этой каморки... да что уж там, само пребывание в этом городе, в этом кипящем котле лицемерия и амбиций, начинало не просто раздражать, а по-настоящему угнетать. Правда, угнетать. Он не ощущал себя здесь своим, не ощущал себя хорошо. Как будто он застрял в чужой шкуре, в чужом городе, с чужими проблемами. Наверное, потому что из хорошего тут только что…? Что вообще хорошего он может вспомнить? Пыльные улицы? Вечно спешащие люди? Погода? Иронично. Даже солнце в Сеуле кажется каким-то искусственным, будто его подкрашивают в фотошопе. — Так вышло, — пробормотал он, чувствуя себя полным идиотом. И это все, что он смог выдавить из себя? "Так вышло"? Глупо. Чону внутренне застонал. Мысленно хотел ударить себя по лбу за такой жалкий ответ. Почему он не может сказать что-то более вразумительное? Что-то, что объяснило бы его действия? — "Так вышло"?! — голос Джиын прозвучал как хлыст. — Ты же прекрасно знаешь, что применение насилия - это худший способ решить проблему! Ты как маленький! Юн усмехнулся, криво и устало. Разве то легкое шлепанье по щеке можно назвать насилием? Просто… небольшое вразумление. Легкий тычок, чтобы прочистить мозги. Это даже не удар. Скорее, дружеский подзатыльник. Да, именно так. Для Чону, кажется, открылись новые виды и подвиды насилия, новые оправдания для своих импульсивных действий. Конечно, в глубине души он осуждал подобное, но… такой "удар"? Нет, это простительно. Сойдет за профилактику. — Да, неужели? — огрызнулся он. — Мне уже кажется, что с такими недоразвитыми, как Джэхо, только через насилие и можно достучаться. Иначе никак не понимают. Джиын закрыла глаза, глубоко и шумно выдыхая, пытаясь унять внутреннюю бурю. Она подошла ближе, неслышно ступая, и положила свои руки на его плечи, слегка сжимая их. — Хорошо, я понимаю. Ты просто устал и не знаешь, что говоришь, ты злишься, — тихо проговорила она. — Может, тебе съездить на пару дней домой? В Пусан? К родителям… отдохнуть, прийти в себя. Тебе нужно развеяться. Иначе ты наломаешь дров. Неужели она действительно этого хочет? Или просто пытается избавиться от него на время? Спихнуть его куда подальше, чтобы он не натворил еще каких-нибудь глупостей? Ведь кажется, он уже яростно принялся ломать эти самые дрова, рубить сплеча, не думая о последствиях. И что самое ужасное – кажется, ему это даже нравится. Этот прилив адреналина, эта животная ярость, сжигающая все на своем пути. Разрушение - это тоже своего рода созидание, не так ли? Чону поморщился, словно от прикосновения к чему-то липкому и неприятному, перехватывая её ладони в свои и опуская со своих плеч. Это прикосновение, призванное успокоить, скорее раздражало. Он не нуждался в жалости, в сочувствии. Он нуждался в понимании, в ответе на вопрос, который мучил его самого. — Ага… — протянул он саркастично. — Может, мне сразу в психиатрическую? Там тоже отдохну, успокоюсь. А потом еще можно в монастырь, чтобы грехи замаливать. Там, наверное, интернет не ловит, да? Полный детокс от реальности. — Чону, — перебила она его, в ее голосе послышались стальные нотки. На ее лбу залегла глубокая складка. — Не начинай, пожалуйста. Не надо сейчас этих шуточек. Я же как лучше хочу. Срываешься на людей, руки распускаешь, вечно ходишь как грозовая туча. Что-то же случилось… что так на тебя влияет? Джиын не глупая. Это правда. Джиын всё видит, всё чувствует. Конечно, Чону никогда бы не стал связывать свою жизнь с человеком, лишенным интеллекта. Но ее видение поверхностно, ее чувства — эхо его собственных. Она замечает симптомы, но не видит болезнь. Ему бы самому знать, что именно так на него влияет. Почему все вдруг стало таким… черно-белым? Почему мир, который раньше казался полным ярких красок, теперь превратился в серую, унылую массу? — Хочешь, я возьму выходные и поеду с тобой в Пусан? — предложила она, и в ее голосе прозвучала искренняя надежда. — Отдохнем вместе, развеемся. Море, свежий воздух… Твоя мама будет безумно рада тебя видеть. Черт, еще и мама. Мама и ее загадочные цветы. Господи, почему именно с ним все это происходит? Почему все так сложно? Чону замычал, откидывая голову назад и уставившись в облачное ночное небо. Руки бессильно упали на пояс. — Я устал, — прошептал он, чувствуя, как сдается. Еще один глупый, бессмысленный ответ. Что он дал ей этим? Ничего. Ни объяснений, ни извинений, ни даже намека на понимание. А желание ударить себя за собственную беспомощность растет с каждой секундой, превращаясь в невыносимую, пульсирующую боль. Он видел в ее глазах отражение своей растерянности, своей усталости, своего бессилия. И от этого становилось только хуже. Взгляд непроизвольно метнулся за спину Джиын, словно его притягивал какой-то магнит. Там, в полумраке фонарей, стоял Джэхо и прожигал их взглядом. Этот взгляд – смесь обиды, злости и какой-то жалкой надежды – заставил Чону почувствовать себя еще более паршиво. Что он, собственно, хотел этим доказать? Что он хотел добиться от Джэхо? Или от Джиын, если уж на то пошло? Даже двух слов связать не может, чтобы объяснить свои чувства, свои претензии, свою… что? Ревность? Ненависть? Да он и сам толком не понимал, что им движет. Оставаться здесь не было никакого смысла. Это было очевидно. Любая попытка объясниться, оправдаться или даже просто поговорить превратится в фарс. В очередную бессмысленную перепалку, в которой он, как всегда, будет выглядеть идиотом. Лучше уйти. Просто развернуться и уйти, оставив их разбираться со всем этим дерьмом самим. Конечно, это побег. Бегство от проблемы. Но, честно говоря, Чону начинал любить этот вариант. Он уже устал от этих бесконечных сражений, от этих попыток что-то доказать, что-то изменить. Иногда проще просто сдаться. — Хорошего вечера, — прозвучало от него скорее не ласково, а с каким-то болезненным сарказмом. Словно на самом деле он желал совсем другого, словно каждое слово давалось ему с огромным трудом. Помыть бы ему рот с мылом за эту едкую иронию, за этот ядовитый привкус во рту. Да и особо уже не волновало. На самом деле, плевать. Джиын – большая девочка, не маленькая. Она как-нибудь справится и дальше с этим Джэхо, разрулит ситуацию, успокоит его раздутое эго. Юн почти физически чувствовал, как этот второй будет давить на жалость, как начнет разыгрывать из себя обиженного ребенка, а Джиын, конечно же, попытается невзначай его успокоить. Все это до боли банально, отчего и ожидаемо. Словно он смотрит старый, заезженный фильм, финал которого известен заранее. Единственное, чего ему сейчас по-настоящему хотелось – свалить. Чону добрался до метро буквально за двадцать минут. Быстрый, почти бегом, шаг – словно спасался от чего-то. Да и чтобы не слушать посторонний шум, чужие разговоры, не отвлекаться на людские лица, на всю эту суету, заткнул уши двумя наушниками. Так, наверное, даже лучше. Или он просто пытается себя в этом убедить? На самом деле нет, Сеул ни в чем не виноват. Город до безумия нравился парню, правда. Особенно вечером, как сейчас. Когда неоновые огни расцветают на каждом шагу, превращая улицы в калейдоскоп ярких, красивых и насыщенных цветов. Вокруг кипит жизнь. Все двигается, развивается, меняется с бешеной скоростью. Скорее всего, всему виной люди. Этот проклятый контингент людей здесь, в Сеуле. Они раздражают. Своей наглостью, своими амбициями, своим постоянным стремлением быть лучше, чем они есть на самом деле. На переходе, стоя между толпой, ожидая зеленого света, Чону вдруг начал подмечать чужие вредные привычки. Словно нарочно обострились все чувства и захотелось всех осудить, вынести свой вердикт каждому прохожему. Этот кашляет слишком громко, этот слишком навязчиво смотрит в телефон, эта слишком улыбается, этот слишком самоуверенно шагает. И тут же в голове возникло два вопроса, словно два чертенка, подстрекающие его к хулиганству: кто он такой, чтобы это делать? Кто дал ему право судить других людей? И тут же, следом второй вопрос, ехидный и дерзкий: а кто ему запретит? Кто может ему помешать просто стоять и мысленно выносить свои оценки? Человек волен делать то, что хочет. Чону, например, сейчас хочет быть неприятным. Просто позволить себе быть вредным, раздражительным, критичным. Настроение у него сегодня такое. Подразниться, поворчать, поворчать про себя. "Ты не виновен, пока не оглашаешь свои мысли вслух". Вот, философия жизни. Или, скорее, его личное оправдание. И Юн свято придерживается ее. Пока он держит свои злобные мысли при себе, он не делает ничего плохого. Он просто… наблюдает. Сейчас он стоит, тихо топает ногой под такт любимой песни, которая гремит в наушниках, замечая, кажется, каждое движение прохожих. Каждый вздох, каждый взгляд, каждый жест. И в каждой мелочи он находит повод для раздражения, для критики, для презрительной усмешки. Впрочем, уже было всё равно. Какая разница, кто прав, кто виноват, кто раздражает, а кто вызывает симпатию? Все эти мысли – пустой звук. Перейдя дорогу и наконец оказавшись в прохладной атмосфере метро, Чону стоял на платформе, пялясь на грязную, исписанную граффити стенку, словно там была спрятана какая-то истина. Слева от него громко пребывала компания подростков. Они слушали музыку на телефоне, разговаривали, смеялись и явно веселились, не заботясь ни о чем на свете. Проживали лучшие времена, что уж греха таить. Эти беззаботные годы, когда будущее кажется бесконечным и полным возможностей. Нет, Чону не завидовал им. Он уже прошел этот этап, еще там, в Пусане, вдали от этой суеты. И даже, если честно, немного скучает по тем временам. Сейчас же, в его двадцать семь, нужно задумываться о чем-то серьезном. О карьере, о семье, о будущем. Разве нет? Чону невольно повернул голову вправо, где людей было уже больше. Рядом с ним расположилась семейная пара. Молодая женщина, с отчаянным видом пытающаяся починить сломавшуюся коляску, и мужчина, держащий на руках маленького ребенка, который хныкал и тянулся к матери. Ну… может, о не настолько серьезном. Может, еще рано для таких глобальных перемен? Хочется остаться где-то посередине. Между беззаботной юностью и взрослой ответственностью. Может, это просто боязнь ответственности? Страх перед тем, что он не справится, что он не готов к такому повороту событий? А может, просто еще рано? Он еще не нагулялся, не нашел себя, не добился того, чего хотел. Ни стабильной работы, ни стабильных отношений, да он сам толком не знает, чего хочет. Что он может предложить этому миру? Нет, нет. Ему нужно сначала научиться крепко стоять на ногах. Кого ты сможешь научить ходить, если сам спотыкаешься каждый раз? А вот и поезд подъехал. С лязгом и скрежетом он остановился у платформы, распахивая двери в свой душный, переполненный вагон. И снова можно отмести все подобные мысли в долгие ящики. Запихнуть их поглубже в подсознание, чтобы они не мешали ему жить, чтобы не напоминали ему о его собственной несостоятельности. Сейчас главное – найти свободное место и доехать до своей станции. А обо всем остальном он подумает потом. Когда-нибудь потом. Если вообще вспомнит. Метро – это, конечно, мрак. Особенно в Сеуле. Особенно вечером, когда все предвкушают завтрашние выходные и ломятся домой после работы, учебы или свиданий. Но Юн не глупый. Он ведь не в первый раз ездит на метро. Он знает, как выжить в этом адском пекле. В последних вагонах всегда меньше людей. Не все готовы переться через всю платформу к самому концу, чтобы занять свободное место. А Чону – только в радость. Там, где мало людей, там и хорошо. Там можно хоть немного расслабиться, не чувствовать себя селедкой в бочке. Он тяжело вздохнул, запрыгивая в вагон, как будто взбирался на вершину Эвереста. Огляделся. Людей от силы семь, ну и маленькая собачка на руках у молодой девушки. Уже неплохо. Парень рухнул на сиденье рядом с пожилой женщиной, облокачиваясь на мягкую спинку. Сразу стало немного легче. И, возможно, он бы даже задремал хотя бы на минут двадцать, позволил бы себе немного отдохнуть от этого бешеного дня, но, видимо, сегодня все настроено против его комфорта. Юн почувствовал, как кто-то настойчиво тыкает его в плечо. С раздражением открыл глаза, медленно поднял голову, снимая один наушник, и повернул голову в сторону. Бабуля, что сидела рядом, широко улыбалась, и начала совать ему прямо в грудь какую-то газету. — Что там написано? — проскрипела она своим старческим голосом. — Я уж совсем плохо вижу. Старость – не радость. Чону едва сдержал смешок, замечая ее агрессивно-заботливый взгляд. Расправил газету, чуть щурясь, пытаясь рассмотреть мелкий шрифт. На фотографии, на полстраницы, – интересная картина: три замурованных тела, силуэты полицейских, залитых красным светом, и явные следы крови. Мерзко. Но, почему-то, жутко интересно. Чону даже выпрямил спину. Прежде Чону с отвращением перелистывал подобные "подводные" новости в ленте социальных сетей, отмахивался от них, как от назойливых мух. Но сейчас, почему-то, ему даже захотелось почитать об этом. Что-то в этой мрачной картине его зацепило. — Убили кого-то чтоль? — бормотала старушка, нетерпеливо глядя на него. — Ага, — коротко ответил Чону, вчитываясь в заголовок. И вдруг почувствовал, как в нем просыпается какой-то странный интерес. Интерес к чужой трагедии, к чужой смерти. Чону даже снял второй наушник, чтобы лучше сосредоточиться на тексте. "Жуткая находка потрясла тихий район Сеула. В заброшенном складском помещении обнаружены тела трех человек, замурованных в стенах. Полиция ведет расследование, пытаясь установить мотивы преступления и выйти на след загадочного убийцы". Он усмехнулся. Журналисты в последнее время ну очень любят приукрашивать, нагнетать атмосферу, лишь бы зацепить читателя, лишь бы заставили купить газету. Но даже если отбросить всю эту шелуху, суть остается жуткой. Глаза опустились ниже, выхватывая детали. Трое молодых людей, все – работники ночного клуба в Каннаме. Пропали без вести неделю назад. Семьи забили тревогу, полиция начала поиски, но все было тщетно. А сегодня… Сегодня их нашли. Замурованными в стенах старого склада. "Стены исписаны странными символами, а тела располагались в неестественных позах", — прочитал он, и вдруг выгнул бровь. Сектанты, что ли? — И чего пишут? Поймали кого? — не унималась старушка, теребя рукав его рубашки. Ей явно не терпелось узнать все подробности. — Нет. Пока нет. Но довольно грубо, — пробормотал Чону, задумчиво нахмурившись. — Замуровать трупы в стены… интересный почерк у убийцы. Оригинальный. — он почти шепотом размышлял вслух, передавая газету старушке. Та вздохнула и разочарованно развела руками. — Ну и что это за такое! Бесчеловечные животные, таких сажать надо, на пожизненное! — продолжала возмущаться она, качая головой. Ей, видимо, трудно было понять такую жестокость. Юн издал смешок, вновь надевая наушник в ухо и параллельно бросая взгляд на газету. Запомнит заголовок. Потом почитает об этом подробнее в интернете. Профессиональное любопытство. Ничего больше. Он же писатель, в конце концов. — Молодой человек, а вы чем занимаетесь? — внезапно спросила старушка, прерывая его размышления. Вопрос застал его врасплох. Он не ожидал, что она продолжит разговор. — Пишу, — неохотно ответил Чону, отворачиваясь к окну, чтобы избежать ее взгляда. — Пишете? Что же? Журналюга? Или книжки? — продолжала допытываться старушка, словно пытаясь разговорить его, узнать о нем побольше. — Последнее, — коротко ответил он, не желая продолжать разговор. — И о чем же ваши книги? О любви? О приключениях? — не унималась она. О, лучше ей не знать, о чем он пишет на самом деле. О мрачных сторонах человеческой души, о насилии, о страхе. О том, что скрывается под маской благопристойности. Чону поджал губы, томно выдыхая. — О жизни, — уклончиво ответил он, глядя в окно на проплывающие мимо огни, стараясь уйти от прямого ответа. И надеясь, что старушка наконец оставит его в покое. Но сам Чону окончательно потерял интерес к этому странному разговору с назойливой старушкой, вдруг замечая знакомое лицо. Черт, только этого не хватало. В конце вагона, возле девушки с собачкой, сидел один из близнецов. Тот самый, из общежития. И по этой привычке – постоянно прикрывать рот рукой – он сразу понял, какой из них. Более… чокнутый. Тот пристально смотрел на собаку, но лишь иногда поглядывал в сторону Чону. И то, исподлобья, словно боялся быть замеченным. Но, заметив, что парень смотрит в ответ, резко вскочил с места. Словно его током ударило. Он неуклюже покрутился на месте, пытаясь привлечь к себе внимание, и, к его счастью, поезд остановился на следующей станции. Двери распахнулись, и он, не раздумывая, выбежал из вагона. Чону, не раздумывая, вскочил с места, уже собираясь побежать за ним. Что-то ему подсказывало, что нужно во что бы то ни стало догнать этого странного типа. Но в этот момент его схватила за руку старушка. Он резко повернул голову, замечая ее обеспокоенный взгляд. — Будь осторожен! — проскрипела она, крепко сжимая его руку. Да, господи. Это какое-то проклятие, что ли? Или дар? Почему все пожилые люди такие подозрительные и делают вид, что знают больше других? Осторожен где? С кем? Или это такой подарок от пожилых людей, когда ты им помогаешь с чем-то? Как благословение, чтобы потусторонние силы тебя не тронули? Чону раздраженно кивнул, натянуто улыбаясь. Он вырвал свою руку и выпрыгнул на платформу, слыша, как за ним захлопнулись дверцы поезда. Он посмотрел в ту сторону, куда побежал близнец. Станция не его. И что теперь? Придется возвращаться обратно? Ладно, переживет. Больше его сейчас напрягало навязчивое присутствие этого близнеца. Это ведь не в первый раз, когда он замечает за собой слежку. Он уже несколько раз ловил его краем глаза, чувствовал этот взгляд, прожигающий спину. Раздражало до чертиков. Чону выбежал на улицу, наконец покидая душное, подземное царство метро, и жадно вдохнул свежий воздух. Да, отлично. Теперь ему осталось только найти этого придурка в самом центре Сеула и спокойно, по-хорошему спросить, зачем он за ним следит. Плевое дело. Как иголку в стоге сена найти. Вокруг вновь разыгрались огни, загремела музыка, забурлила толпа. Словно в Сеуле каждый вечер – это грандиозный праздник, буйство красок, звуков и эмоций. Действительно, не соскучишься. Юн огляделся, пытаясь высмотреть сталкера среди этой пестрой толпы, и заметил, как через площадь к магазинчикам бежит он. Бежит странно. Прыгает, оглядывается по сторонам, машет руками, словно отгоняет от себя стаю назойливых мух. Точно идиот. Чону прибавил шагу, пытаясь догнать этого сумасшедшего. И словно специально, чтобы усложнить задачу, на и без того заполненную людьми площадь вылилась шумная толпа прямо из дверей какого-то бара. Это были взрослые люди, где-то за тридцать каждому, а то и больше. Отдыхали, расслаблялись, выплескивали накопившуюся за неделю усталость. Они переманили на себя все внимание, отчего Чону окончательно потерялся в этой толпе, проталкиваясь вперед и мысленно извиняясь перед каждым, кого нечаянно задел. Выпрыгнув из этого людского потока, как рыба из воды, парень судорожно оглядывался по сторонам. Но близнец словно испарился. Мысленно выругавшись, проклиная эту проклятую толпу отдыхающих, Чону цокнул языком. Его руки с громким хлопком ударили по собственным бедрам, выражая отчаяние и смирение. Как-то все не так. Ну слишком все плохо. Может, сегодня какой-то особенный день? Не такой, как все остальные? Или просто он сам сегодня не в духе? От этих мыслей становилось еще грустнее. Хотелось просто забиться в угол и никого не видеть. Юн покрутился на месте, уже готовясь пешком идти до общежития, чтобы не тратить деньги на метро. Хоть какая-то экономия. Как вдруг заметил перед собой книжный магазин. От него исходило какое-то теплое, золотистое свечение, все благодаря искусному интерьеру внутри. Стеклянные дверцы, словно зазывающие в другой мир, отражали полки, уставленные книгами, так и манили внутрь. Чону осмотрелся по сторонам, проходясь взглядом по чужим лицам. Близнеца нигде не видно. Он и не отыщет его уже. Ладно, разберется с ним в общежитии, наконец, поговорит "по душам". Или врежет. Еще не решил. А сейчас… Сейчас он просто зайдет в этот книжный магазин, побродит между полками. Может, это хоть немного поднимет ему настроение. Может, он даже купит себе какую-нибудь книгу. Что-нибудь интересное, что-нибудь захватывающее. Обычно путь к сердцу человека – это долгий и индивидуальный путь, полный препятствий и неожиданных поворотов. Кто-то без ума от цветов, кто-то от шоколада, а кто-то и вовсе от спонтанных поездок в экзотические страны. Найдутся и любители музыки, животных, да чего угодно. У каждого свой ключ к счастью. Чону же выбрал, как кажется со стороны, самый банальный путь к своему сердцу. Это литература. Любая. От классической прозы до бульварных романов. Он не брезгует читать все возможные жанры. Это даже интересный опыт. Каждая книга – это как новое путешествие, возможность прожить чужую жизнь, увидеть мир другими глазами. Книжный магазин был не заполнен толпой, как и ожидалось. Приятное ощущение. Только несколько посетителей, двое приветливых кассиров, тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом страниц и приятная, ненавязчивая музыка. И как такое может не поднять настроение? Сразу становится спокойно и умиротворенно. Чону медленно обходил полки с разными книгами, оглядывая вверху таблички с разделами. Руки сжаты в замок за спиной, а в ушах продолжает играть музыка. Он проходит мимо религиозных текстов, исторических романов, психологических триллеров. Хотелось чего-то нового, чего-то необычного, чего-то такого, более сложного. Парень быстро обогнул детские полки, оказавшись возле раздела философии. Он проводит пальцами по корешкам толстенных книг, пробегая глазами по названиям и именам авторов. Он редко почитывает что-то философское. Обычно ему хватает художественной литературы, чтобы отвлечься от проблем. Но сегодня почему-то захотелось чего-то более серьезного. Да и давно пора было. Было у него на примете несколько книг, которые давно хотел прочитать. Может, сегодня самое время? Его взгляд заметался по пыльным полкам, пока не зацепился за что-то, выбивающееся из общего ряда. Книга, брошенная вглубь стеллажа, словно её пытались спрятать или, наоборот, специально выделили из общей массы. Особенная, что ли? Чону невольно сделал шаг влево, прищуриваясь, словно пытаясь разглядеть что-то важное. Он заметил печать, тускло поблескивающую в полумраке. Стоит ли её трогать? Может, это просто старая, никому не нужная вещь? Нет, что-то в ней определённо было. Он наклонился чуть ниже, и внезапно в груди вспыхнуло узнавание. "Комментарии к Чжу Си", работа Ли Хвана. Боже, да это же… Как это сейчас выражаются? Символ интеллектуальной элиты, сливки общества философов! Эксклюзив, если говорить попроще. Редкость несусветная. И что она тут делает? Кто вообще додумался забросить такую книгу в эту пыльную глушь? Признаться, для понимания подобной литературы нужен склад ума гения, чтобы постичь всю глубину мысли и морали, которые заложил автор. Ритуалы, философия, история – тут все сплелось в тугой узел. Неужели он сможет ее осилить? Чону прикусил губу. А почему бы и нет? В его натуре было какое-то болезненное пристрастие к подобным вещам. Редкий литературный экземпляр – это уже своего рода искусство, почти фетиш. Да и мысль о том, что он сможет прикоснуться к мудрости веков, понять замысел автора, наполняла его восторгом. Неужели он сможет вникнуть в суть? Но его размышления прервал тихий голос. Словно вынырнув из ниоткуда, рядом появилась девушка. Кассир. Она мягко улыбалась. — Добрый день. Заинтересовались, значит? Парень дернулся, словно его застали за чем-то неприличным. Инстинктивно отступив на шаг, он выпрямился, словно солдат перед генералом, руки почему-то прилипли к бедрам. Выглядит как идиот. Надо было просто проигнорировать её. — Здравствуйте, — выпалил он, стараясь придать голосу непринужденность. — Да так… смотрю. Любопытствую. Продается? — он бросил беглый взгляд на книгу, словно невзначай. Девушка склонила голову набок, словно оценивая его, потом перевела взгляд на книгу. И замолчала. Господи, ну что за пытка? И как расшифровать это молчание? Что она о нём думает? Может, решила, что он какой-то книжный маньяк, помешанный на старье? Или просто хочет поиздеваться? Да ну, бред какой-то. Он просто загоняется. — Продается, — наконец произнесла она, и в её голосе прозвучало что-то… выжидательное? — Это последний экземпляр во всем Сеуле. Хотите приобрести? "Последний экземпляр во всем Сеуле…" Ага, вот оно что. Явно намекает на то, что цена будет космической. Чону задумчиво почесал щеку, прикладывая пальцы к губам. — Сколько стоит? — Приблизительно семьдесят три миллиона вон. Если будете покупать вместе со свитком, что прилагается, то еще три миллиона поверх. Семьдесят три миллиона... Он вновь сглотнул, ощущая, как слюна обжигает горло. Сумма не просто внушительная, а астрономическая. Чону, конечно, понимал, что за такие раритеты всегда просят немалые деньги, но все равно, эта цифра прозвучала как приговор его скромным сбережениям. Черт возьми, семьдесят шесть, если брать и свиток! Может... может, сегодня действительно не судьба погружаться в философские размышления? Быть философом в наше время, оказывается, не только утомительно, но и чертовски дорого. К огромному счастью, а может, и к сожалению, Чону кое-как был обучен финансовой грамоте. Нищета студенческих лет, как ни странно, научила его ценить каждый вон и не бросаться деньгами направо и налево. Сейчас он, конечно, зарабатывал побольше, но привычка экономить въелась в кровь. Стоит ли тратить такие деньги на книгу? Может, лучше вложить их во что-нибудь более прибыльное? Или просто отложить на черный день? — Будете брать? Он молчал, прожигая взглядом эту книгу. Что-то в ней было такое, что манило, притягивало, не отпускало. Это работало как-то само, словно закон подлости. Что-то, что не хотело попадать в его руки, автоматически становилось до жути интересным, желанным. Почему так? Может, это просто упрямство? Или желание доказать себе, что он может себе это позволить? Или... он действительно просто хочет эту книгу? — Можно будет записать её на ваше имя. Она будет хранится под залог. Если объявится покупатель и заинтересуется, то мы свяжемся с вами и тогда… поторгуетесь. Если и тогда вы не приобретете данный экземпляр, то мы сможем продать его второму желающему. Заманчиво, очень заманчиво. Получается, он сможет зарезервировать книгу, не платя сразу всю сумму? Может, за пару дней он разбогатеет? Найдет клад, выиграет в лотерею, получит наследство от дальнего родственника? Да и Юн особо не переживал из-за его увлечения книгами. Очевидно, в Сеуле не так уж много желающих приобрести такой раритет. Только если какие-нибудь богатые коллекционеры... о, он очень надеется, что они не узнают об этом книжном. Хотя, с другой стороны, чем больше покупателей, тем выше шанс выгодно перепродать книгу, если он все же решит ее не покупать. Это все очень сложно. Все же терять возможность приобрести такую книгу было бы очень глупо. По мнению Чону, разумеется. И кто знает, когда ему еще представится такой шанс? А что, если потом он будет жалеть об упущенной возможности? Нет уж, лучше рискнуть. Десять долларов – небольшая плата за душевное спокойствие. Поэтому он решился на залог. Конечно, пришлось расстаться с этими десятью долларами, но это мелочи, пустяки. Главное, что теперь он может спокойно спать, зная, что эту редкую книгу без его ведома никто не продаст. Удобно, черт возьми, очень удобно. И как он раньше не знал о такой возможности? Оставшийся путь до общежития уже не казался таким интересным. Эйфория от предвкушения обладания редкой книгой постепенно угасла, уступая место нарастающей усталости и сосущему чувству голода. Живот предательски урчал, напоминая, что с последнего приема пищи прошла уже целая вечность. Может, стоило зайти в какую-нибудь забегаловку по пути? Но нет, сейчас важнее добраться до кровати и хорошенько выспаться. Когда впереди, наконец, показалось здание общежития, Чону невольно сморщился. Нет, само здание даже ничего, вполне себе интересное, даже с какой-то своей мрачной харизмой. Белые кирпичные стены, обветшалая лепнина, кривые окна – все это придавало ему особый, слегка зловещий вид. Но вот что творится внутри... вот это уже совсем другая история. Внутри царит атмосфера хаоса, безнадеги. Не слишком приятное соседство, прямо скажем. Но что поделать? И он готов мириться с этими неудобствами, по крайней мере, пока не найдет что-то лучше. А может, стоит потерпеть, подкопить деньжат и все-таки снять себе нормальную квартиру? Хотя, с другой стороны, где он возьмет деньги на квартиру, если только что отдал десять долларов за залог на книгу? Замкнутый круг какой-то. Даже слова Джиын о том, что, может быть, съездить на пару дней в Пусан, уже не кажутся такими бредовыми. Еще бы часа четыре назад он бы ни за что не согласился на эту авантюру. Но сейчас… сейчас эта идея кажется чуть ли не гениальной. Будто бы даже логичной. Со стажировки, скорее всего, его уже мысленно поперли. Он чувствует это каждой клеточкой своего тела. Джэхо явно уже жаждет наступления завтрашнего дня, чтобы позвонить и по телефону послать Чону куда подальше, высказать все, что он о нем думает. Что тогда? Если только издательство? Но Юн может обсуждать его выложенные отрывки на платформе и по интернету, без необходимости личных встреч. Тогда… ничего? Абсолютно ничего? Он никому не нужен, нигде не ждут? Чону с усилием отворил скрипучую железную дверь общежития, чуть морщась от запаха затхлости и перегара, и шагнул в уже привычный коридор. Ну вот, начинается. Каждый раз одно и то же. Как будто он попадает в другой мир, в какое-то мрачное зазеркалье. Парень зашагал по коридору, стараясь не смотреть по сторонам, как вдруг чья-то цепкая рука перехватывает его за рукав. Чону уже выучил этот хват, эту наглую манеру хватать без спроса. Это была госпожа Ом, неизменная обитательница этого зловонного места. — Вернулся, красавчик. А мы тут уже заскучали без тебя. Выпьешь? — в ее сморщенной руке, светился пластиковый стаканчик с мутной жидкостью. — Для сна. Парень издал нервный смешок, мгновенно отодвигая от себя этот злосчастный стаканчик. Только этого ему не хватало! От ее "снотворного" потом еще неделю отходить. Он даже позволил себе посмеяться, чтобы скрыть свою неловкость. — О нет, благодарю. — произнес он, улыбаясь. — Последний раз, когда я доверился вашему "снотворному", я потом еще пару дней мучился. Воздержусь. Лучше уж считать овец до утра, полезнее для психики. Та хмыкнула, пожав плечами, словно и не ожидала другого ответа, и неспешно вернулась в свою комнату, ставя стаканчик на шатающийся столик и начиная с каким-то зловещим усердием мешать содержимое в другой кружке. Чону, стараясь не привлекать к себе внимания, приблизился к порогу комнаты госпожи Ом и, прислонившись к дверному косяку, скрестил руки на груди, наблюдая за ее манипуляциями. Все же какая-то польза от этого места есть, хоть небольшая, но есть. Чону начал прокачивать свою наблюдательность. Здесь, в этом хаосе, любое развлечение в радость. Парень еще давно подметил, что у каждого жильца в этом общежитии есть своя кружка, кроме самого Чону, конечно. Он все же брезгует оставлять свою посуду на виду у всех на общей кухне. Мало ли кто чем болеет? Ну его… Например, у госпожи Ом кружка длинная, вытянутая, в каких-то аляповатых цветах с преобладающим оранжевым окрасом. Под стать ее вульгарной натуре. У очкастого извращенца, вечно пялящегося на него исподтишка, кружка стеклянная, отдающая темным, зловещим блеском, невысокая. Подлый тип. У близнецов – стаканчики пластиковые, впрочем, как и вся их жизнь, дешевая и одноразовая. У Ки Хёка миниатюрная, идеально белая кружка, словно он специально ее набелил, чтобы не выделялась. А вот у дантиста кружка была керамическая. Довольно странно, по мнению Чону, она совершенно не описывала его владельца. Хотя, на вид она была довольно приятной, темно-синяя с белыми точками, напоминающими звездное небо. Но тот факт, что она керамическая, уже должен был насторожить любого здравомыслящего человека. Керамика – для особой группы людей. Для тех, кто умеет бережно обращаться с вещами. Кто умеет пользоваться посудой и ценит ее. Отчего брать грех на душу не хочется, вдруг разобьешь. Наверное, так и с этим дантистом? На вид он кажется приличным, но кто знает, что у него на уме? Парень невольно усмехнулся. Интересное занятие, однако, сравнивать своих соседей с их кружками. Может, стоит написать об этом рассказ? Или даже целую книгу? "Кружки и их владельцы" – звучит неплохо. Может быть, когда-нибудь. Чону вернулся мыслями на землю, оторвавшись от своих забавных размышлений. Кстати, именно эта керамическая кружка и была сейчас в руках госпожи Ом. Что-то она усердно, с каким-то зловещим усердием, намешивала дантисту. Чону вдруг поежился. Да, кажется, тут уже все привыкли к странному пристрастию госпожи Ом к изготовлению загадочных напитков. Кто знает, что у нее на уме? Но… что-то все равно странное витало в воздухе. Какая-то наэлектризованность, словно перед грозой. Что-то здесь не так. — А вы что ему намешиваете? — вырвалось у него, прежде чем он успел себя остановить. Зачем спросил? Какое ему дело? Он так и продолжал стоять в своей излюбленной позе, прислонившись к дверному косяку. Та махнула рукой, отмахиваясь от его вопроса, и одарила его какой-то странной, даже зловещей улыбкой. — Да так, его любимый напиток. Звучало… не очень заботливо, скорее наоборот, как угроза. Впрочем, это не его дело. Вмешиваться в чужие взаимоотношения уж точно не входило в его планы. У него и своих проблем хватает. Хотя предчувствие, что явно она замышляет что-то не очень добродетельное, настойчиво зудело где-то внутри. Но ладно. Чону медленно отлип от дверного проема и направился к своей комнате, машинально доставая из кармана связку ключей. Хотелось поскорее оказаться в своем тихом, пусть и убогом, убежище, подальше от этих странных людей и их загадочных делишек. Но вдруг он замер, как вкопанный. Что-то не так. Что-то изменилось. Дверь в его комнату была открыта нараспашку. Сердце бешено заколотилось в груди. Парень, забыв обо всем на свете, резко подошел к двери, вцепившись руками в дверные косяки, словно боясь упасть, и заглянул в комнату. Все на месте, вроде бы ничего не пропало. Ноутбук, как и всегда, был на столе, включенный. Значит, кто-то здесь был. Опять… Он глубоко вздохнул, закрывая глаза, пытаясь успокоиться. Неужели они все настолько безмозглые? Почему они считают себя вправе так бесцеремонно вламываться в чужие комнаты? Почему они решили, что имеют на это право? Кто им дал такое право? Чону, сдерживая гнев, медленно повернулся. Господи, а ведь ему казалось, что самое страшное за сегодня он уже пережил. Но, оказывается, нет, всегда найдется что-то еще, что может выбить его из колеи. Неужели это никогда не закончится? Чону, сгорая от ярости, нарочито громко пошел к комнате близнецов, с силой распахивая их дверь. И так он прошелся по всему коридору, открывая каждую дверь одну за другой, не церемонясь и не заботясь о чужом личном пространстве. Только открыв последнюю дверь – комнату Ки Хёка, – он, тяжело дыша, вернулся к своей, распахнутой настежь. Лениво, с каким-то тягостным ощущением, но все, кто находился в общежитии, видимо, вышли в коридор, привлеченные шумом. Чону, скрестив руки на груди, оглядел собравшихся. Не хватает только двух лиц – Сон Уна и Мунчжо. Да и плевать. Главное, что основаная масса идиотов здесь. — Вы… вы что, правда, все тут на голову больные? Просто конченные. Просто-напросто не можете запомнить, что вход в мою комнату воспрещен? — выпалил он, почти срываясь на истерику, оглядывая каждого собравшегося. — Может, вам лечиться надо? Причем всем. Принудительно. Глаза его бешено бегали по лицам каждого, выискивая хоть какой-то признак раскаяния или вины. Но в ответ он видел лишь пустые, безразличные взгляды. Будто разговаривает с манекенами, с бездушными куклами. Неужели они действительно настолько бесчувственные? Неужели им все равно? Чону закрыл глаза, массируя пальцами переносицу, пытаясь взять себя в руки. Его злость постепенно сменялась отчаянием. Господи, мне бы сил… или хотя бы пистолет. Их безэмоциональность убивала. Будто сам с собой разговаривает, честное слово. Только один из близнецов успевал тихо хихикать после каждого его слова, словно это какая-то забавная комедия. — Да пошли вы, — плюнул он, не выдержав этого фарса, и, развернувшись на пятках, с силой захлопнул за собой дверь своей комнаты. Все равно ничего не добьешься. Только нервы себе испортишь. Ну уж нет, это уже слишком. Он не собирается это так оставлять. Но и высказывать все, что у него на душе, Чону больше не видит смысла. Зачем метать бисер перед свиньями? Они чокнутые, все до единого. Что доказывать таким людям? Ничего. Чону не останется здесь ни минуты больше. Это вообще люди? Или он попал в какой-то сумасшедший дом, и все вокруг – пациенты с запущенными формами психических расстройств? Может, это правда какие-то псих-больные? Взгляд юноши нервно бегал по комнате, словно ища выход, и, наконец, остановился на его старом, потрепанном чемодане, стоящем в углу. Ничего, все еще можно исправить. Он не потерян. Сейчас он быстро соберется, поедет куда-нибудь переночует, в какой-нибудь дешевый мотель, а утром первым же автобусом – в Пусан. К черту эту стажировку, к черту этот Сеул, к черту все эти проблемы. Ничего, пару дней с семьей и больным братом – это намного лучше и спокойнее, чем торчать здесь, в этом гадюшнике. Руки, скованные внезапным напряжением, хватают неподъемный чемодан и с глухим стуком валят его на кровать. Молния послушно расстегивается, открывая хаотичное нутро. Хорошо, черт возьми, что он не стал его разбирать! Просто доставал вещи по мере необходимости. Удобно… Словно предчувствовал, что придется сматываться в спешке. Сорвав со стены пару рубашек и футболок, комкая их и бросая в чемодан, он поворачивается к ноутбуку. Этот адский тачпад! Почему нельзя было сразу купить мышку? Теперь мучайся, тыкая пальцем в эту проклятую панель, закрывая одну за другой вкладки. Обычно же он всегда закрывал их сразу, разве нет? Всегда был педантом в таких вещах. А сейчас… — Ну и куда это ты собрался, а, милый? Голос. Мягкий, почти ласковый. От этой показной нежности по спине пробегает ледяной холодок. Это как если бы змея заговорила с тобой, прежде чем ужалить. Чону вздрагивает, словно от удара током. Резкий рывок, и он поворачивается лицом к источнику звука. Дверь снова распахнута настежь. И в дверном проеме, словно хозяин положения, стоит Мунчжо. Заслоняет собой и без того узкий выход. На губах играет… улыбка? Искренняя? Да, ему, похоже, действительно забавно. Какая ирония. Так значит, он все это время был здесь? В общежитии? И даже не потрудился выйти? Ему настолько плевать на происходящее, что он просто развлекается, наблюдая за всем этим цирком? Или… или он какой-то особенный? Не такой, как остальные? Еще более больной, чем вся эта компания отморозков? Чону закатил глаза, стараясь сдержать волну раздражения, захлестывающую его с головой. Этот тип что, специально издевается? Или просто не понимает намеков? Сил спорить и препираться уже не было. Глубокий вдох, выдох. Нужно взять себя в руки. Он берет ноутбук, бережно закрывает его, словно защищая от невидимой опасности, и укладывает в чемодан. На этот раз – с нарочитой аккуратностью. — Сначала в отель. Подальше от этого… места, — огрызается он. — А потом – в Пусан. Тебе весь маршрут расписать, или сам догадаешься? — добавил он с сарказмом, надеясь, что тот наконец-то отстанет. — Я спрашиваю, куда ты собрался? Он перебил его, оборвав на полуслове, словно не услышав его ответ. Его голос внезапно стал низким, бархатным, обволакивающим. Улыбка мгновенно исчезла с его лица, обнажив хищный оскал. Видимо, ответ его не удовлетворил. Ну и что с того? Это уже его личные проблемы. Чону вновь выпрямился, поворачивая голову влево, чтобы лучше видеть своего собеседника. И что ему нужно? Почему он стоит над душой, словно коршун? Или заняться нечем, кроме как портить ему жизнь? Что он от него хочет? — Пусан? — мужчина вдруг оторвал плечо от дверного косяка и выпрямился во весь свой внушительный рост, загораживая собой весь дверной проем. — Ты в Пусан хочешь? — повторил он. Этот дантист недоволен? Это еще мягко сказано. Скорее, раздражен. Чону же чувствует себя участником какого-то абсурдного театра, где правила меняются на ходу, а декорации грозят обрушиться в любую секунду. Наверное, было бы проще, если бы Мунчжо, как и все остальные обитатели этого жуткого места, просто проигнорировал его порыв к бегству. Но нет. Стоит в дверном проеме и прожигает взглядом. Чего ждет? Какого ответа? Неужели Пусан – это действительно какой-то… болезненный триггер для этого человека? Воспоминание, которое лучше не будить? Может, там кроется какая-то мрачная тайна из его прошлого, которую он тщательно скрывает? Или все гораздо проще? Быть может, он просто не хочет, чтобы Чону уезжал? Но зачем? Почему он вообще должен его волновать? Они едва знакомы. Чону чувствует, как в груди нарастает давящее ощущение паники. Нужно срочно что-то сказать. Что-то такое, что позволит выиграть время, разрядить обстановку, отвлечь внимание. Но слова словно застряли в горле, образовав комок, который никак не проглотить. Молчание тянется мучительно долго, давя на психику. Он беспомощно смотрит в эти темные, нечитаемые глаза. Не выдержав этого пристального, изучающего взгляда, Чону резко отворачивается. Слишком тяжело, словно на него давит груз всего мира. Он накрывает чемодан. — Не Сеул, конечно… — выдает он, стараясь придать голосу непринужденность. — Но я как-нибудь вновь привыкну к родному городу. С этими словами он с грохотом спускает чемодан на пол. Чемодан падает грузно, как будто в нем не вещи, а надежды на нормальную жизнь. В коридоре было тихо, но эта тишина была внезапно разорвана резкими шагами. Словно предчувствуя неладное, Чону напрягся. И точно, в дверном проеме показалась голова Сон Уна, едва не столкнувшись со спиной Мунчжо. Извинения, пробормотанные под нос, прозвучали как запоздалое предупреждение. Сон Ун вошел в комнату, окидывая взглядом странную картину: чемодан, словно свидетель спешных сборов, нервно переминающийся с ноги на ногу Чону и... Мунчжо. Да уж, сюрреалистическое полотно, достойное кисти самого мрачного гения. — Чону, ты... куда? Уезжаешь куда-то? Да ну… — в голосе Сон Уна звучало недоумение, смешанное с тревогой. Чону, нервно теребя пальцы, почувствовал, как к горлу подступает ком. Вот же черт, как не вовремя! Почему именно сейчас? Почему Сон Ун решил заглянуть именно в этот момент? Мужчина, словно подслушав его мысли, повернул голову к Сон Уну, одарив его улыбкой. — Верно, Чону, куда же ты собрался? Ведь самое интересное только начинается, — промурлыкал он. Чону не мог однозначно сказать, в какой компании чувствовал себя более некомфортно: в обществе Джиын и Джэхо или в окружении Мунчжо и Сон Уна. В каждой из этих групп был свой источник нервного напряжения, заставляющий сердце бешено колотиться в груди. Может, стоило остаться в городе? Блуждая по улицам Сеула, он потратил бы куда меньше нервов. Резким движением Чону развернулся к письменному столу, избегая встречи взглядом с гостями своей комнаты. В глазах Сон Уна он видел тревогу и непонимание, а взгляд Мунчжо был абсолютно нечитаем. Отчего и становилось жутко. Сон Ун, слегка наклонившись, попытался заглянуть в лицо другу, но, не добившись успеха, выпрямился, нахмурив брови. Что-то явно было не так. — Что с ним? — небрежно, словно случайно, толкнув дантиста в плечо, спросил он. В его голосе звучала явная обеспокоенность. Мунчжо, казалось, даже не заметил этого жеста. Его взгляд, прикованный к спине Чону, был полон ожидания. Но Чону продолжал стоять. Уставился на деревянную поверхность стола, пытаясь собраться с мыслями. Чего он ждал? Того, что эти двое просто возьмут и уйдут? Наверное, да. Ему хотелось, чтобы все это закончилось. И вдруг, его плеча коснулась тяжелая рука. От неожиданности он вздрогнул. — Пойдем, поговорим. Тебе нужно проветрить голову, — голос был по-прежнему спокойный, но звучал скорее как приказ, чем как предложение. Юн медленно повернул голову, избегая прямого зрительного контакта, но боковым зрением уловил ладонь, лежащую на его плече. Ощущение… неоднозначное. Ярость, клокотавшая в нем совсем недавно, словно схлынула, оставив после себя лишь выжженную пустыню. Страх? Он ещё витал где-то на периферии сознания. Но поверх всего этого, как тонкая пленка, натягивалось желание… смыть с себя всю эту грязь. Освежиться. И разве у него был выбор? Нет, откровенно говоря, выбора не было. Нужно было идти. И чем быстрее, тем лучше. Он ощутил на себе растерянный взгляд Сон Уна, провожавшего их уходящие спины. Этот взгляд, полный непонимания и какой-то детской обиды, кольнул где-то глубоко внутри. Оставив за собой этого потерянного, словно брошенного приятеля, запертого в душной комнате с его рухнувшими надеждами и чемоданом, лежащим, словно поверженный символ несостоявшейся поездки, Чону последовал за Мунчжо. На лестничной площадке дантист шел первым. Одна рука небрежно покоилась в кармане брюк, другая же… другая подозрительно близко находилась к бедру. Хотя, скорее всего, сам Чону считал это необоснованно подозрительным. Они поднимались молча, лишь прерывистое шмыганье Чону нарушало гнетущую тишину. Замерз ли он? Что странно. В последние дни даже на крыше, продуваемой всеми ветрами, сложно было ощутить холод. Сеул тонул в изнуряющей жаре. Тогда что? Нервы? Или сожаление? Или все вместе? Мунчжо, словно почувствовав его неуверенность, то и дело бросал взгляды через плечо. Проверяет, не сбежал ли? Эти взгляды, хоть и короткие, почему-то успокаивали его. Какая-то извращенная форма заботы? Или просто желание поговорить? Крыша. Она всегда оказывала на него какое-то странное воздействие. Место силы, место умиротворения. Даже после самого ужасного дня, даже в самом отвратительном настроении, здесь, кажется, всегда было хорошо. Ветер ласкал лицо, принося с собой ночной аромат Сеула – причудливую смесь выхлопных газов и цветочных ароматов. Запах жизни. Настоящей, бурлящей, неугомонной. И Юн признавался себе, что будет скучать по этому месту. Скучать по этому глотку свежего воздуха. И только по нему. — Как цветы? Понравились? Нос вдруг перестал быть проблемой. Чону резко отпустил его, разворачиваясь всем корпусом к дантисту. Изогнул бровь в вопросительном жесте, чуть нахмурился, а уголки губ предательски поползли вниз – так обычно Чону выражал сомнение, смешанное с легким презрением. Мунчжо это наверняка уже выучил. Однако, такая реакция, кажется, вызвала у самого мужчины легкое удивление. Неужели он действительно не догадался? Ну, ничего страшного. Ему простительно. — Цветы? — вновь с тем же недоуменным тоном переспросил парень, словно услышал что-то совершенно нелепое. — Какие еще цветы? О чем ты вообще? — Твоей матери, — последовал спокойный ответ. Как обухом по голове. Чону отвернулся. Брови все еще были сдвинуты в гримасе размышления, но злости, как таковой, он не чувствовал. Скорее, пытался сопоставить все факты, сложить их в единую картину, чтобы убедиться в том, что его не пытаются разыграть. Или, что еще хуже, свести с ума. Действительно, вся эта история с цветами была обставлена довольно странно, слишком сложно, чтобы просто списать все на Джиын. Да и тем более, та сама не знала ни о каких цветах, когда он её об этом спрашивал. Врала? Вряд ли. Чону поморщился. Но если не она, то зачем тогда это все Мунчжо? Какая ему с этого выгода? Какая вообще может быть выгода от дарения цветов его матери? — Ты… сумасшедший? — более разумный вопрос Чону придумать не смог, да и, честно говоря, не особо пытался. Сам факт такой новости пугал. Пугал своей нелогичностью, своей абсурдностью. Что этот человек задумал? Что у него в голове? Неужели он действительно считает, что может вот так просто ворваться в его жизнь и начать устраивать все то, что пожелает? Мунчжо повернул голову в его сторону. Смотрел в упор, не моргая, словно гипнотизировал. Но ничего не ответил. Словно ждал, что Чону сам додумает все за него. Что ж, этого он не дождется. Чону тогда уже взял на себя эту ответственность – выводить его на чистую воду, заставлять говорить. — Кто вообще дарит цветы незнакомой женщине? — воскликнул он, не выдержав гнетущего молчания. — Точнее, нет. Не так спросил. Почему ты подарил цветы моей матери? Ты никогда ее не видел. Тебе не кажется, что это слегка попахивает чем-то больным? Но такие яростные претензии, вырывающиеся из уст Чону, вызвали у Мунджо лишь слабую, едва заметную улыбку. Что это – снисхождение? Презрение? Или что-то более сложное, не поддающееся простой расшифровке – проявление человеческих эмоций, которые он так тщательно скрывает под маской отстраненности? Ему действительно забавно наблюдать за этой бурей, бушующей в Чону сейчас? Или, может быть, он видит в этом что-то… искреннее? Удивительно даже как-то… Но он не смеется. Нет, не смеется в открытую. И это, пожалуй, даже хорошо. Это бы, скорее всего, ранило Чону, унизило до предела. Он отвернулся. Резко. Наклонился, упершись руками в холодные, шершавые железные трубы. — Ты ее даже не знаешь! — вдруг выпалил Чону, чувствуя, как гнев медленно, но верно закипает в его груди. — Я тебя знаю, — ответил Мунчжо, словно это было самым логичным объяснением в мире. — Разве этого недостаточно? Чону усмехнулся, криво и злобно. Ну да, конечно. Убийственный аргумент. Просто сразил наповал. Руки, словно повинуясь какому-то древнему инстинкту, излюбленно легли на пояс. Поза готовности к бою, поза защиты. — Ну да, аргумент… — повторил он, делая акцент на последнем слове. — А брата моего больного ты что, вылечишь? Может, еще отцу поможешь? Нашелся тут благодетель. Сеульская мать Тереза. Он действительно возмущался. Всем своим видом, каждой клеткой своего тела. Даже начал жестикулировать, открыто и вызывающе, словно надеясь прогнать этим жестами нависшую над ним угрозу. Брови его бешено метались вверх и вниз, взгляд искрился недобрым огнем. Но почему-то, такой вид парня, растрепанного, злого и беспомощного, лишь усиливал улыбку на губах дантиста. Какая ирония. Чону вдруг замолчал, уловив тихий, почти неслышный смех. А ему было ни капельки не смешно. И, что удивительно, не страшно. Странно, очень странно. Сам факт, что этот человек разузнал о нем столько личной, сокровенной информации, каким-то образом пролетел мимо его сознания, словно не имеющий значения. Его волновало только одно – почему он все это делает? Какая у него цель? Чего он добивается? Может, с ним что-то не так? Может, он перестал правильно реагировать на ситуации? Может, ему пора обратиться к психиатру? По-крайней мере, его это не пугало, но злило. Злило до бешенства. — Ты злишься на меня? — вдруг спросил Мунчжо, и тон его голоса вдруг стал каким-то более серьезным, более глубоким. — Да, — отрезал Чону, не задумываясь. — Разумеется. Разве это не очевидно? Юн поджал руки к себе, обхватывая локти. То трогал их кончиками пальцев, словно пытаясь нащупать уязвимое место, то легонько щипал, будто проверяя, реальность ли происходящего. То гладил, словно пытаясь успокоить внезапно взбушевавшуюся нервную систему. — А… как ты узнал, что именно орхидеи? — выдавил он, с трудом подбирая слова. — Что, еще и мысли читаешь? Не хватало еще, чтобы ты был телепатом. Чону больше не поворачивался, не хотел видеть лица дантиста. Не хотел видеть этого самодовольного выражения, этой надменной ухмылки, этого взгляда. Хотя, сейчас ее и не было. Может, просто привык, отчего и ждет это выражение, ухмылку и взгляд. Он устремил взгляд на ночной Сеул. Так было легче говорить. Так было легче контролировать свои эмоции. Не мог он привыкнуть к этому долгому, пристальному зрительному контакту. Казалось, будто это самая непосильная задача, самое сложное испытание, которое только можно себе представить. — Я не знал, — последовал спокойный, даже немного скучающий ответ. — Угадал? — переспросил Чону, не веря своим ушам. — Скажем и так, — уклончиво ответил он. Это удивило еще больше. Неужели он действительно такой проницательный? Даже слишком проницательный. Это пугало. Чону, не то чтобы намеренно, скорее, совершенно случайно, начал подмечать, как мужчина все время потирает виски. Причем делает это исключительно левой рукой, медленно и плавно. Чтобы что? Чтобы Чону не заметил? Смешно. Да ему, в общем-то, все равно. По крайней мере, было бы все равно, если бы это произошло один раз. Но Мунчжо на протяжении всего разговора не опускает руку от головы. Словно это какая-то навязчивая привычка, какой-то нервный тик. Может, поэтому впервые за все время их странного общения все так… спокойно? Чону не чувствует себя загнанным в угол, не ощущает этого давящего чувства страха и тревоги. Потому что нет этих ухмылок, пронизывающих насквозь пристальных взглядов, этого ощущения, что его препарируют, как лягушку. Просто обычный, ничем не примечательный диалог. Или у него просто болит голова, а Чону тут распыляется на эмоции, строит из себя оскорбленную невинность? Даже как-то неудобно, что ли… Хотя, с другой стороны, он имеет полное право на все эти эмоции. Но все равно неудобно. Неловко. — Слушай… в чьих глазах ты хочешь показаться таким хорошим? — вдруг спросил Чону, пытаясь скрыть смущение за привычной бравадой. — Все эти цветы, помощь в полиции… тебе не хватает того, что весь Сеул считает тебя самым интеллигентным и приятным дантистом. Тебе что еще нужно? Орден Святого Милосердия? Или место в раю без очереди? — Твое мнение, — последовал короткий ответ. И в этом ответе было что-то такое, что заставило Чону замолчать. Его мнение? Неужели ему и правда так интересно его мнение? Неужели он действительно настолько озабочен тем, что о нем думает какой-то незнакомый парень? Или это просто способ удержать его в поле зрения, затянуть в этот странный диалог? — Мое мнение? — переспросил Чону, приподняв бровь в недоумении. — С чего бы тебе оно понадобилось? С какой стати тебя вообще должно волновать, что я о тебе думаю? — Хочу, — просто ответил он. — Или этого тоже недостаточно? Сейчас, украдкой поглядывая на мужчину, видя, как он уже обеими руками массирует виски, Чону вдруг подумал, что было бы неплохо, если бы его голова действительно раскалывалась от боли. Может, тогда он перестал бы говорить эти странные вещи, перестал бы смущать его своими неоднозначными намеками. Потому что кто так отвечает? Кто вообще говорит "хочу" в ответ на такой вопрос? Даже будучи в таком странном, ненормальном состоянии, как сейчас, этот человек умудряется сбить его с толку, заставить почувствовать себя неловко. Это невероятно. Очень странно. Может, Чону бы и придумал какой-нибудь колкий, язвительный ответ, чтобы отбить эту странную атаку откровенности, но все никак не мог выбросить из головы эту навязчивую картину – Мунчжо, массирующий виски. Что с ним? Почему он так озабочен своей головой? Было даже как-то непривычно видеть его таким… уязвимым. Может, действительно болит? Или это просто какой-то ритуал, какое-то странное проявление нервозности? Может, ему просто нравится так делать, чтобы казаться более загадочным и отстраненным? Но что-то в этом жесте делало его таким отстраненным и одновременно дразнящим. Отвечал так, словно не желал общаться, словно ему все это глубоко безразлично. Но почему-то сам смысл слов, которые он произносил, говорил об обратном. Словно он специально запутывал его, играл с ним в какую-то непонятную игру. Очень странно. Нелогично. Чону вообще сошелся во мнении, что этот человек до жути странный. И это еще мягко сказано. Он и раньше его таковым считал, но сейчас это просто какой-то пик ненормальности, какой-то запредельный уровень безумия. Но это не пугало. Как ни странно. Скорее вызывало какое-то смутное чувство непонимания, любопытства. Словно он столкнулся с каким-то редким, экзотическим животным, поведение которого невозможно объяснить с точки зрения здравого смысла. Что им движет тогда вообще? Какая у него цель? Чего он добивается всеми этими странными выходками? Неужели он действительно считает, что все это имеет какой-то смысл? Или он просто развлекается, наблюдая за тем, как Чону пытается разгадать его сложную, запутанную натуру? Однако, показывать свое любопытство Юн ни в коем случае не хотел. Нельзя было давать ему понять, что его странное поведение вызывает хоть какой-то интерес. Спрашивать, интересоваться, выказывать хоть малейшее проявление вовлеченности… Нет, ни за что. Вдруг, этот сумасшедший еще надумает себе что-то, решит, что он подает ему какой-то сигнал, что Чону тоже заинтересован в этой странной игре. Но и просто развернуться и уйти, как ни в чем не бывало, он тоже не мог. Это было бы как-то… неправильно. И это чувство, это противоречие – желание уйти и необходимость остаться – сводило с ума. Разрывало на части. Чону, не выдержав внутреннего напряжения, резко хлопнул руками, ударяя себя по ногам. Громкий хлопок эхом разнесся по крыше, нарушая ночную тишину, и он невольно нахмурился, словно был зол на самого себя за эту несдержанность. Глаза у дантиста все еще закрыты. Веки плотно сомкнуты. Однако, у Чону было странное, отчетливое чувство, что у Мунчжо и нет особого смысла открывать глаза и следить за ним, чтобы убедиться, что парень не ушел. Будто он знал, будто он был абсолютно уверен, что Чону не уйдет просто так. А может, это все его коварный, тщательно продуманный план? Чтобы остановить Чону? Дождаться позднего времени, когда уже будет слишком поздно, когда транспорт перестанет ходить, тогда он его милостиво "отпустит", и у Чону просто не останется другого выбора, кроме как остаться здесь, в этом проклятом общежитии? Вряд ли Мунчжо даже подумал бы о таком. Слишком примитивно, слишком банально. Скорее, это лишь вымыслы его разыгравшегося воображения, порожденные страхом и неуверенностью. Но… а вдруг? Несмотря на то, что эта странная персона парня привлекает исключительно своими нелогичными действиями, своей загадочностью, своим неистребимым желанием разгадать его суть, это не отнимает факта, что Мунчжо – очень умный человек. Интеллектуальный. Рассудительный. Хитроумный. Да и явно не стал бы думать о столь примитивных вариантах. Он мыслит масштабнее, глубже, изощреннее. Юн вдруг поморщился, словно почувствовал привкус чего-то горького во рту. Что за чушь? С чего вдруг он начал расхваливать этого сумасшедшего в своих мыслях? Это уже перебор. Неужели его принципы так легко сломать? Неужели его планку требований настолько легко опустить, если просто у кого-то, видите ли, голова разболелась? Он что, теперь и к таким испытывать жалость будет? Просто умный. Да, он, безусловно, не глуп. Интеллект у него явно выше среднего. Но это не делает его ни привлекательным, ни достойным восхищения. Просто умный. И этим все сказано. Он – странный, ненормальный, пугающий. И этого достаточно. Хотя… Чону хоть и боится себе в этом признаться, хоть и старается гнать от себя эти мысли, но если бы на месте Мунчжо сейчас стоял кто-то другой из его соседей по общежитию – Дык Чон, например, или тот же Нам Бок – вряд ли бы он вообще стоял здесь, на этой крыше, посреди ночи. Скорее всего, он бы уже давно сбежал. Все же что-то его здесь держит. Скорее всего, Мунчжо и правда хотел просто поговорить. Может, искренне, если умеет. Может, откровенно, если найдет слова. Только сам все и запорол своими странными фразами, своими двусмысленными намеками, своим невыносимым молчанием. Чону вновь сжал руки, обнимая сам себя за плечи, словно пытаясь согреться. Такое тягучее, гнетущее молчание, нарушаемое лишь собственным сбивчивым дыханием Чону, продлилось, казалось, целую вечность. Минуты тянулись мучительно долго, словно резиновые, и он уже начал думать, что так будет продолжаться бесконечно, что они так и останутся стоять здесь, на этой проклятой крыше, в тишине и неподвижности, словно два истукана. После чего Мунчжо неожиданно выпрямился. Резко, словно его дернули за ниточку. Выдохнул, шумно и облегченно. Он посмотрел на парня, и взгляд его был каким-то странным, отрешенным. Чону даже не сразу заметил, что дантист подал признаки движения, что он, оказывается, все это время пристально наблюдал за ним. Он все глядел куда-то вниз, на город. Чону даже моргнуть не успел, как ощутил легкие хлопки по плечу. Нежные, почти невесомые, словно прикосновение бабочки. Он выпрямился, вздрогнув от неожиданности, и сразу заметил, как Мунчжо уже направляется к выходу с крыши. Уходит. Просто так. Без объяснений. Без прощаний. Может, это такая своеобразная благодарность за то, что Чону не ушел, не бросил его на произвол судьбы? Просто этот человек не умеет говорить "спасибо", не умеет выражать свои чувства словами? Во всяком случае, Чону уже никуда не собирался уезжать. Слишком поздно. Да и… ой, какая разница? Просто останется здесь на эту ночь, а завтра все решит. Примет какое-нибудь взвешенное решение. А стоять на крыше одному, оказывается, совсем не так приятно. Неуютно. Словно чего-то не хватает.

***

Объяснять Сон Уну, что вообще произошло вчера вечером на крыше, конечно, пришлось. Нельзя же просто взять и исчезнуть посреди ночи, оставив друга в полном неведении. Чону быстро выложил все в душе, пока чистил зубы. Пока Сон Ун, с сонным видом, намыливал голову. Конечно, рассказал так, чтобы тот особо не переживал. Умолчал о паре-тройке самых важных деталей, приукрасил некоторые моменты, сгладил острые углы. Так будет лучше для всех. Незачем волновать и без того впечатлительного приятеля. Завтракать не хотелось. Да и вообще ничего не хотелось. Настроение было хуже некуда. Словно кто-то выпил из него все соки, оставив лишь пустую оболочку. Чону то и дело бил себя по лбу, отгоняя навязчивое желание случайно постучаться в соседнюю дверь и узнать, как он там. Лучше ли ему, или все так же плохо, как вчера на крыше? Может, у него опять болит голова? И с каких пор она вообще стала его так мучить? Может, он просто волнуется за соседа? Это же нормально! Человечно. Проявление элементарной вежливости. Ведь даже… к сумасшедшим нужно относиться по-человечески. Ага, господи, ну и бред… Сам себе не верит. Человечность тут совершенно ни при чем. Может, поэтому Бок Сун что-то ему подмешивала? Может, она знала о его странном состоянии. Значит, она поможет. Тогда Чону тут каким боком? Ему должно быть плевать. У него своя жизнь, свои проблемы. Значит, так и есть. Ему все равно. Ближе к обеду парень уже спешил в издательство. Перехватив по пути какой-то дешевый сэндвич, чтобы хоть как-то заглушить голод. Телефон молчал. И это удивляло. Все ему казалось, что Джэхо вот-вот позвонит и со всеми красками выгонит его с этой проклятой стажировки. Но никто не звонил. И это было еще более подозрительно, чем если бы ему позвонили и накричали. Что-то здесь было не так. В огромном здании издательства парень пока что все еще терялся, словно в лабиринте. Несколько бесконечных коридоров, кажется, миллион этажей, толпы снующих туда-сюда людей, все это било по нервам, не давая спокойно передвигаться, ориентироваться в пространстве. Чону решил выбрать более легкий путь – просто дожидаться, пока Со Джун, как поводырь, доведет его до нужного кабинета. Благо, тот уже сам привык к такой роли. Спокойно и терпеливо вел Чону по одному и тому же маршруту. Может, в скором времени дойдет до того, что он окончательно запомнит этот путь, и ему больше не придется полагаться на чужую помощь. В их "творческом аду", как Чону про себя называл их комнату, сегодня было на удивление пустовато. Ну, если не считать творческого беспорядка, который, казалось, стал неотъемлемой частью этого места, и уже знакомого лица Минсока, который, как всегда, торчал здесь, словно приклеенный к своему рабочему столу. К этому Чону уже успел привыкнуть. Когда двое молодых людей вошли в комнату, тот вдруг вскочил со своего места, словно его пружиной подбросило, широко разводя руками, и, с криком "Звезда!", направился прямо на Чону, заключая его в крепкие объятия. Юн невольно поджал губы, аккуратно обнимая в ответ, чуть выгнул бровь в немом вопросе. — Ты так крут! Я просто не мог тебя не обнять! — восторженно прокричал Минсок, крепче сжимая его в объятиях. — Буду хвастаться в будущем, что первый из издательства обнимался со звездой нашей литературы! Чону неловко отпрянул от него, пожимая плечами и пытаясь скрыть смущение. — Не обращай внимания, — виновато улыбнулся Со Джун, закатывая глаза. — Он всю ночь не спал, поэтому такой… своеобразный. Со Джун рукой указал на стул, стоящий возле его стола, предлагая Чону сесть, и сам устало опустился в свое кресло, напротив этого стула. Эти двое – Со Джун и Минсок – были как инь и янь, две противоположности, которые, тем не менее, идеально дополняли друг друга. Один – спокойный, рассудительный, ответственный. Другой – взбалмошный, эксцентричный, непредсказуемый. Так что неудивительно, что им так легко и комфортно работать вместе. Пока Со Джун, с нахмуренным видом, пытался глазами найти что-то нужное на своем заваленном бумагами и прочими канцелярскими принадлежностями столе, бурча что-то невнятное себе под нос. Минсок катался на своем офисном кресле, то и дело разворачиваясь в сторону Чону и одаривая его своим пристальным, изучающим взглядом. Пока тот, сжавшись, сидел на стуле, руки его безвольно лежали на коленях, а глаза бегали по собственным ладоням. Он чувствовал себя неловко, словно был под прицелом двух пар глаз. — Да где оно? — все искал Со Джун, переворачивая горы бумаг. Чону вдруг воспрянул духом, удивленно оглядываясь. — Слушай, а ты не принимаешь ничего такого? — вдруг выпалил Минсок, не отрывая взгляда от Чону. — Ну, незаконного? Стимуляторы какие-нибудь? Наркотики? Со Джун и Чону практически одновременно повернули головы в сторону Минсока. Только если у парня взгляд был недоуменный, словно он не понимал, что происходит, то Со Джун мысленно уже ругал своего друга за такие бестактные вопросы. — Ты не подумай, дружище, ничего такого, — поспешно оправдываясь, проговорил Минсок, видя, как нахмурился Чону. — Просто так описывать убийство и ощущения героя… это либо нужно убивать самому и писать на собственном опыте, либо что-то принимать, чтобы расширить сознание. На первое ты явно не тянешь, а вот второе… Со Джун тяжело выдохнул, толкая локтем друга в бок. Видимо, делать комплименты дано не каждому. Нет, не так. Делать удачные, уместные комплименты дано далеко не каждому. Особенно Минсоку. Чону едва успел осознать смысл оброненной фразы, как Со Джун, вновь рухнул в свое кресло, пальцы забегали по клавиатуре, отыскивая что-то жизненно важное. Нашел. Удовлетворенный выдох сорвался с губ редактора. — Впрочем… да, он прав, — протянул Со Джун, пожав плечами с видом человека, снисходящего до банальностей. Он подключил флешку к ноутбуку. — Единственное, в чем он чертовски прав, так это в твоей… погруженности. Это даже не погруженность, а какое-то болезненное слияние с безумием. На фоне этого всепоглощающего сумбура в голове главного героя, его кошмаров и терзаний, сам акт… овладения жертвой, эта дьявольская пляска наслаждения на костях чужой жизни… это, Чону, черт возьми, восхитительно. — он оторвал взгляд от экрана. — За одну ночь, понимаешь? За одну ночь двадцать тысяч читателей. И это, учитывая… специфичность жанра. Не каждому такое, знаешь ли, по вкусу. Минсок резко подъехал на кресле к Со Джуну, чуть ли не сбивая того. Его взгляд лихорадочно метался между экраном и Чону. — Слушай, Чону, ну скажи… — выпалил он, игнорируя всякие приличия. — В чем твой секрет? Как ты это делаешь? Это у тебя как… вдохновение приходит? Ты пишешь запоем по ночам, заливаясь литрами кофе? Может, ты вообще во сне пишешь? Может, тебя посещают демоны, нашептывая истории на ухо? Вопросы обрушились на Чону, как внезапный, беспощадный ливень. Он едва успевал переваривать информацию, чувствуя, как на лице хаотично сменяются маски недоумения, раздражения и… тревоги. — Да отстань ты от него, — отмахнулся Со Джун, отталкивая кресло Минсока от своего стола. — Все вопросы задашь ему на мероприятии. Мероприятие? Одно слово, вырванное из контекста, вдруг заставило Чону выпрямиться, как от удара током. Мероприятие… слово знакомое, понятное, но в данном контексте звучавшее как приговор. Какое мероприятие? О чем они вообще говорят? Брови невольно сдвинулись к переносице, образуя глубокую складку. Взгляд Чону прожигал Со Джуна, требуя немедленных объяснений. Со Джун, уловив тревогу, застывшую в глазах Чону, тихо посмеялся. Рука редактора, словно сама по себе, скользнула по заваленному бумагами столу, отыскивая нечто конкретное, спрятанное под ворохом отчетов и рукописей. Нашла. Небольшая брошюра, размером с ладонь, больше похожая на рекламный проспект, чем на приглашение в мир большой литературы. — Видишь ли, Чону, — начал Со Джун. — В нашей практике такие встречи достаточно распространены. Особенно в Сеуле, там это вообще целая индустрия. Эдакий… смотр молодых дарований, пробившихся в рейтинги. И тут возникает небольшая… загвоздка. Ты же понимаешь, чтобы тебя допустили к этому самому рейтингу, нам пришлось немного… схитрить. Скомпоновать все твои отрывки в некое подобие романа и… вуаля! Перед нами книга. Без этого, увы, никак. В рейтинге учитываются только книги, а не отдельные рассказы. Там… — он сделал паузу, словно подбирая наиболее подходящие слова. — Там ты сможешь познакомиться с интересными людьми, перенять опыт, вдохновиться… ну и, конечно, встретиться лицом к лицу со своими… поклонниками. Увидеть тех, кто уже готов отдать последние деньги за твои слова. — Короче, — перебил его Минсок, по-хозяйски уплетая виноград за своим столом, не отрываясь от монитора. — Вечеринка для литературоведов. — Ну, можно сказать и так, — согласился Со Джун, переведя изучающий взгляд на Чону. — Итак, Чону… что скажешь? Пойдешь? Юн опешил. Эта "вечеринка для литературоведов" – даже отличный шанс заявить о себе, вырваться из серой рутины и обрести признание, о котором он так долго мечтал? Или это ловушка, тщательно расставленная в джунглях литературного мира, где его, наивного и неопытного, просто разорвут на части акулы пера и критики-стервятники? И почему Со Джун так пристально на него смотрит? Чего он ждет? Какого ответа он хочет услышать? Сердце, словно взбесившийся барабанщик, принялось выбивать какую-то отчаянную дробь в груди. Он чуть поморщился, насупив и без того вечно недовольный нос. Сомневался. А стоило ли оно того? Чону в целом от роду избегал любых сборищ, где больше пяти человек, а тут… внимание на них будет направлено, по меньшей мере, наполовину. На него самого. Не слишком ли много его, Чону, для одного вечера? Вся эта перспектива пугала. Может, ему это вообще не надо? Будет себе спокойно сидеть в своей берлоге, вымучивать очередной роман, а тем, кому так уж необходимо покрасоваться, пусть идут. Да и какие, к черту, поклонники? Неужели уже? — Чону? — Со Джун помахал ладонью перед его лицом и ободряюще улыбнулся. — Ты чего? Завис? — Вообще-то… я не собирался. — он почти проскулил эти слова, словно прося прощения за сам факт своего существования, и отвел взгляд в сторону, рассматривая пыльный угол комнаты. Почему ему так сложно просто сказать "нет"? Почему он всегда чувствует себя обязанным оправдываться? Почему-то стало стыдно за свой отказ. Стыдно, словно он предал их, предал какое-то общее дело, хотя никакого "дела" и в помине не было. Чону нагнул голову, сцепил и принялся тереть ладони, словно пытаясь стереть с них несуществующую грязь. — Платят три тысячи, — вдруг, словно невзначай, произнес Со Джун. Голос прозвучал как-то слишком обыденно, словно он предлагал ему чашку кофе, а не кругленькую сумму денег. Пытался привлечь ускользающее внимание Чону, вытащить его из пучины сомнений. Но тот все еще не поворачивался. — Долларов, — добавил Минсок, как бы подчеркивая весомость аргумента. Чону резко повернулся. Все сомнения, вся неуверенность, все терзания моментально испарились, словно их и не было. Три тысячи долларов? За вечер? За то, что он просто посидит и поулыбается? Да это же просто смешно! — Я буду, — отрезал он, глядя на них уже совсем другими глазами. Глазами человека, который только что увидел возможность сорвать неплохой куш. Где тут нужно подписать? И когда начинается это шоу? Минсок и Со Джун обменялись взглядами, в которых плескалось довольство и, казалось, даже некая хитрая ухмылка. Словно сговорившись, они мысленно дали друг другу пять, радуясь, что их план сработал так безукоризненно. Со Джун, все так же не снимая с лица довольной улыбки, принялся копаться в завалах бумаг на столе, разыскивая, видимо, те самые "бумаги для заявки". Его движения были суетливыми, почти нервными, выдавая его нетерпение. А Чону тем временем, словно заведенный, тарабанил носком ботинка по обшарпанному ковру, создавая монотонный ритм, который, казалось, вторил его учащенному сердцебиению. Тук-тук, тук-тук, словно отсчитывал секунды до неизбежного. Три тысячи долларов. Неужели это и правда происходит? Не сон ли это, вызванный переутомлением и хроническим недоеданием? Он сможет снять, наконец, нормальную однокомнатную квартиру, а не эту убогую конуру. Сможет, может быть, даже питаться не одной лишь лапшой и кимчи, а позволить себе что-нибудь более существенное, например, кусок жареного мяса, чей аромат он давно позабыл. В целом, сможет нормально прожить в Сеуле, пока ищет работу. А вдруг и работу искать не придется? Вдруг его заметят, оценят его талант, который он так тщательно прятал от чужих глаз? Вдруг после этого вечера ему начнут предлагать выгодные контракты, посыплются предложения от издательств, и он, наконец, сможет вырваться из этого замкнутого круга? Это, без сомнения, идеальная возможность заработать. Ничего, ради собственного, наконец-то, комфорта, он посидит пару часов перед этой жаждущей внимания толпой, поулыбается, помашет ручкой… Это тоже, в конце концов, какой-никакой опыт, полезный для его писательской карьеры. А вдруг ему даже понравится? Вдруг он окажется прирожденным оратором, способным завораживать публику одним лишь взглядом и словом? Хотя, о чем это он? Ему бы в толпе не задохнуться от панической атаки, не упасть в обморок от волнения. Даже настроение, вопреки всем его мрачным мыслям и сомнениям, заметно поднялось. Со Джун, наконец, выудил из кучи бумаг нужный документ и, с победным видом, пододвинул его Чону, одновременно всунув в руку пластиковую ручку, исцарапанную и обгрызенную. Пока Юн, нахмурившись, вчитывался в мелкий шрифт, пытаясь понять, на что именно он подписывается, не упустил ли он чего-то важного, не кроется ли в этих строках какая-нибудь ловушка, параллельно слушал, что там бубнит ему под нос редактор. — Только тебе нужно хорошенько поспать. Утром ты нам тут нужен. Будем дорабатывать кое-что, подшлифовывать детали, чтобы все прошло идеально. Нужно, чтобы ты выглядел свежо и бодро. А вечером уже поедем на место. Так что, считай, завтра весь твой день полностью занят, расписан по минутам. Это не проблема, не так ли? — Нет, нет. Совсем нет. Я абсолютно свободен, — протараторил Чону, дочитывая документ и, ставя свою подпись в положенном месте. — Ну и отлично, — довольно заключил Со Джун, забирая подписанную бумагу. — Тогда до завтра. Отдыхай. Чону уже было собрался встать, облегченно выдохнув, как Минсок вдруг с нарочитой громкостью, словно специально привлекая к себе внимание, поставил на стол тарелку, доверху наполненную глянцевыми, налитыми соком виноградинами. — Эй, а у тебя костюм-то вообще есть? — окликнул второй редактор, бросив мимолетный взгляд на Чону. Парень тут же рухнул обратно на стул. Он растерянно посмотрел на Со Джуна, ища в его глазах хоть какое-то объяснение, хоть какое-то утешение. Тот лишь раздраженно цокнул языком, закатив глаза. — Ну, нет, это, в общем-то, и необязательно. Просто кто-то пустил слух, что все будут в официальном деловом стиле, в строгих костюмах и при галстуках. — он демонстративно повернул голову к Минсоку, в чьих глазах плясали чертенята. — Но это полная бредятина, не обращай внимания. Надень что-то свободное, удобное тебе, в чем чувствуешь себя комфортно, и всё будет нормально. Главное, чтобы тебе самому нравилось, а на остальное наплевать. — Со Джун постарался ободряюще улыбнуться. — Ну, ладно уж. В любом случае, выделяться будешь, как белая ворона, — хохотнул Минсок, не унимаясь и махая Чону на прощание рукой. Тот лишь неловко улыбнулся в ответ, чувствуя себя полным идиотом, махая в ответ и торопливо покинул кабинет. Какой еще костюм? У него даже приличной рубашки нет. Неужели придется идти в том, в чем он сейчас? Но это же просто смешно! Все будут смотреть на него, как на чучело огородное. Зачем он вообще согласился на это? Надо было сразу отказаться и не мучить себя и других. Теперь же поздно. Теперь придется идти. Нет, конечно, одежды у Чону было предостаточно. И даже, чего греха таить, вполне приличной, даже хорошей. Но вся она какая-то… обыденная, что ли? Слишком уж повседневная, не подходящая для торжественных случаев и светских раутов. Его вещи словно кричали о его скромном положении, о его непримечательной жизни, о его нежелании выделяться из толпы. Он переезжал в Сеул, ведомый мечтами о славе и признании, но совершенно не задумывался о том, что когда-то вообще будет вынужден посещать подобные мероприятия, где оценивают не только его талант, но и его внешний вид. Поэтому… Поэтому Чону будет молиться всем известным и неизвестным богам, что с этими чертовыми костюмами это была просто шутка, неудачная попытка Минсока разыграть его. Иначе, и правда, выделяться будет только он один, словно пугало в поле, одетый во что попало, на фоне разодетых в пух и прах богачей. Он покинул издательство довольно быстро. Время, как назло, шло с непривычным ускорением, словно кто-то специально подкрутил стрелки часов. Только недавно был обед, а уже почти шесть вечера. Неприятно. Словно кто-то пытается украсть у него драгоценные минуты покоя и уединения. Впрочем, ему больше никуда и не нужно было. Сейчас он вернется в общежитие, выпьет чаю, посидит немного, попишет, пытаясь вымучить из себя хоть пару строк, и ляжет спать, надеясь забыться во сне и не думать о завтрашнем дне. Хорошие планы. Прекрасные планы. После вчерашнего… Чону демонстративно обходит стороной любую возможность пересечься с соседями. Госпожа Ом? Забудьте. Любые вежливые кивки и приветствия в сторону других жильцов? Ни в коем случае. Только не сейчас, когда в душе бушует маленький ураган прежней ярости и… страха? Да, именно. Кроме Сон Уна, конечно. Этот неугомонный, кажется, не знает усталости, вечно бегает между репетициями, как заведённый. И каждый раз зовёт Чону, словно он его личный талисман удачи. "Чону, ну пожалуйста, приходи!" – наверняка снова будет твердить эту фразу. Но Чону отнекивается, придумывает нелепые отговорки. Да и как Сон Ун может доверять ему после того случая? После того, как "пара минут, чтобы увидеть Джиын" обернулась настоящей баталией с Джэхо. Хорошо хоть, Сон Ун не обидчивый. Он принимает отказы Чону с каким-то дружеским простодушием. А Чону… Чону любит таких. Легких на подъем, не зацикливающихся на мелочах. Наверное, потому что сам хочет быть таким. С такими проще. Сегодня на удивление тихо. Обычно этот коридор гудит как пчелиный улей, но сегодня… Только Бок Сун, как всегда, болтает по телефону, её голос проникает сквозь тонкие стены. Но это уже привычно. Неудивительно, как говорится. Чону уже давно перестал обращать на это внимание. Внезапно дверь в комнату распахивается. Чону плюхается на стул за столом и шумно выдыхает. Может, даже и выдавит из себя что-то сейчас? Ближе к десяти вечера, когда все на экране ноутбука уже сливались в размытое пятно, Чону резко отшатнулся. Пальцы, нещадно терзавшие клавиши несколько часов подряд, заныли. Да, писать запоем – верный способ убить зрение. Стоило ли оно того? Вопрос оставался открытым, особенно на фоне раздражающего звука, доносящегося из коридора. Не просто звук, а какое-то нарочитое, издевательское мычание. Кто там развлекается? Словно заезженная пластинка, застрявшая на одной ноте, этот звук вгрызался в мозг. Чону уже на грани был – еще час, и он, пожалуй, выскочит в коридор с рулоном скотча в руке, намереваясь заклеить источник этого кошмара раз и навсегда. Ну, сколько можно? Стянув натруженные плечи, он поднялся со скрипучего стула. Суставы в спине отозвались недовольным хрустом – расплата за сидячее положение. Чону поплелся на кухню, волоча ноги и шаркая тапочками по полу. Чай… Сейчас бы фруктового чая, чего-нибудь успокаивающего. В голове всплыла былая картинка – Ки Хёк, протягивающий ему яркую упаковку с заманчивым названием. Чону мысленно вознес мольбу всем известным и неизвестным богам, чтобы этот чай еще остался в наличии. А что там в коридоре? Тишина. Мертвая, зловещая тишина, от которой мурашки бегут по коже. Куда подевались мычащие монстры? Спрятались? Затаились? Неужели они и правда выжидают подходящий момент, чтобы напасть? Может, сейчас они сидят где-нибудь в темном углу, поблескивая глазами, точат свои воображаемые ножи и составляют коварные планы? От одной этой мысли Чону поморщился, переступая порог кухни. И здесь никого. Пусто и угнетающе тихо. Отлично. Хотя, может, и правда отлично? Сейчас можно в спокойствии налить себе чай, глотнуть немного умиротворения и поскорее вернуться в свою комнату, заперев ее на все замки и щеколды до самого утра. Авось, доживет до рассвета. Чайник был теплым. Даже горячим. Кто-то совсем недавно им пользовался. Не особо важно. Главное, что не придется ждать, пока закипит вода. Чону схватил его и быстро налил в помытую, но все равно вызывающую подозрения кружку. Сыпанул щедрую порцию чая, чувствуя, как сухие листья приятно пахнут фруктами. Быстро перемешал, украдкой оглядываясь по сторонам. Чону крепко сжал горячую кружку в руках, ощущая приятное тепло. Сейчас бы дойти до комнаты, захлопнуть дверь и забыться в работе, выкинув из головы этот чертов общежитский бедлам. Но не тут-то было. Снова этот звук. Мычание. Чону остановился как вкопанный, нахмурив брови. Откуда? Нужно определить источник этой пытки. Сначала дверь близнецов. Тишина. Оттуда, кажется, ничего не исходило. Чону сделал еще несколько шагов, останавливаясь у двери 304-й комнаты. Вот оно. Отсюда. Теперь понятно, почему эти звуки так отчетливо резали слух. Буквально стена отделяет его от этого… кошмара. Чону закатил глаза. Ну конечно, кто же еще мог быть источником этих звуковых мучений? Словно ему мало проблем на свою голову. С долей нарочитой аккуратности Юн подошел к двери и со всей силы постучал по ней. — Слушай, ты хотя бы можешь умирать потише? — выплюнул он, чувствуя, как закипает раздражение. — Твои завывания уже в мозг въелись. Не дожидаясь ответа, не желая слышать ни единого слова, Чону развернулся и быстрым шагом направился к своей комнате, захлопывая дверь с таким грохотом, что, казалось, задрожали стены. Поставив кружку с чаем на стол, он выдохнул с облегчением. Господи, лучше бы и не узнавал, кто издает эти звуки. Может быть, тогда и мысли были бы заняты чем-то более важным, чем им. Теперь же в голове крутились только эти стоны и мысли о том, что происходит за стеной. Чону нахмурился, отодвигая стул и опускаясь на него с каким-то обреченным видом. А закрыта ли у него дверь? А вдруг он забыл? Чону не понаслышке знал, что в этом общежитии по чужим комнатам шастают только так, не спрашивая разрешения. Может, и правда лучше проверить? Почему сейчас его так это волнует? Сейчас Юн зло тряс головой, силясь с желанием влепить себе пощечину. Зачем он вообще об этом думает? Это не его проблемы, и решать их будет не он. Пусть сам выпутывается. С этими мыслями Чону откинулся на спинку стула, блаженно прикрывая глаза. Чай уже и пить не хотелось. Все настроение испортили. Господи, ну и зачем он вообще выходил в этот чертов коридор? Лучше бы и дальше думал, что это все проделки близнецов, ну или на крайний случай – Бок Сун. Да, это было бы гораздо проще… да кто угодно, главное, не Мунчжо. Чону с досадой открыл глаза, понимая, что покоя ему сегодня явно не видать. Пальцы словно приклеились к столу, наотрез отказываясь прикасаться к клавиатуре. И мысли разбежались, как тараканы при свете дня. По-хорошему, Чону сейчас следовало бы завалиться в кровать, закрыть глаза и провалиться в спасительную темноту сна. Выспаться, чтобы завтрашний день не встретил его опухшим лицом и раздражением, бьющим через край. Но сон тоже не шел. Какое-то тягостное беспокойство не давало покоя, грызло изнутри. Неужели он действительно настолько сочувствующий? Неожиданно для самого себя он резко вскочил со стула, чуть не опрокинув кружку с остывшим чаем. Снова просунул ноги в тапочки и, чуть не споткнувшись, направился к двери. Зачем? Что он делает? Может, просто спросить, все ли в порядке? Просто чтобы успокоиться самому? Да, наверное, так и есть. Душа у него такая, видите ли. Беспокоится за ближних, даже если эти ближние – отъявленные сумасшедшие. И тут нет никакого скрытого смысла, никакого тайного влечения. Просто ему хочется тишины и спокойствия. Чону тихонько подошел к соседней комнате, стараясь не производить ни малейшего шума. Никаких стуков. Если постучится, этот псих точно услышит и начнет расспросы. А Чону сейчас меньше всего хотелось завязывать разговор. Просто заглянет, убедится, что все не так плохо, и уйдет. И тот даже не заметит. Рука потянулась к двери, и он ощутил, что она не заперта. Как можно было забыть закрыть дверь? Или он специально так, мол, заходите, гости дорогие, можете еще меня прирезать? Точно псих, что тут еще скажешь. Чону тихонько приоткрыл дверь, заглядывая внутрь. В комнате было темно, очень темно. Лишь слабый лунный свет из окна рисовал размытые очертания кровати. И не поймешь, то ли он действительно что-то видит, то ли это воображение, разыгравшееся на фоне раздражающих звуков, заставляет его совершать эти глупые поступки. — Заходи. Чону сжал ручку двери до побелевших костяшек, ощущая, как по спине пробежал холодок. Черт, неужели так заметно, что кто-то подглядывает? И как он вообще что-то видит в такой кромешной темноте? У него что, ночное зрение? — Я просто проверял, — пробормотал Чону, чувствуя, как былое раздражение вдруг куда-то испарилось. Не то чтобы ему стало жалко этого психа, просто… растерялся, наверное. Он уже собрался закрыть дверь, как вдруг услышал отчетливый голос. — Зайди. Нет. Ни в коем случае. Ему не нужно заходить. Что он вообще себе позволяет? Сейчас он что-нибудь невнятно пробормочет, придумает какую-нибудь отговорку, и быстренько закроет дверь. И уйдет. И все это забудется. Вряд ли этот псих пойдет за ним, учитывая его состояние. Хотя… Чону не уверен. А вдруг с ним все отлично? Скорее всего, с ним все в порядке, и тогда точно нужно уходить, пока не стало слишком поздно. Господи, зачем только заходил? Какой черт его дернул? Чону сглотнул, ощущая, как пересохло во рту. И… зашел. Да, он действительно зашел. И нарочито громко хлопнул за собой дверью, словно отрезая себе пути к отступлению. Юн злился на себя самого. Что он вообще делает? Но тут же в голове всплыла спасительная мысль. Нет, он не просто так это делает. Он просто отдает Мунчжо должное: тот помогал в самых неожиданных ситуациях, даже подарок матери его рук дело, как бы странно это ни звучало. Поэтому он просто отплачивает ему той же монетой, возвращает должок. Все честно, все логично, и ни разу не странно. Тем более, пройдет эта ночь, и все. Чону больше ничего не должен. Чону с радостью напомнит Мунчжо об этом, закрепив за ним новый должок. Чтобы тот не думал, что он ему чем-то обязан. Благо, в комнате была кромешная тьма. От этого Чону становилось немного легче. Его не видят. Это хорошо. Так удобнее. Так безопаснее. Можно спрятать смущение, тревогу, страх. — Ты… все нормально? — прозвучало достаточно отстраненно, словно вопрос был адресован не человеку, а пустоте. Чону надеялся, что его голос не дрожал, что ему удалось скрыть свое волнение. Первая и, кажется, самая логичная мысль, пронзившая сознание Чону, – болезнь. Хотя и это звучит до смешного нелепо. Он болен? Чем? Может быть, все дело в голове? Вчера болела, сегодня болит. Если так, то чем тут Чону может помочь? Ничем. Он не врач, не целитель, не супергерой. Сейчас Мунчжо ответит, что у него просто болит голова, и Чону сможет спокойно уйти. Может быть, спокойно. Или нет? Господи, да когда же все это закончится? Это какой-то личный ад, из которого нет выхода. Чону двинулся с места, осторожно оглядывая комнату. Полумрак. Лунный свет падал только на край кровати, туда, где выход. Вроде бы логично, если он захочет уйти. — Может, нужно что-то? — специально попытался придать голосу как можно больше равнодушия, чтобы вдруг этот псих ничего себе не надумал. Просто соседская вежливость. Не более. Чону подошел ближе к кровати, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте. Очертания тела. Ну, уже хорошо. Он реален. И разговаривает Чону с реальным человеком, а не с плодом своего воображения. Это уже радует. Хоть что-то хорошее во всей этой безумной ситуации. — Мне кажется, я начинаю бредить, — голос стал еще ниже, почти шепот, но то, что он говорит больше двух слов, Чону уже несказанно рад. Хоть какая-то связная речь. — Неужели? — Юн издал протяжной смешок, стараясь скрыть облегчение за показным сарказмом. — А я уж думал, это твое обычное состояние. И стоп. Что это? Ему не показалось? он что, улыбается? Парень невольно зажмурился, щурясь и вглядываясь в темноту, пытаясь разглядеть хоть что-то на лице напротив. Там и правда что-то растянулось в подобие улыбки? Пусть и слабая, пусть и почти незаметная, но улыбка. Ладно, Чону списал это на то, что Мунчжо просто сумасшедший. Все сумасшедшие улыбаются даже тогда, когда у них болит голова. Не стоит придавать этому значения. Главное, чтобы он сейчас сказал, что ему нужно, и тогда он сможет со спокойной душой уйти. — Включи свет. Ну вот, началось. — Нет, — резко перебил Юн, не давая ему закончить фразу. — Еще на твое лицо смотреть, точно не вытерплю. Так полежишь. Чону услышал тихий, томный выдох из груди Мунчжо. Ну что за привычка сразу замолкать? Почему нельзя просто сказать, что тебе нужно? Неужели так сложно? Он бы принес, помог и сразу свалил. И все, можно сказать, помог ближнему, выполнил свой долг. Но нет, мужчина молчит. Ему словно приносит удовольствие то, что Чону стоит тут, спрашивает, интересуется всем, даже дразнится, а уйти не может. — Сядь. Еще чего. Может, сразу лечь? Чону громко хмыкнул, продолжая стоять на месте, словно вкопанный. — Скажи, что тебе нужно, я принесу. И уйду. Все просто. — Мне нужно, чтобы ты сел. Он что, издевается? Чону почувствовал, как снова начинает закипать раздражение. Зачем ему, чтобы он сел? Что он задумал? А вдруг ему и правда нужна помощь, и он просто не знает, как ее попросить? Господи, да что он несет? Какая помощь, какой фарс? Просто нужно уйти. Сейчас же. Чону услышал тихий звук – словно по краю матраса постучала чья-то ладонь, призывая к действию. Он сдался. Сел. Мысленно проклиная самого себя за каждое действие, противоречащее его собственным мыслям. Нет, нет, он просто помогает. Быстренько поможет и уйдет. Разве это так сложно? Обещать самому себе одно и делать все наоборот… Может, он сам тоже болен? Болен какой-то формой мазохизма, заставляющей его лезть в самое пекло? Он опустился на край кровати, чувствуя спиной чужие ноги под одеялом. Ноги, которые, как ему показалось, нарочно касались его спины, словно испытывая его терпение. Ладони Чону непроизвольно сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ткань джинсов. — Ну? Что? — спросил он, ожидая логичного продолжения. Зачем он сел? Чего мужчина добивается? И тут же резко вздрогнул, когда почувствовал, как чужие длинные пальцы неуклюже, словно вслепую, пробираются из-под одеяла в темноте к его ногам. Сначала щупают ткань, чуть надавливая на кожу, словно проверяя. И только после этого касаются его правой руки, нагло хватая ее и сплетаясь пальцами с его. Чону почувствовал, как его бросило в жар, как у него закружилась голова, а уши начали гореть неестественным, почти болезненным огнем. Кажется, сейчас они – самое горячее место на его теле. Такое вообще возможно? И так маленькая комната вдруг сузилась до микроскопических размеров, оставив пространство только для них двоих, не оставляя места ничему больше. Дыхание сперлось. Чону напрягся, готовый вот-вот лопнуть. В животе снова заворочалось неприятное чувство. Левая рука, оставшаяся свободной, непроизвольно опустилась на матрас, сжимая скомканную простынь. Может, если он ухватится за что-то, ему станет немного легче? Хотя бы морально? Юн привык к тому, что руки дантиста всегда были холодными, например, как у рептилии, даже в самую удушающую жару. Сейчас же они горели. Неужели высокая температура? Чону напряженно сдвинул брови к переносице, пытаясь понять, что происходит. Он не сжимает руку в ответ, пока что. Просто осознает, что тело мужчины пылает жаром. Точно температура. Теперь все становится немного понятнее. Хоть и не до конца объясняет его поведение. — Отлично, а просто сказать, что у тебя температура, не мог? Обязательно трогать меня? — вырвалось у него, прежде чем он успел подумать. Конечно, Чону будет дразнить, конечно, он будет язвить, огрызаться. Ему нужно было отыграться, выплеснуть хоть каплю раздражения, заглушить эти горящие уши, пылающие щеки и в целом это странное, некомфортное состояние, в котором он сейчас находился. Иначе это было бы нечестно по отношению к самому себе. Нужно хоть как-то защититься от этой неловкости. Мунчжо молчит. Просто дышит, тяжело и прерывисто, и молчит. Действительно, что тут скажешь? Чем оправдаешься? Чону неуверенно сжимает его руку в ответ, ощущая, как собственные колени начинают подрагивать. И конечно, в этом ответном жесте не было никакого искреннего порыва, никакой симпатии. Парень списывает все на обычную обеспокоенность, на простое человеческое сочувствие. Ведь такая температура тела у нормального человека была просто ненормальной. Просто помогает. Ему плохо, может, держание за руку ему поможет? Или это уже начинает перерастать в какую-то личную прихоть? Господи, о чем он вообще думает? Парень жадно глотнул воздуха, словно утопающий, вынырнувший на поверхность. Выдохнул через рот, стараясь унять дрожь, пробежавшую по всему телу. Кажется, у него самого сейчас поднимется температура от этого нелепого, абсурдного происшествия. Слишком душно, слишком жарко, слишком… странно. Но, вопреки здравому смыслу, вопреки всему вообще, руку не отдергивает. Держит. Упрямо держит чужую горящую ладонь в своей. Этот кулачок из их двух переплетенных рук лежит на кровати, и непонятно, кто сжимает сильнее. — Ну, и когда это началось? Ты хоть что-то принял? Какая у тебя температура? — парень решает прервать тягостную, зловещую тишину, лишь бы перестать думать о чужой горящей коже, лишь бы отвлечься от собственных тревожных мыслей, занявшись чем-то действительно полезным. Хоть какой-то толк от его присутствия. — Понятия не имею, — отстраненно пожимает плечами Мунчжо. — Понятия не имеешь? — небрежно передразнивает его Юн, пытаясь скрыть беспокойство за маской сарказма. — Погоди, то есть, квалифицированный дантист, с собственной клиникой и дипломом с медицинским образованием не может справиться с обычной температурой? Ты… издеваешься надо мной? Со молчит. Тишина давит на уши, словно ватой заложили. Да что ж такое? Ну хоть бы слово какое-нибудь сказал. В этой чертовой темноте не разберешь, что у него на уме. В этом вся и загвоздка. Все-таки, в полной темноте есть свои минусы. Чону не видит его лица, не может прочитать его эмоции. Может, он сейчас вообще лежит и улыбается? Да что с ним не так? Парень цокнул языком. Ему приходится немного придвинуться ближе, чтобы свободной левой рукой решиться на то, чтобы потрогать чужой лоб. Кончики пальцев слегка дрожат. Если представлять, что под ним сейчас лежит не Мунчжо, а кто-то другой, кто-то близкий, то все становится немного проще. Например, брат. Чону практически все детство ухаживал за ним, когда тот болел, так что опыт у него имеется. Но будут ли исходить такие мурашки от прикосновения к брату? Вряд ли. Он решительно кладет свою ладонь на горячий лоб. На секунду замирает, прислушиваясь к своим ощущениям. Кожа словно пылает. Слегка меняя положение руки, вновь трогает лоб, пытаясь более точно оценить степень жара. — То есть за весь день ты даже не сходил в аптеку? Просто лежал, мучился? — все больше и больше нравилось Чону отчитывать его, ощущать, как ему позволено выражать свое возмущение по поводу чужой безалаберности. Он еще решительнее трогает чужое тело, после лба спускаясь к шее. Его пальцы лишь слегка касаются разгоряченной кожи, и под подушечками отчетливо ощущается, как прерывисто и часто дышит Мунчжо. Так… непривычно. Влажная, почти липкая шея, отдает жаром даже сквозь тонкий слой пота. Чону машинально отмечает это, но не придает значения, продолжая касаться. Должен же он убедиться, насколько все плохо? Вот только почему-то рука невольно задерживается на кадыке, пальцы чувствуют легкую, нервную вибрацию. Что он делает? Насколько это уместно? Задержался дольше, чем следовало, намного дольше, прежде чем опомниться и поспешно скользнуть пальцами ниже. Какого черта? Хочется отрубить себе руку за эти непроизвольные, чертовски двусмысленные выпады. Что, если Мунчжо подумает не то? Ниже шеи трогать он уже не решается. Это будет уже совсем перебор. Это он-то, Чону, который никогда не стеснялся чужого тела, вдруг застеснялся? Бред какой-то. Он же просто проверяет температуру. Всего лишь помогает больному, и ничего более. И нет, Юн, конечно, не из робкого десятка, и не стесняется прикасаться к чужому телу. Он помогал раненым в армии, видел всякое. Когда дело касается здоровья, когда нужно срочно что-то сделать, он без колебаний трогает, помогает, перевязывает. Но только когда это не тело Мунчжо. Когда дело касается этого дантиста, все становится каким-то… сложным, запутанным и постоянно вызывает в Чону целую армию мурашек, бегущих по спине. Сейчас он мысленно молится всем известным богам, чтобы Мунчжо не надумал себе чего-то лишнего, не дай бог, опираясь на такие, мягко говоря, странные действия парня. А вдруг он неправильно истолкует его помощь, его своеобразную, напускную заботу? Нельзя такого допустить. Совсем нельзя. Нужно держать дистанцию. Безопасное расстояние. Нужно помнить, что любые знаки внимания, даже самые невинные, могут быть истолкованы совершенно неправильно. И тогда все его усилия пойдут прахом, а он окажется в еще более дурацкой ситуации, чем сейчас. А это, признаться, уже было бы страшно представить. — Н-да, тоже мне, доктор нашелся. Хорошо, что ты дантист, а не терапевт, — хмыкнул Чону, пытаясь разрядить обстановку шуткой. — Я попробую найти что-нибудь. Чону уже мысленно прокладывал себе путь в сторону кухни, где хотел найти какие-то зачатки аптечки. Хоть что-нибудь. Что-нибудь, что хоть немного поможет привести в чувство этого… больного. А то, честно говоря, все это начинает его не на шутку пугать. Как-будто перед ним самый обычный человек, подверженный болезням, который, к тому же, не прочь, чтобы с ним повозились, как с ребенком. Что за чертовщина? Это так странно. До жути непривычно. И до болезненного ново. Отчего и смущает Чону, словно он впервые в жизни видит рассвет. Это же Мунчжо, в конце концов. Он что, забыл, кто он? Или ему так хочется забыть? Он уже собрался было вытащить свою руку из этого своеобразного, чертовски странного ручного замка, этого нелепого переплетения пальцев, но Мунчжо вдруг не отпустил. Как приклеился. Чону замер на полудвижении, словно его внезапно парализовало. — Тебе еще что-то нужно? — спросил он, чуть наклоняясь вперед, чтобы лучше расслышать. Голос прозвучал немного хрипло, выдавая его внутреннее смятение. Может, тому еще что-то нужно, помимо измерения температуры? Может, ему плохо и он не знает, как сказать? Других объяснений такому поведению просто не было. Отчего он и не отпускает его руку? Но нет, Мунчжо молчит. Только дышит учащенно и, кажется, вплетает свои пальцы еще сильнее в его ладонь, сжимая ее до боли. Чону нахмурился, окончательно теряясь в догадках, не понимая, чего же тот ждет. Пришлось немного изогнуть руку, почти болезненно ущипнуть чужую горячую кожу, с усилием вытаскивая ее из цепкой, почти лихорадочной хватки. Тот недовольно хмыкнул, словно его разбудили. Ну ничего, как-нибудь переживет. Сейчас это не главная его проблема. Юн решительно поднялся с кровати, заставив старый матрас жалобно заскрипеть под его весом. Машинально, словно повинуясь какому-то внутреннему порядку, рука Чону потянулась и разгладила смятую простыню на том месте, где он только что сидел. После чего он тут же сморщил нос.Зачем я это сделал? Какая-то маниакальная потребность в порядке? Или просто привычка? — Я ненадолго, — выпалил он, словно оправдываясь. И снова, снова ему захотелось заклеить себе рот скотчем. Зачем он это сказал? Кому нужна эта информация? Кто его за язык тянул? Юн поджал губы, сглатывая ком в горле, и буквально выскочил за дверь, закрывая ее с тихим, почти робким хлопком. В коридоре было ощутимо прохладнее. Хотя, если быть честным, то, скорее, в комнате дантиста было невыносимо жарко. Словно в тропиках. Юн пошаркал в сторону кухни, тут же тянясь к навесным шкафчикам и судорожно пытаясь отыскать что-то, хотя бы отдаленно напоминающее аптечку. Ну не может же быть, чтобы тут совсем ничего не было? — Что вынюхиваешь, сладкий? — раздался вдруг елейный, но от этого не менее противный голос. Чону поморщился, невольно вздрагивая и замирая с какой-то картонной коробкой в руках. Резким движением он повернул голову вправо. За кухонным столом, поглощая ягоды, восседала госпожа Ом. Неужели у каждого обитателя этого злосчастного общежития есть маниакальная тяга к ласкательным прозвищам? Только от Бок Сун это звучит скорее как проклятие. И как он ее только что не заметил? Ну, конечно, когда ему нужно быть бдительным, он только что сам сознание чуть не потерял в чужой комнате. — Ага. Соседей нормальных. Пока безуспешно, — с вымученной улыбкой ответил он, стараясь скрыть раздражение. Тут же отвернулся, с шумом опуская коробку на столешницу и торопливо раскрывая ее. Нет, ну точно, в этом общежитии даже аптечку нормальную не сыщешь. Как они тут вообще выживают? — Что за бардак… — пробормотал он себе под нос. — Что это ты такой малиновый? Приболел? — с притворным сочувствием смеется она, не переставая кидать в рот сочные ягоды. — Скорее заражен, — уже почти шепотом, себе под нос, добавил Юн, тщательно перебирая по столешнице какие-то непонятные таблетки. Какие-то голубые. Довольно сомнительные. Что это вообще такое? Нет, конечно, Мунчжо тот еще фрукт, загадочный, странный и Чону больше не горит желанием как-то продолжать с ним общение, но давать мужчине такие странные таблетки… Это уже перебор. Он же не садист. Раз уж он ввязался во все это, раз уж он решился помогать, то нужно помочь по-человечески. А то еще и аукнется потом, кто знает? Юн цокнул, раздраженно щелкнув языком. Ну вот как тут поможешь? Как тут проявишь хоть каплю милосердия, если даже при всем желании не найдешь ничего толкового? Ни одного лекарства, которому можно было бы хоть немного доверять. Он с досадой закинул все обратно, не доверяя ни единой упаковке таблеток, и захлопнул картонную коробку, тут же резко поворачиваясь к Бок Сун. Рот уже приоткрылся, чтобы задать прямой вопрос о жаропонижающем, но он тут же осекся. Чону, словно в трансе, убрал коробку обратно в шкаф, пытаясь собрать мысли в кучу и судорожно вспоминая, как госпожа Ом что-то намешивала Мунчжо еще перед тем, как тому, судя по всему, стало плохо. Все вдруг сложилось в какую-то уродливую картинку. Хотя, если подумать, вся эта ситуация не поддавалась никакой логике. И что я ей скажу? Простите, госпожа Ом, не могли бы вы дать мне лекарство для Мунчжо, температуру которого вы, возможно, сами и спровоцировали своим чудо-напитком? Бред какой-то. Полнейший бред. Зачем Бок Сун травить мужчину? Они что, поссорились? Или это женщины так мстят? Во всяком случае, с Чону они точно не союзники. Господи, даже думать об этом забавно. Юн, проявляющий заботу о здоровье этого сумасшедшего дантиста, это уже само по себе звучало как какой-то нелепый анекдот. Но то, как ему сейчас хочется разобраться с Бок Сун и этим проклятым напитком, вызывало у него еще больше смеха. Что им движет вообще? Какое ему дело до этого психа? Ничего. Совершенно ничего. Чону уже пообещал себя сурово наказать за такие дурацкие мысли и неуместные желания. Потом. Парень демонстративно громко опустился на стул напротив женщины, с нарочитой небрежностью складывая руки в замок и кладя их на стол. Нужно сыграть хоть какую-то роль, нужно хотя бы попытаться узнать правду. Та оторвала взгляд от книги, лениво подняла взгляд и с натянутой улыбкой посмотрела на него. — Можно поинтересоваться, что именно вы подмешивали Мунчжо в тот напиток? — Да так, ерунда. От мигрени, — лениво протянула она. — Мигрени? — Угу, — небрежно кивнула Бок Сун, с хрустом разжевывая очередную ягоду. — Я ему одно и то же варю, уже как несколько лет. Она его с самого детства беспокоит, вот и обострилась в последнее время. Хорошо. Хоть что-то начало проясняться. По крайней мере, теперь можно было хоть как-то аргументировать странное поведение Со на крыше. Постоянные массирования висков и полное отсутствие вовлеченности в разговор - мигрень вполне могла это объяснить. Теперь на душе стало чуточку легче, от осознания того, что виной всему была не персона Чону, а просто ужасная головная боль. Фух…? Юн невольно отвел взгляд в сторону. Ему хорошо знакомо, что такое мигрень. В армии он повидал немало ребят, которые страдали от этого недуга. Конечно, не у всех она была такой затяжной, чтобы с самого детства… Однако, были и те, кто мучился уже довольно давно. Чону вдруг прикусил губу, хоть как-то пытаясь переключить все внимание на физическую боль, чтобы хоть на секунду перестать думать. Неужели он собирается еще и жалеть его теперь? Да что с Чону сегодня вообще творится? Этот Мунчжо ничем не лучше других обитателей этого проклятого общежития. Наверное, даже хуже. Если попытаться рационально разобрать каждый поступок, совершенный им, то наверняка можно отыскать какой-то маниакальный подтекст. А Юн, вместо того, чтобы держаться от него подальше, хочет ему помочь. Смешно, право слово. Пожалеет ведь. Обязательно пожалеет. Но, может быть, завтра. А сейчас хочет помочь. — А тебе-то какое дело? Чего ты вдруг так интересуешься? М? — вдруг резко спросила Бок Сун, прожигая его пристальным взглядом. Чону отмахнулся и поспешно поднялся из-за стола. — Да просто так. Может быть, этот своеобразный отвар и прибавил к болезни? А все вместе - лихорадка, головная боль и духота в комнате - вылилось в то, что мужчина сейчас валяется с температурой, корчась от мигрени в своей душной комнате. Да, картина, прямо скажем, не очень приятная. Такому точно не позавидуешь. Но и с пустыми руками возвращаться не хотелось. Конечно, Чону никому ничем не обязан, особенно дантисту, и даже если он не нашел ничего подходящего в этой убогой аптечке, то это вовсе не его проблема. Но ноги почему-то не шли. Упрямо отказывались двигаться в направлении комнаты. Он пойдет в аптеку. И купит все сам. Вот только признаться в этом даже себе было невыносимо стыдно. Парень с какой-то молниеносной скоростью влетел в свою комнату, на ходу накидывая поверх домашней футболки легкую рубашку и впихивая ноги в кроссовки. Мысленно он даже не хотел анализировать свои действия. Иначе снова придется выдумывать нелепые оправдания, а на это уже не оставалось ни сил, ни желания. Фантазия окончательно иссякла. К сожалению, в непосредственной близости от общежития аптек не наблюдалось, что, впрочем, его не удивляло. Здесь, казалось, вообще ничего не было, кроме разве что вечной тоски и безнадеги. Поблизости маячил круглосуточный магазинчик, но Чону даже думать не хотел о таком варианте. Это был тот самый магазин, после посещения которого он еще пару часов проторчал в полицейском участке. Нет уж, спасибо. Юн не думает, что там ему будут рады. Да и сам он, признаться, не горит желанием вновь окунуться в этот хаос. Пришлось пуститься в забег до первой аптеки в районе. Благо, на этот раз карты не подвели, и уже через пару домов аптека маячила прямо через дорогу. Было уже далеко за полночь, но в аптеке толпилось около семи посетителей. Видимо, сегодня у всех в этом районе что-то да болело. Чону тут же кинулся к кассе, нервно поджав губы, и принялся судорожно оглядывать содержимое полок. Что ему вообще нужно-то? Сорвался с места, как ошпаренный, а что конкретно нужно купить, так и не сообразил. Нашелся тут, помощник-доброволец. Внезапно его взгляд зацепился за коробки жаропонижающего, стоящие прямо за спиной у продавца. О, отлично. Удобно. — Мне бы жаропонижающее, — выпалил он, как можно более непринужденным тоном. Мужчина за кассой лениво поднял голову, словно его оторвали от чего-то архиважного, нехотя стаскивая очки со лба на переносицу, и выгнул бровь в немом вопросе. — У нас нет в наличии, — равнодушно буркнул он, не испытывая ни малейшего желания помочь. — Да вон же, за вами, — не выдержал парень и раздраженно кивнул на коробки с таблетками, маячившие за спиной у мужчины. — Они не для продажи. — Вы что, издеваетесь? — Чону не сдержался и случайно с грохотом хлопнул ладонью по белоснежной столешнице, недовольно хмурясь. Но мужчина за кассой даже бровью не повел, словно привык к подобным выходкам. Лениво отложил свой зачитанный до дыр журнал и встал, наклоняясь вперед и опираясь руками о столешницу. — Можете приобрести лекарство в другой аптеке, она находится недалеко отсюда, — равнодушным тоном посоветовал он, всем своим видом показывая, что разговор окончен. — Да пошел ты… урод, — зло выплюнул Юн, даже не дослушивая мужчину и с грохотом вылетел на улицу. Да, может, он и послал этого придурка куда подальше, но вот жаропонижающее от этого в руках так и не появилось. Даже начал жалеть, что не привез с собой аптечку из Пусана. А ведь мать перед отъездом уговаривала его взять с собой лекарства, чуть ли не силой пыталась впихнуть их в и без того битком набитый рюкзак. Как чувствовала, что понадобится… Парень еще знатно помотался по ночным улицам, прежде чем заветная коробочка оказалась у него в руках. Уже стоя на пешеходном переходе, в ожидании зеленого сигнала светофора, он вертел таблетки в пальцах, а рукой к телу прижимал бутылку воды, что прикупил после аптеки. Когда он в последний раз так отчаянно пытался что-то достать? Кажется, даже когда самому Чону было плохо, он не проявлял такой яростной решимости помочь себе. Ну и, признаться, помогать самому себе это не так ответственно, как кому-то. В общежитии по-прежнему царила гнетущая тишина. Свет на кухне больше не горел, и Чону, быстро скинув рубашку и кроссовки, тут же переобулся в тапочки. Дошел до ванной комнаты, нашел более-менее чистую тряпку, выстирал с мылом и намочил вновь. После чего пулей влетел в соседнюю комнату. Зрение отчаянно пыталось приспособиться к этой резкой перемене освещения - от ослепляющего света аптеки и ярких огней ночного Сеула до кромешной тьмы в комнате Со. Своеобразная профилактика, после которой Чону когда-нибудь точно пропишут очки. Или того хуже. Было слишком тихо. Юн даже перестал слышать дыхание мужчины, которое до этого было достаточно учащенным и громким. Свободная от вещей рука машинально потянулась к заднему карману джинсов, доставая оттуда телефон. Чону включил его, направляя яркий луч света на кровать, стараясь не попасть прямо в лицо. Но попал прямо в лицо. Мунчжо тут же зажмурил глаза, что-то невнятно промычал и медленно отвернулся к стене, пытаясь скрыться от яркого света. — Ой, прости, — неловко пробормотал Чону. — Я уж было подумал, что ты помер. Мог бы хоть словечко сказать. Мужчина все это время просто лежал и, судя по всему, уже дремал. Или, по крайней мере, только собирался. Пока его внезапно не выдернули из полусонного состояния и не ослепили ярким светом. Юн поспешно спрятал телефон обратно в карман, машинально проверяя замок на двери. На этот раз он уже закрыл ее на ключ, который преспокойно висел в замочной скважине. Так будет намного спокойнее. Особенно самому Чону. Если кто-нибудь внезапно заметит его здесь, в такой ситуации, то, ей богу, будет легче объяснить убийство, чем все остальное. Ключ, кстати, тут же перекочевал в карман к Чону, где и затерялся где-то по соседству с телефоном. Парень неспешно двинулся к столу, аккуратно кладя таблетки, бутылку воды и тряпку на его поверхность, и тут же потянулся к настольной лампе. Нажал на потертую кнопочку, и комната тут же наполнилась тусклым, желтоватым светом. Было по-прежнему темно, но, по крайней мере, теперь Чону мог видеть таблетки, да и в целом визуально оценить состояние этого… больного. — Ты ходил в аптеку? Чону даже не вздрогнул, но невольно удивился. Он снова говорит! Уже прогресс. И на том спасибо. Голос был все таким же низким, слегка хрипловатым. Неужели он унюхал? Хотя, скорее всего, просто слышит, как Юн неловко рвет упаковку таблеток, пытаясь достать одну. — Пришлось, — буркнул Чону, не отрывая взгляда от блистера. — Ты же явно не собираешься вылезать из кровати. Наконец, одна несчастная таблетка вывалилась на его ладонь. Чону тут же схватил стоящую на столе тряпку, бутылку и, недолго думая, открутил крышку, жадно делая пару больших глотков. Нужно хоть как-то увлажнить это пересохшее горло. Не закрывая бутылку, он направился к кровати со всем своим скромным арсеналом помощи больному в руках. Юн вдруг плюхнулся обратно на край кровати, наконец, как следует разглядев лицо Со. На первый взгляд, ничего не изменилось. Мужчина и так всегда был бледным. Может быть, только волосы, слипшиеся от пота, нелепыми завитками прилипали ко лбу. Учитывая еще и то, что этот псих лежит в черной кофте, тело его, точно горит. Чону, кажется, даже физически ощущает этот жар, и ему самому становится невыносимо жарко. Поежился. — Это обычное жаропонижающее, после него должно стать немного легче. — разжевывает мужчине так, словно тот впервые вообще слышит о подобном. — Последние деньги на тебя трачу, господи, уж лучше бы ты дальше мучился, — не удержался Юн, с нарочитой дерзостью добавив. Тряпка уже покоилась на собственном колене, не обращая внимания на то, как промокает ткань. Он протянул таблетку на раскрытой ладони и во второй руке открытую бутылку с теплой водой. Мунчжо с видимым усилием приподнялся на кровати, делая это с большим трудом. Ткань черной кофты намертво прилипла к его телу, обрисовывая каждый изгиб мускулатуры, а на подушке остались мокрые разводы. Точно как в парилке, причем в самой жаркой ее части. Чону даже неловко становится от этой картины, он невольно поерзал на месте, продолжая внимательно наблюдать за ним. Неужели ему и правда все равно? Совершенно плевать на то, что Юн видит его в таком жалком состоянии? Или это все болезнь? Эта проклятая мигрень? Может, поэтому ему сейчас совершенно наплевать на все и вся? Парень тут же энергично мотнул головой, отгоняя навязчивые мысли и еще ближе поднес свою ладонь и бутылку с водой, уже порядком устав держать руки навесу. Наконец, пара длинных пальцев взяла с его ладони таблетку, а затем и бутылку. Чону, с каким-то странным, подозрительным прищуром, продолжал следить за тем, чтобы этот дантист точно проглотил эту таблетку. Наконец, он кладет ее в рот и запивает большим глотком воды. Когда глаза Чону убеждаются, что таблетка успешно прошла по горлу, ему становится немного спокойнее. Пока Со откинул голову на подушку, устремляя свой взгляд в потолок, Чону медленно повернулся на другую сторону. Он машинально поправил одеяло в районе его ног, приоткрывая его наполовину, чтобы этому больному стало хоть немного легче дышать. Отчего тут же осекся, словно его ударили током, и судорожно сжал руки в кулаки. На задворках сознания уже назревало стойкое желание избить себя за все эти нелепые действия. За эту помощь, которая явно переросла в какую-то странную, неуместную заботу? Это слово ему сейчас нравилось еще меньше. Он резко повернулся обратно, тут же поднимая с колена мокрую тряпку, ощущая легкий холодок на коже от мокрой ткани. Юн сосредоточенно работал с тряпкой, то и дело крутя ее в руках, пытаясь придать ей хоть какой-то приличный вид. Но все было тщетно. Тряпка выглядела жалко и совершенно не соответствовала ситуации. Хотя, какая разница? Главное, чтобы функционировала. Мужчина, наконец, расслабил голову, вновь очень медленно скатываясь по подушке в лежачее положение. Он повернулся вправо, всем своим видом демонстрируя явный интерес к происходящему. Его взгляд, пусть и слегка полусонный, с тяжелыми, часто моргающими веками, говорил о нестерпимом желании хорошенько выспаться. Но Со упорно не хотел засыпать. Не сейчас. — Тебе так нравится ухаживать за мной? — Чего? Нет. Что за бред… — выпалил Юн под лукавый взгляд, отчего у него вновь теплеют уши. Тряпка, которую он все это время машинально крутил в руках, вдруг замерла и безвольно упала обратно на колено. — Конечно, нет. Просто… скажем так, отдаю тебе долг за помощь в полицейском участке. Не хочу оставаться в долгу. — Ты мне ничего не должен. — Теперь, когда я сижу здесь и нянчусь с тобой, - да, конечно, не должен, — отрезал Чону, наконец разворачиваясь всем корпусом к мужчине. Тот, который до этого лежал на боку, вдруг снова перевернулся на спину, не отрывая от Чону своего тяжелого взгляда. Что так повлияло на его резкую живучесть и разговорчивость? Жаропонижающее или все же присутствие Чону? Пришлось немного привстать, подвинуться ближе к изголовью кровати, чтобы было удобнее работать с этой несчастной тряпкой и этим измученным телом. Под очень заинтересованным взглядом Со, который был прикован исключительно к нему, Чону сначала невольно осекся, словно споткнулся, но затем все же решился аккуратно убрать слипшиеся от пота пряди с его лба. После этого, с большим трудом пересилив себя, он осторожно прислонил мокрую ткань ко лбу. До жути неловко. Нет, конечно, раньше Чону уже приходилось делать подобное, сбивать температуру. Когда Джиын заболела в Пусане прямо перед тем самым мероприятием, на которое они так долго мечтали попасть, Юн провозился с девушкой почти целый день. Но тогда все это казалось чем-то естественным, привычным. А сейчас все это было до крайности неловко и смущающе, потому что пара темных, пронзительных глаз пристально следили за каждым его движением. Отчего Юн отчаянно старался смотреть куда угодно: на эту жалкую тряпку, на пыльный пол, на покосившийся стол, на свои дрожащие руки, но только не вниз, не на них. Чону еще усерднее водил полотенцем по лбу, аккуратно спускаясь к щекам. Боясь ненароком задеть глаза, губы, нос, он старался водить медленно, не нежно, просто медленно и аккуратно. Господи, ну почему все это должен делать именно он? А если бы он не пришел сюда, то этот псих так бы и лежал здесь, тихо умирая? Чону сильно сомневался, что госпожа Ом стала бы так возиться с Мунчжо. Явно что-то между ними произошло. Чону уже ей не доверял. Руки стали невольно опускаться ниже, к шее. Приходилось слегка оттягивать липкую ткань черной одежды, осторожно проходясь тряпкой по выступающим ключицам. Лишь только закончив с ключицами, Чону поднял глаза на Со. Тот, к счастью, уже не смотрел на него. Лежал с закрытыми глазами, все также прерывисто дыша. Пожалуй, так будет даже к лучшему. Юн собьет ему эту чертову температуру, и тот, наконец, провалится в долгожданный, целительный сон, а Чону сможет незаметно улизнуть отсюда. Чем быстрее, тем лучше. Может, этот дантист утром и вовсе ничего не вспомнит? Было бы просто замечательно. Парень осторожно вытащил правую руку мужчины из-под сбившегося одеяла, оттягивая рукав кофты до самого локтя, и медленно, стараясь не причинить никакого дискомфорта, принялся охлаждать ее влажной тряпкой. Юн украдкой бросил мимолетный взгляд на его лицо. Щеки, как назло, разгорелись еще сильнее, налились ярым, болезненным румянцем. Чону невольно закатил глаза. Даже щеки у этого типа такие же упрямые и непокорные, как и он сам. Впрочем, чего еще стоило ожидать? Юн вдруг непроизвольно подался вперед. Придвинулся почти вплотную и прислонил свободную правую руку к его щеке, вкладывая ее в свою ладонь. — Горит? — А ты сам что, не чувствуешь? — вытянул Юн. Это было сказано даже без тени сарказма, скорее с удивлением. Не ответил. Он начал медленно тереться щекой о его ладонь, не открывая век. Чону даже не успел и дернуться, как после этого он коротко припал к ней губами. Ну, может, так ему станет хоть немного легче? Можно ли вообще найти хоть какое-то разумное объяснение этим его странным действиям, кроме разве что бреда и горячки? Чону судорожно сглотнул, когда почувствовал, как тот невесомо расцеловывает уже горячую ладонь. Дыхание перехватило окончательно, а в горле моментально пересохло. С явным бредом в голове Чону мысленно возносил хвалебные оды самому Мунчжо за то, что тот лежал с закрытыми глазами и не видел его предательски пылающего лица. Когда прикосновение чужих губ на ладони исчезает, оставив лишь обжигающий след на коже, Чону отдергивает руку. Резко, почти грубо, прижимает свою ладонь к ноге, пытаясь, наверное, унять дрожь, пронзившую все тело. Дыхание сбивчивое, нервное, как будто он только что пробежал марафон. Тряпку, валявшуюся на смятой простыне, он сгребает в кулак, комкая и сжимая до побелевших костяшек. — Я закончил, — произносит он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, но выходит лишь слегка надтреснуто. — Попробуй уснуть. Если утром тебе не станет лучше… если жар не спадет, тогда тебе стоит обратиться к врачу. К какому-нибудь… компетентному, кто точно знает, как лечить твою головную боль и высокую температуру. Кто не станет задавать лишних вопросов. Чону уже готов бежать отсюда. Вскакивает с кровати, резко, дергано, и уже тянется к выключателю настольной лампы, намереваясь погрузить комнату в спасительную темноту. Но внезапно сильная рука перехватывает его запястье в воздухе, останавливая. Что еще? Неужели этого недостаточно? Парень хмурит брови, раздражение вскипает мгновенно. Он переводит взгляд на Мунчжо. — Может, мне станет хуже. Юн с силой вырывает свою руку. Выгибает бровь в показном удивлении и насмешливо хмыкает. — Я и так уже сделал для тебя слишком многое, — супится он, — Не наглей. Станет плохо… Выпей воды и ложись спать обратно. Или ты хочешь, чтобы я всю ночь у твоей кровати провел? Мунчжо молчит, не отводя взгляда. И что он, собственно, хочет этим сказать? Глаза слипаются, веки предательски подрагивают, моргают все чаще и чаще, отчаянно желая сомкнуться, погрузив измученное тело в спасительную темноту и глубокий сон. Но он упорно, почти с вызовом, заставляет их оставаться открытыми. С трудом, с видимым усилием, но смотрит на Чону. Смотрит… как? Умоляюще? Или это просто игра света и тени, обман зрения, вызванный усталостью и раздражением? — Черт с тобой. Ладно! — ворчливо пробубнил Юн, с силой выдыхая, словно из него выпустили весь скопившийся гнев. Ну вот, он и сдался. И почему он всегда такой безотказный? Почему не может просто развернуться и уйти? Наверное, потому что тогда он не смог бы спокойно уснуть, зная, что там, в соседней комнате, кому-то все еще плохо. Даже такому. Лучше уж пойти на поводу, быстрее согласиться, чтобы эта пытка поскорее закончилась. — Посижу здесь… пока ты не уснешь. Но не надейся, что я буду тебя развлекать. Чону кипит от злости. Ему не нравится абсолютно ничего в этой чертовой ситуации. Он уже должен, просто обязан сейчас валяться в своей постели и видеть десятый сон, набираясь сил перед завтрашним важным днем. Но нет, у него нет такой возможности. Вместо этого он должен сидеть здесь с больным дантистом, чувствуя, как его собственное спокойствие утекает сквозь пальцы. Не нравится, как этот мужчина, своим беспомощным состоянием, давит на него, вызывая какое-то странное, непонятное чувство долга и сочувствия, не позволяющее просто бросить его одного. Ну ладно, осталось только подождать, пока Мунчжо, наконец, провалится в сон. И тогда все закончится. На кровать он больше не вернется. Ему хватило… этих необъяснимых прикосновений, этих давящих взглядов, этой неловкой, гнетущей тишины. Чону осторожно, стараясь не скрипеть стулом, опускается на старое деревянное сиденье у стола, опираясь локтем о шершавую поверхность. Подпирает щеку рукой, устремляя взгляд куда-то в пустоту. Взгляд рассеянно скользит по пустому столу, по абажуру настольной лампы, отбрасывающей причудливые тени на стены, пока случайно не встречается с пристальным взглядом Мунчжо. Мужчина приподнимается на локте, выглядывая из-за края кровати. Что ему опять нужно? — Что? — резко выпрямляется Юн, настороженно глядя на дантиста. Или ему нужно, чтобы Чону сидел рядом с ним? Прямо на кровати? Ну что ж, хорошо-хорошо. Он сделает и это, если только это поможет ему быстрее уснуть и прекратить это все. Иначе парень уже сам скоро провалится в сон прямо здесь, за этим чертовым столом, уткнувшись носом в пыльную столешницу. А это было бы крайне нелепо. Чону поднимается со стула, стараясь двигаться как можно тише, чтобы не нарушить зыбкое равновесие в комнате. Вытягивает руку и гасит свет настольной лампы, погружая комнату в густую, непроницаемую темноту. И тут же, спотыкаясь о собственные ноги, осторожно опускается на уже привычное место у самого края кровати. Юн даже сам, с какой-то обреченностью, заползает под теплое одеяло, отыскивая чужую руку в темноте. Пальцы, словно по своей воле, переплетаются с чужими, длинными и горячими. Что не сделаешь ради того, чтобы поскорее заснуть и забыть этот кошмар? Да? Или он пытается убедить в этом только самого себя? Отсутствие даже слабого, теплого света, кажется, действует на него умиротворяюще. Спать захотелось еще сильнее, веки наливаются свинцом, а мысли путаются и ускользают. Свободной рукой Чону упирается локтем в колено и подпирает подбородок ладонью, закрывая глаза. Н-да, в таком положении выспаться практически нереально. Сон будет чутким, прерывистым, а утром он будет чувствовать себя разбитым и уставшим. Но иного выхода Юн не видит. Придется потерпеть. Главное, чтобы этот дантист поскорее уснул. И лишь только спустя мучительно долгое время, когда собственные руки перестают держать голову, а неумолимая природа берет свое, и желание лечь и просто заснуть пересиливает все остальное - настойчивое раздражение, брезгливость и даже страх - голова парня безвольно падает на горячую от жара подушку, а плечо неловко утыкается в чужое плечо. Но это уже не ощущается. Кажется, даже если бы сейчас в комнату ворвались с криками какие-нибудь отморозки, он бы просто не смог пошевелиться. Глубокий сон, медленно, но верно накрывает всю комнату, растворяя в себе все звуки и запахи. А об остальном… об остальном каждый позаботится утром. Если, конечно, будет, о чем заботиться. Если они вообще проснутся. Но сейчас об этом думать не хочется. Да и некому.