Исповедь творца

Всё тело – сплошная ноющая боль. Как после долгой и изматывающей тренировки. Или... как после вчерашнего? Да, точно. Вчерашнего. И кто, спрашивается, настоял на этой безумной затее? Не он ли сам? Предательские мышцы протестуют при каждом движении. Он, наверное, сейчас больше похож на побитую собаку, чем на человека. Или на старую, брошенную куклу, которую потрепали вдоволь и закинули в пыльный угол. А ведь утро только началось. И это его совсем не радует. Резкая боль пронзает шею, заставляя невольно поморщиться и издать тихое, недовольное мычание. Но проснуться не может. Он не хочет. Чону упрямо отворачивается к стене, надеясь, что этот нехитрый маневр спасет его от неминуемого пробуждения. Может, если притвориться спящим, мир оставит его в покое хоть на несколько минут? Минуты тянутся мучительно медленно. Пять? Десять? Кажется, прошла целая вечность, прежде чем этот адский звон снова вторгается в его сознание. Телефон. Неужели он выложил его из кармана? Нет, он точно помнит, что оставлял его рядом с собой. Звук настолько пронзительный и навязчивый, что хочется вскочить и швырнуть эту треклятую штуковину в окно. Но даже на это нет сил. Слишком лень. Слишком больно. Чону лишь раздраженно цокает языком, даже не удосуживаясь повернуться. Просто протягивает руку за спину, наугад шаря по простыне в поисках источника дьявольского шума. Хлопает ладонью по кровати, хмурится, не открывая глаз. Неужели так сложно просто выключиться? И вдруг – тишина. Резкая, оглушающая тишина. — Я выключил. — Спасибо, — бормочет Юн, не открывая глаз и моментально убирая руку обратно под подушку. Так приятно снова ощущать тепло и тишину. Может, теперь удастся немного доспать? Или нет? Пока подбирал удобное положение, чтобы вновь уснуть, голова прояснялась. Выключил? Кто выключил? Кого он выключил? Нет ничего лучше пробуждения от внезапного страха. Эффективно, как ни крути. Чону резко поднимается, тут же хватаясь за голову. Резкая боль пронзает виски, заставляя зажмуриться. Но он упрямо принимает сидячее положение, пытаясь сориентироваться в пространстве. Первое, что запечатлевается в еще затуманенные глаза, – тапочки. Идеально сложенные у самого края кровати. Такие чистые, словно их наконец помыли. Его тапочки. Но не его рук дело. Где обычно валяются тапочки Чону? Под кроватью? Под столом? Да где угодно, только не там, где им полагается быть. А тут… аккуратность, почти непривычная. Но даже приятно. Не нужно тратить драгоценные секунды на поиски. Может, и начнет сам так их оставлять. Наверное. Он протирает глаза тыльной стороной ладони, нехотя прогоняя остатки сна, и прокашливается, ощущая легкую сухость в горле. Опираясь руками о край матраса, поворачивается в сторону письменного стола. Еще по планировке комнаты было понятно, что он не у себя. А по тапочкам Чону уже медленно догадывался, у кого именно. Ну, или просто вспомнил вчерашнее. Хотя, лучше бы не вспоминал. Наверное, первое, что захочется сделать с собой из-за вчерашнего порыва милосердия, это сжечь себя. Медленно и мучительно. Черт возьми, да я уже просыпаюсь в этой проклятой комнате чаще, чем в собственной. Пора заканчивать это… За столом кто-то есть. Пришлось поморгать, чтобы взгляд сфокусировал на фигуре за столом. Что ж, зрелище и правда завораживающее. Мунчжо сидит за столом, и кажется, будто и не было этой ночи бреда, жара и беспомощности. Словно и не Чону вытирал его пот, поил водой и с тревогой ждал, пока спадет температура. Так быстро? Как так? Словно ничего и не было. И это даже немного… обидно? Нет, конечно, это просто облегчение. Чону просто рад, что этот кошмар закончился. Да, именно так. А может… может, ему понравилось чувствовать себя сильнее, нужнее? Велика ли вероятность, что он просто упивался своей властью над больным и слабым человеком? Господи, о чем он вообще думает? Хотя… стоп. А почему бы и нет? Разве это так уж неестественно? Разве он не имеет права хотя бы на мгновение почувствовать себя выше, умнее, сильнее этого…демона? Мунчжо, кстати, сидит, как изваяние. Не двигается, не дышит, кажется. Хотя нет, вот плечи чуть заметно вздрагивают. И о чем он думает? Чону надеется, что о хорошенькой так благодарности за вчерашнее. Или он просто притворяется, что не замечает присутствия Чону? Наверняка знает, что тот сидит и смотрит на него. Не может не знать. Чувствует, наверное, кожей. Читает что-то при тусклом свете настольной лампы, почти не обращая внимания на уже пробивающийся в окно дневной свет. Очень в его стиле. И сидит как-то странно. Не прямо, а полубоком. Для чего? Чтобы время от времени бросать взгляд на спящего? Наверняка. Иначе зачем такие ухищрения? Нестерпимо хочется зевнуть. Но не успевает. Резкий хлопок. Прямо перед лицом. Звук оглушает, заставляя вздрогнуть. Он отложил книгу с хлопком. И теперь смотрит на него. — Выспался, значит? Что, издеваться над людьми – его вторая натура? Он же прекрасно помнит, как Чону вчера бегал вокруг него всю ночь, словно наседка над цыпленком. А потом сам же кое-как уснул, мучимый чувством вины и усталостью. И теперь вот это? — Ага, как младенец, — хмыкает в ответ Чону, стараясь придать голосу саркастичный оттенок. Или это лишь жалкая попытка скрыть внезапное смущение? У Чону пару секунд, чтобы решить с чего бы начать этот день? Или лучше попытаться сбежать обратно в сон, притворившись мертвым и дождавшись, пока этот дантист не свалит куда подальше? Нет, пожалуй, это трусливо. Да и вряд ли получится. Во-первых, комната не его, да и Мунчжо наверняка чувствует каждое движение Чону, даже не поворачиваясь. У него же, наверное, какой-то встроенный радар. Одеяло сброшено. Словно с плеч упал груз вины. Или это просто физическое облегчение от того, что больше не нужно париться под этим душным, старым одеялом? Скорее всего, второе. Хотя… кто знает? Может, и первое тоже. Ноги коснулись холодного пола. Он надел тапочки и вскочил, выпрямился. Делает пару шагов. Медленно. Почти невесомо. Как будто крадется. Но мужчина не реагирует. Кажется, он решил играть в молчанку. Ну, хорошо. — Спасибо, что чуть не отправил меня на тот свет, выпив всю кровь и изведя все мои нервы. — с каким-то прищуром говорил Юн. — Тебе же лучше после вчерашнего? Чону стоит вплотную к столу, практически навалившись на него всем телом, словно нуждаясь в опоре. Поворачивает голову к нему, и во взгляде читается нескрываемая претензия. — А что было вчера? — вылетает с губ Со так легко, так непринужденно, будто и вправду ничего не произошло. Будто Чону все выдумал, придумал в лихорадочном бреду. Да он вообще в своем уме? Внутри Чону начинает закипать гнев. Хочется вспыхнуть, взорваться от возмущения. — Что? Да ты совсем обнаглел! — восклицает он, разводя руками в жесте крайнего негодования. Грубо? Может быть. Но что остается? Сюсюкаться с этим больным? Нет уж. — Я всю ночь с тобой просидел! И если бы не я, что-то мне подсказывает, ты бы уже вовсю беседовал со своими праотцами на том свете! Да я с родным братом так не возился, как с тобой… С каждым словом тон его меняется. То становится мягче, то грубее. То громче, то ниже. Он вновь поворачивается к мужчине. Тот улыбается. Просто улыбается. Словно Чону все это объясняет маленькому ребенку, что плохо, а что хорошо. Ребенок ничего не понимает, но улыбается и кивает головой. Так и с Мунчжо. Он что, совсем ничего не помнит? Или просто притворяется? И как вообще понять, что творится в голове у человека после таких случаев? После вчерашнего бреда, больного состояния? Чону вообще иногда кажется, что он и правда слегка не в себе. С приветом, как говорится. Отчего такой странный? И как ему вообще разрешили дантистом работать? А вдруг он там, в своем кабинете, людей мучает? Убьет еще кого-нибудь по неосторожности… — Ладно, — обреченно произносит Чону. Руки беспомощно падают на пояс, сжимая ткань футболки в кулаках. — Раз мы оба хотим этого, то, пожалуй, я просто выкину это из головы. — слова вылетают с недовольным бурчанием. Хотя, честно говоря, это даже обидно. Чону не просит кланяться ему в ноги за помощь и проявленную человечность. Но элементарное «спасибо» было бы очень кстати. Простое человеческое «спасибо». Ведь он правда переживал. Господи, как бы странно это ни звучало, он искренне волновался. А то, что это ранит чувства… Это пугает больше всего. Слишком чувствительным стал? Слишком восприимчивым к чужой боли? Со внимательно проследил за быстро меняющимися эмоциями Чону. Как тот сначала злился, хмурился, готов был извергать пламя. А потом медленно потух. Снова начал кусать губы, будто пытаясь сдержать рвущиеся наружу чувства. Снова сжался, словно ёжик, готовясь к удару. Ему обидно. Это видно невооруженным взглядом. — Хотим? — переспрашивает Мунчжо, приподнимая бровь. — Я не говорил, что хочу выкинуть это из головы. Мне даже очень понравилось. — он нарочито медленно кладет руку на стол, опираясь на локоть, чтобы лучше видеть лицо Чону. Чтобы заглянуть в эти печальные глаза, которые тот так отчаянно пытается спрятать. Юн приподнимает бровь, словно узрев в его словах нечто донельзя забавное. Усмешка кривит его губы, делая лицо еще более надменным. Разворачиваясь полубоком, он демонстративно складывает руки на груди, словно готовясь к продолжительному, весьма занимательному представлению. Ноги – нарочито, но будто случайно – задевают ноги Мунчжо, лишая его возможности вытянуть их, расслабиться. Мелкие пакости – вот его оружие сейчас. Потому что в словесной перепалке, он знает, ему не тягаться. Никогда. — Нравилось… что? В агонии биться, говоришь? — в голосе Чону отчетливо слышится насмешка. — Да ты у нас, оказывается, мазохист, — с наигранным удивлением произносит он. Чону прекрасно понимает, что именно имеет в виду этот дантист. Все то внимание, всю ту заботу, что он проявил прошлой ночью. Весь этот нелепый, никому не нужный героизм. Зачем он вообще ввязался во все это? Но промолчать сейчас? Подтвердить его слова хоть малейшим намеком? Нет, это было бы смерти подобно. Лицо бы вспыхнуло, как перезрелый помидор, и тогда… Тогда что? Тогда он бы чувствовал себя еще более глупо и беспомощно, чем сейчас. А это, казалось, попросту невозможно. — Кстати, — резко бросает Со, когда парень уже собирается отойти от стола, намереваясь прекратить этот бессмысленный диалог. Это что, все еще не конец? Он никогда не унимается? — Не припоминается мне, чтобы я просил тебя ложиться рядом со мной на ночь. Дьявол! Чистый, незамутненный дьявол во плоти. Кто вообще так делает? Кто так нарочито, с каким-то извращенным удовольствием смущает, загоняя в краску? Чону чувствует, как кровь приливает к лицу. Кажется, еще немного, и он взорвется. Руки непроизвольно взлетают к ушам, словно пытаясь отгородиться от этих слов, от этого прожигающего взгляда. Он отворачивается, честно, изо всех сил стараясь сохранить остатки самообладания. Лучше бы он оставил его умирать в этой комнате и спокойно пошел спать. Серьезно. Может, тогда не чувствовал бы себя сейчас, как провинившийся школьник, пойманный за курением в туалете. — Я, между прочим, пол ночи с тобой просидел, — бурчит Чону, стараясь придать голосу безразличие, которое, к сожалению, совсем не чувствует. — Так что это, скажем так, плата за мои бесценные услуги. Да что он вообще несет? "Плата за услуги"? Звучит как что-то дешевое. И почему он вообще оправдывается? Надо было просто уйти. Просто развернуться и уйти. Без слов. Без оправданий. Без всего этого унижения. Но нет, он здесь. Стоит как вкопанный, словно прирос к этому месту. И уже назревает вопрос, кто на самом деле из них двоих - мазохист? Голова отворачивается сама собой, инстинктивно уклоняясь от его взгляда. Каждый раз одно и то же – невыносимо. Каждое слово, каждый жест… все вызывает какой-то болезненный трепет. Куда угодно, лишь бы не видеть его лицо. Взгляд цепляется за книгу, ту самую, что недавно держал в руках дантист. И внезапно, словно прорвав плотину смущения, Чону резко поворачивается к мужчине. Тот, как ни в чем не бывало, сидел на стуле и даже позволяет себе слегка покачивать ногой, нарочито задевая ноги Чону. — Я же брал её под залог! — тычет он пальцем в обложку понравившееся книги, что видел вчера в книжном. — Откуда она у тебя? Мунчжо вскидывает брови, изображая крайнюю степень удивления. Неужели он и правда не понимает? Или просто издевается? — Под залог? — переспрашивает с улыбкой. — Да, под залог. Она должна была мне позвонить, чтобы… — осекается, но все же, не выдерживает, сдавленно выдыхает. — Я десять долларов отдал за этот залог! Десять, понимаешь? А меня даже не удосужились оповестить, что её выкупили. Ты вообще понимаешь, что она, возможно, единственная такая во всем Сеуле? По Корее? Именно её тебе приспичило приобрести? Нет, конечно, Чону давно уже знал – еще с тех пор, как они только познакомились – что у Со тоже есть эта слабость, эта странная привязанность к литературе подобного рода. К этим пыльным, пропахшим нафталином томам, полным мрачных тайн и запретных желаний. Но все равно, неужели это возможно? Неужели такое совпадение реально? Или все гораздо проще – и это просто глупая, нелепая случайность? Но тогда почему именно эта книга? Из всего многообразия, что пылится на полках букинистических лавок? Это все было… странно. До жути странно. Впрочем, сейчас все эти вопросы кажутся не такими уж важными. Сейчас в нем кипит лишь досадная обида из-за тех десяти долларов, что ушли, по сути, в никуда. Из-за этой проклятой книги, которую он так и не прочитает. И пусть это небольшая сумма, но все равно… обидно. Досадно. — Ты расстроен? — голос Мунчжо звучит тихо, почти обезоруживающе. Неужели он и правда не видит? Неужели не замечает бурю эмоций, бушующую у парня внутри? Может быть, он действительно не умеет читать эмоции других людей? Может быть, поэтому он и спрашивает с такой искренней, почти детской заинтересованностью? Как бы то ни было, в этом есть что-то трогательное, даже милое. Да господи, нет. Не мило. Вовсе не мило. Чону прежде никогда так отчаянно не опровергал свои же мысли, но что уж тут поделаешь, этот псих оказывает на него какое-то нездоровое влияние. Поэтому пора это прекращать. Немедленно. — Что? Нет, конечно, нет, — возмущается Чону, пытаясь скрыть раздражение за напускной бравадой. — У меня же как раз сегодня по плану деньгами разбрасываться направо и налево. Только об этом и мечтал! — язвительность так и сочится из его уст. Со берет книгу в руки, медленно крутит ее, словно рассматривая со всех сторон, вновь изучая каждый завиток позолоченного тиснения, а потом вдруг протягивает ее Чону. И делает это, кажется, нарочито, небрежно касаясь его оголенной руки кончиками пальцев. — Хочешь? Хочет ли он? Конечно, хочет. Безумно хочет. Но ни за что на свете не признается в этом. Никогда. Лучше умереть, чем выдать ему истину. — Обойдусь, — отрезает Чону, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ни капли сожаления. — Пофилософствую на других книгах. Благо, у меня есть такая возможность. — он гордо вскидывает подбородок. Он отворачивается, стараясь скрыть смущение и обиду, и быстро отходит от стола. Нужно как можно скорее уйти отсюда. Схватить свой телефон, который все это время лежал на чужом столе – еще одно назойливое напоминание о том, что он здесь незваный гость – и исчезнуть. Раствориться в толпе и больше никогда не возвращаться. Хотя, кто знает… Может быть, он еще и вернется. Ведь что-то же его сюда тянет, верно? Мунчжо даже не шелохнулся. Удивительно, как быстро он привык к этой буйности Чону, к его резкости, к этим неконтролируемым вспышкам раздражения. Или, может быть, ему это даже… нравилось? Пока парень судорожно рылся в карманах, отчаянно пытаясь нащупать ключи от комнаты, которые сам вчера спрятал у себя, чтобы как можно скорее сбежать из этой ловушки, мужчина лишь спокойно наблюдал за ним со своего стула. Словно изучает какого-то редкого, интересного зверька в клетке. — То есть тебе совершенно не интересна концепция "ли" и "ци"? — внезапно произносит Со, нарушая затянувшуюся тишину. — Как они работают вместе и по отдельности? Как одно искажает другое в человеке? Ты же явно хочешь почитать такое. — в его голосе звучит какая-то странная, почти завлекающая интонация. Чону замирает, на секунду забывая о ключах. Он поворачивается к нему, удивленный. Зачем он об этом говорит? К чему этот внезапный интерес? — Купил? — огрызается Юн, стараясь скрыть подступающий интерес за напускной грубостью. — Ну, так не хвастайся. Или что, мама не учила в детстве, что хвастаться – это нехорошо? Он передразнивает его, неуклюже копируя его манеру говорить, а потом хмурится. И зачем только он это делает? Все просто - так он хотя бы не молчит. Иначе все было бы совсем невыносимо. Чону ведь тоже не пальцем деланный, так сказать. За свою честь поборется, отстоит самолюбие. Хоть и получается это у него довольно неумело. Но все виной мастерский уровень этого мужчины, что решил доводить именно его. — Я лишь демонстрирую тебе то, что ты мог бы узнать, — спокойно отвечает он, нисколько не задетый его язвительностью. — Да? — Чону удивленно вскидывает брови. — А что я должен для этого сделать? Давай, не стесняйся, я могу еще и служанкой у тебя поработать, эксплуатируй меня по полной. — в голосе явственно слышится сарказм. — Ты такой забавный, — произносит дантист, и в его голосе слышится что-то, чего Чону не может понять. Что-то, ускользающее от понимания. То ли насмешка, то ли… восхищение? Забавный? Он считает его забавным? Неужели он действительно воспринимает его как клоуна, как шута, который должен развлекать его своим раздражением и своими вспышками гнева? Или в этих словах есть что-то еще, какой-то скрытый смысл? Может быть, он просто пытается его спровоцировать? Чего он добивается? И почему Чону так сильно волнует, что он о нем думает? Дожил… теперь переживает о том, что о нем думает больной на голову сосед. Чону спешно списывает это странное волнение, эту необъяснимую тягу к мнению Мунчжо на его положение в общежитии. Все-таки, Со здесь – фигура влиятельная, от его слова многое зависит. Наверное, наравне с госпожой Ом? Хотя, кто знает, что у них там во взаимоотношениях. Во всяком случае, это значит, что его мнение о Чону тоже имеет вес. Он ведь вполне может настроить против него всю эту шайку-лейку, превратить его жизнь в еще больший ад. А этого совсем не хочется. Поэтому Чону и решает, наконец, завести с ним нормальный разговор. Вновь проявить немного вежливости, показать себя с лучшей стороны. Но сначала – книга, конечно же. Это же очевидно. Как маленьких детей манят конфетами, так Чону можно заманить литературой. Разница, в общем-то, невелика. — Ты серьезно просто так мне ее отдашь? — спрашивает Чону уже гораздо спокойнее, и в голосе слышится неприкрытый интерес. Больше нет этой раздражительности и сарказма, которые, кажется, стали его постоянными спутниками в последнее время. — Отдам, — просто отвечает Мунчжо, и Чону даже немного удивлен такой простоте. Такой легкости. Неужели нет никакого подвоха? — И в будущем ты не будешь мне это припоминать? — спрашивает он, стараясь не выдать своего волнения. О каком будущем он вообще говорит? Он ведь точно не планирует здесь задерживаться. Сбежит при первой же возможности. Но, видимо, это просто так, для проформы. Надо же что-то сказать. — Не буду, — отвечает Со. — Берешь? — Беру, — тут же соглашается Чону, и скрыть горящие глаза уже просто невозможно. Да и, кажется, этот странный ритуал по обмену книги, который вообще-то должен быть совершенно незначительным, нравится им обоим. Чону улыбается книге, а мужчина – Чону. Ну, каждый получил то, что заслужил, так сказать. Когда заветная книга оказывается у него в руках, он начинает ее внимательно рассматривать, изучает каждый потрепанный уголок, каждый пожелтевший лист. Даже обнюхивает, вдыхая старый, пыльный аромат. Скорее, это просто привычка, давно укоренившаяся. Перелистывает первые страницы, внутренне ликуя, словно нашел сокровище. И только после этого поднимает взгляд на Со. — Спасибо, — тихо произносит он, даже почти застенчиво. В этот момент вдруг накатывает какое-то странное, гнетущее чувство вины. Становится даже стыдно за все те резкие слова, что он наговорил ему всего пару минут назад. За это импульсивное, нелогичное поведение. В принципе, за эту быструю изменчивость настроения, за эти бесконечные перепады. И снова возникает это острое, почти паническое желание исчезнуть, раствориться в воздухе, скрыться, лишь бы не ощущать этой неловкости, этого неприятного жжения где-то внутри. Чону все больше и больше смущается от того, как легко он смущается. Какой-то порочный круг, из которого нет выхода. Но, может быть, сейчас – самое подходящее время, чтобы все расставить по местам? Чтобы, наконец, прояснить ситуацию и положить конец этой неразберихе, этой глупой игре в кошки-мышки. Чону сглатывает, прячет руки с драгоценной книгой за спину, словно боясь, что ее отберут, и начинает нервно покачиваться с пятки на носок. — Я… хочу поговорить, — произносит он, и голос звучит как-то неуверенно, слишком тихо. Почти неслышно. А улыбка с чужого лица и не думает исчезать. Кажется, эта ухмылка стала только шире, словно он предвкушает что-то интересное. Видимо, он тоже этого хочет. — В общем… нам лучше больше не общаться, никак, — начинает Чону, стараясь говорить как можно мягче, как можно деликатнее, но слова все равно вылетают как-то скомкано и неловко. — Просто соседи, и ничего больше. Мы не друзья, ладно? И не нужно больше связываться с моей семьей, ни под каким предлогом. Почему так сложно говорить эти простые слова? Почему его так трясет, словно на морозе? Неужели он боится его реакции? Или боится, что он согласится? Нет, почему боится? Наоборот, должен радоваться… Это было бы глупо, предлагать такое и тайно надеяться, что мужчина откажется? Бред какой-то. — Хорошо, — просто отвечает Со, и Чону даже теряется от такой простоты. От этой мгновенной покорности. — Хорошо? — переспрашивает он, не веря своим ушам. — Ты… согласен? Это же значит никаких больше разговоров на крыше, никаких внезапных визитов, вообще ничего. Тот покорно кивает, подтверждая свои слова, и Чону окончательно теряется. Он даже немного опешил. Неужели все так просто? Неужели он действительно так легко это делает? Отказывается от этого, как от ненужной вещи? И почему от этого становится так… грустно? От таких мыслей хочется стукнуть себя по голове раз десять. Не грустно! Наоборот, ты отвязался от объекта своего смущения и потере самообладания, радоваться нужно… Ты свободен. Чону молча кивает, комкая в руках книгу, словно это единственное, что сейчас держит его на плаву. Уже более уверенно шарит рукой в кармане, нащупывая связку ключей от комнаты. Нужно уходить. Прямо сейчас. Нужно бежать отсюда, пока он не натворил еще большей глупости. Ну уж нет, точно нужно было себя стукнуть, пока была возможность. С чего чувство обиды к дантисту? Ведь он сам предложил. Сам согласился на это прекращение всякого общения. Так почему тогда так… неприятно? Чону морально плохо от этого общения, он это прекрасно знает. Но почему-то прекращать его совсем не хочется. Во всяком случае, они уже обо всем договорились. Мужчина согласился. А значит, все. Можно собирать вещи и уезжать отсюда. Куда-нибудь подальше, где не будет таких… таких как он. Чону открывает дверь, с силой бросает ключи на кровать – пусть звенят, ему плевать – выходит и с грохотом захлопывает за собой дверь. Плечи опускаются, спина сгибается. Он чувствует себя выжатым, словно лимон, а ведь это только еще утро! Хочется в душ, смыть с себя эту неловкость, это странное смешение чувств. И поесть, плотно поесть. Но вдруг… вдруг словно удар молнии пронзает его мозг. Чону замирает. К сожалению, он все еще человек, у которого есть обязанности. А, и да… у него сегодня первое важное мероприятие. Чону мысленно ругается на себя последними словами. Как он мог забыть? Как он мог настолько увлечься этой странной ситуацией с Со, что совершенно забыл о самом главном на сегодняшний день? Он врывается в свою комнату, словно ураган, сметая все на своем пути. Рывком открывает чемодан и начинает судорожно перебирать вещи, ища чистую одежду и полотенце. Каждая секунда на счету. Нужно как можно скорее привести себя в порядок и успеть на встречу. Схватив необходимое, он выбегает из комнаты и вдруг замирает, как вкопанный. Его взгляд, словно магнитом, приковывает открытая дверь комнаты Сон Уна. Так странно, почему она открыта? Чону решает потратить пару минут на разговор с другом. В конце концов, что он теряет? Может, задушевный разговор немного поднимет настроение? Он тихонько проскальзывает в комнату друга, стараясь двигаться как можно тише, чтобы не напугать его. Подкравшись сзади к сидящему на стуле Сон Уну, он заглядывает через его плечо… и впадает в ступор. В руках у приятеля телефон, а на экране телефона, прости господи, фотография Бок Сун. Явно сделанная исподтишка. Какого черта? — Неожиданно… — выдыхает Чону, стараясь скрыть внезапный смех. Ему почему-то становится очень смешно. — Но это дело каждого, я ничего не говорю. В конце концов, все мы люди… Он поднимает руки с вещами в знак того, что не собирается лезть не в чужие дела, вторгаться в личное пространство, и слабо улыбается. — Кому-то нравятся женщины, кому-то мужчины, а кому-то… фотографии Бок Сун. — он многозначительно умолкает, давая волю воображению. Сон Ун резко поворачивается, словно его застали за чем-то предосудительным, и даже теряется. На его лице отражается паника и замешательство. Он начинает судорожно махать руками, пытаясь что-то сказать, как-то оправдаться. — Стой, стой! — кричит он, словно Чону обвинил его в тяжком преступлении. — Ты не понял. Господи, Чону. — Объясни мне, пожалуйста, — требует Чону, продолжая улыбаться. — Иначе я начну сам додумывать всякую ерунду, и тебе это не понравится. Поверь мне. Сон Ун вскочил, как ошпаренный, оглядывая Чону с ног до головы оценивающим взглядом. Словно пытаясь понять, насколько тот посвящен в его маленькую тайну. В его глазах читается нескрываемое беспокойство. — Ты в душ? Пойдем там договорим, мне тоже нужно, — выпаливает он скороговоркой, словно боясь, что Чону передумает его слушать. Чону пожимает плечами в знак согласия. В конце концов, ему все равно нужно в душ, а заодно и узнает, что там такого произошло, что Сон Ун так переполошился. Он выходит из комнаты и плетется к душевой комнате, ощущая на себе пристальный взгляд приятеля. Словно боится, что он сбежит, разболтает всем о его маленьком секрете. Хотя, кому тут расскажешь? Пока сзади Сон Ун старательно закрывает комнату на ключ. Благо, душевая оказалась пустой. Ни души. Чону выдохнул с облегчением, ощущая легкое напряжение в плечах. Не найдя других тел здесь, он уже с легкостью снимал футболку, затем и всю остальную одежду. С облегчением вставая под холодный душ, позволяя ледяным струям смыть с себя остатки сна. Пока Сон Ун усердно чистил зубы, параллельно рассказывая обо всем, что произошло пару минут назад в его комнате. Говорит быстро, сбивчиво и слегка невнятно. — В этом нет ничего такого! Просто она кажется мне… пугающей, что ли? — бубнит Сон Ун, выплевывая пасту в раковину. — Она пол ночи простояла у двери 304-й комнаты, что-то бубнила, открыть пыталась. Я когда ночью встал, хотел воды пойти выпить, выглядываю, а она стоит, прислушивается. Жуть! Вот и сфотографировал. На всякий случай. Вдруг она какая-нибудь маньячка? Чону до этого намыливал голову, тщательно массируя её кончиками пальцев, промывая уши от остатков пены, стоя спиной под душем. Холодная вода приятно бодрила, смывая все лишние мысли. Он вдруг старательно промыл глаза от мыла, выглядывая из-за стенки кабинки на друга у раковины. — Погоди, она что делала? — переспрашивает он, нахмурив брови. Чону вновь провел влажным кончиком пальца по внутреннему изгибу уха, словно пытаясь отмыть не только пену, но и неприятный осадок от услышанного. Брови, и без того сведенные к переносице, теперь образовали глубокую морщину. Эта новость… тревожила? Нет, пожалуй, даже пугала. Пугала осознанием собственной беспечности. Он преспокойно спал в этой самой комнате, на этой самой кровати, и даже не заподозрил, что кто-то стоит у двери, словно зловещая тень, наблюдая за ними. Мог и догадаться. Невольная дрожь пробежала по спине, но Чону тут же одернул себя, расправил плечи, словно сбрасывая с себя груз необъяснимого страха. Дело, безусловно, в Мунчжо. Но что за чертовщина творится между ними? Что их связывает? И почему эта женщина, Бок Сун, ведет себя так… странно? — Да, наверное, между этими двумя что-то случилось, — словно в подтверждение собственных мыслей, произнес Сон Ун, заметив тревожный взгляд Чону. В его голосе звучала некая обреченность. И почему Сон Ун вообще говорит об этом так спокойно? Как же странно, как стремительно его собственный страх перетек в какое-то болезненное любопытство, а затем и в неприязнь по отношению к Бок Сун. Она… вызывала отторжение. Теперь она казалась ему не просто подозрительной, а даже опасной. Опаснее, чем другие здесь. Наверное. Кто она вообще? Что задумала? Какое место занимает она в жизни дантиста? Слишком много вопросов и ни одного ответа. — Ты еще вчера убежал ночью куда-то, она помаячила в его комнате, и за пару минут до твоего прихода вышла, — Сон Ун как бы невзначай бросил эту фразу, словно делясь забавной сплетней. Заметив выгнутую бровь Чону, он виновато пожал плечами. — Ну да, следил. Ты сам говорил быть бдительным. Разве я не прав? Что если она затаилась? Что если она хочет нас убить? "Бдительным" - как иронично. Бдительным нужно было быть с самого начала, а не сейчас, когда он уже по уши влез во все это. Н-да, спасибо, Сон Ун, что следил за Чону, но это не делает ситуацию менее запутанной. Впрочем, что он мог еще ожидать? Никто не собирался выкладывать все карты на стол. Ну и мрак же здесь творится. Вокруг этих жильцов словно непроглядная пелена тьмы сгустилась, словно она поглотила всё разумное и светлое. Они все точно сумасшедшие, в этом Чону был уверен на все сто процентов. Эта мысль, словно клеймо раскалённым железом, намертво отпечаталась в его голове. Он вновь и вновь повторял её про себя, как некую мантру, отчаянно пытаясь убедить себя в том, что он и Сон Ун – единственные здравомыслящие люди в этом богом забытом месте, в этом сумасшедшем доме. Как можно скорее отделаться от этих мрачных и липких мыслей, Чону с удвоенной яростью принялся натирать плечи жесткой мочалкой, словно надеясь смыть с себя всю эту въевшуюся грязь и безумие. Боже, как же ему сейчас хочется спокойствия и тишины. Скорее бы уже закончилось всё это, он получил бы свои деньги, и смог бы уехать отсюда подальше, в глушь, туда, где царит лишь умиротворяющая тишина и долгожданный покой. — А ты куда так старательно намываешься, будто к самому президенту собрался? — Сон Ун плеснул горсть холодной воды в лицо, шумно вытирая его махровым полотенцем. Его взгляд, изучающий, немного насмешливый, был направлен прямо на Чону, прожигая в нём дыру. Чону громко выдохнул, вновь вспоминая о том, куда же ему вообще нужно идти. Желания не было ни малейшего. Хотя нет, желание, конечно, было, но оно было настолько тесно переплетено с каким-то первобытным страхом, что казалось чем-то запретным и опасным. Всё-таки, такой опыт впервые в его недолгой жизни. Тревога вполне объяснима, но всё равно он волновался. Что же его там ждет? Пытался не думать, отгонял от себя навязчивые мысли. — Да у меня… мероприятие, — Юн сморщился, словно произнося что-то непристойное или запретное. — Даже не знаю, как это правильно назвать… в общем, какая-то литературная встреча? — он стыдился того, что даже не может толком объяснить, куда направляется. Схватил полотенце с кабинки и, накинув его на плечи, чувствовал себя невероятно неловко и уязвимо, будто его выставили на всеобщее обозрение. — О, а можно с тобой? — заразительно улыбаясь, спросил Сон Ун. Его глаза вдруг заискрились каким-то безумным огоньком, будто ему и правда было безумно интересно. Рэпер и литература? Это до жути странная и нелепая комбинация, как огонь и вода. Но Чону вдруг тепло улыбнулся в ответ. Неужели ему и правда интересно? В любом случае, присутствие знакомого лица сейчас явно не помешает, даже будет очень приятно. — Конечно! Я был бы только рад, — ответил Чону, стараясь скрыть растущее волнение. — Мне будет намного легче, если там будет кто-то знакомый. И это была чистая правда. В одиночку ему будет гораздо сложнее справиться со своим страхом. Сон Ун, конечно, тот ещё фрукт, такой энергичный и эмоциональный, словно ураган, но именно сейчас его компания казалась ему настоящим спасением, якорем в этом бурном море безумия. Сон Ун ослепительно улыбнулся во все тридцать два зуба, показывая большой палец вверх. — Отлично! Мы тебя поддержим! — провозгласил он с таким искренним энтузиазмом, что Чону невольно поежился от этой внезапной бури позитива. — Мы? — переспросил Чону, поворачиваясь к другу и отчаянно пытаясь аккуратно протиснуть мокрую голову через узкий ворот футболки. Ткань неприятно прилипла к ещё влажному телу, где всё ещё оставались предательские капли воды, вызывая нестерпимый дискомфорт. А еще эту чёртову ногу свело в самый неподходящий момент. Он нагнулся, нервно поправляя слетевшие с пятки тапочки. — Ну, я и Джиын, так ведь зовут её? Ты же позвал свою девушку? — Сон Ун лукаво прищурился, внимательно наблюдая за реакцией Чону. Чону замер на месте, словно его ударили мощным разрядом тока. Чёрт возьми, Джиын. А ведь, честно говоря, он даже и не думал о ней. Вообще не думал о том, чтобы позвать её. И тут же его захлестнула волна обжигающего стыда. Хотя… а было бы это вообще уместно сейчас? После всего, что произошло на последней их встрече? После всех этих взаимных упреков, обид и горькой недосказанности? Как это вообще будет звучать, например: "О, Джиын, мы с тобой, вроде как, поссорились, я тут ударил своего босса и, по совместительству, твоего друга, да и тебе, чего греха таить, нагрубил. Кстати, пойдёшь со мной на литературный вечер?". Просто какой-то сюрреалистичный бред. Молчание парня затянулось, постепенно становясь неловким и неприятно напряжённым. Сон Ун усмехнулся, поджав губы и скрестив руки на груди. — Ты что, серьёзно? Ты не позвал на такое важное событие в своей жизни свою девушку? — искренне смеялся друг, шутливо хлопая Чону по плечу. В его голосе звучало неприкрытое недоумение. — М-да, с тобой встречаться себе дороже. Это же буквально твой первый звёздный час, как никак. Или это все твой гениальный ход? Ты специально не позвал, чтобы твои будущие фанатки-поклонницы даже и не догадывались о существовании твоей второй половинки? — Что ты несёшь… — Чону почти смущённо скинул руку друга со своего плеча и выпрямился, отчаянно пытаясь скрыть свою внезапно возникшую растерянность. — Просто мы… поссорились. Наверное. "Наверное, поссорились"? Господи, как же жалко и неуверенно это прозвучало. Почему он просто не может честно признать, что они уже давно находятся на грани болезненного разрыва? — Наверное поссорились? Это как вообще? — Сон Ун изогнул бровь, с нетерпением ожидая вразумительных объяснений. А Чону в этот момент и сам понятия не имел, что ему сказать. И как теперь объяснить всем этим людям, самому себе, что они уже давно не разговаривают по душам, что между ними постепенно выросла неприступная стена из непонимания, что он и сам не уверен, чего же на самом деле хочет от этих изживших себя отношений? Ему безумно стыдно признаться в том, что он так легкомысленно забыл о Джиын, что его теперь больше занимают исключительно свои собственные проблемы, чем её чувства и переживания. Хотя, это даже взаимно. Но легче от этого не становилось. От слова совсем. Но как сказать об этом Сон Уну, не выставив себя в его глазах полным и законченным идиотом? Никак. Поэтому, как всегда, он просто промолчит. Вновь.

***

Конечно же, он опоздал. Опоздал неприлично, часа на два, не меньше. Но, к великому его счастью, благодаря царящему в издательстве хаосу, вечным проблемам с версткой, постоянно опаздывающим курьерам и прочим неизбежным рабочим моментам, почти никто из присутствующих даже не заметил, что их маленькая восходящая звезда еще не соизволила явиться на эту важную встречу. Чону сидел на неудобном, скрипучем стуле, прикрывая ладонью рот, и отчаянно зевал, пытаясь сдержать рвущийся наружу стон отчаяния. Спать хотелось до ужаса, до одури. Мечтал сейчас только об одном — провалиться куда-нибудь в мягкую перину и хотя бы пару-тройку часиков полежать в тишине и полном покое, потому что ночью такой возможности у него, к сожалению, не было. Да, он, конечно, поспал. Целых часа три, не больше, и то полубоком, ноги предательски свисали к полу, шея затекла, и, кажется, только минут тридцать он поспал как более-менее нормальный человек, вытянувшись во весь рост на этой несчастной кровати. И то, видимо, смог это сделать только тогда, когда с этой маленькой кровати исчезло второе, такое незваное, тело. Если утренний душ мог хоть немного его охладить и хоть ненадолго взбодрить, то долгое и мучительное время сидения на одном месте точно разбудило непреодолимое желание заснуть прямо здесь, уткнувшись покрасневшим лицом в глянцевую поверхность стола. Как же он, оказывается, ненавидит ранние подъёмы. — Да он, вообще, как варёный, — подтвердил Минсок, искоса смотря на то, как Чону тщетно старается ровно сидеть на жёстком стуле в их кабинете. В его голосе явственно слышалась ироничная игривость. — Я нормальный, — пробурчал Юн, с силой потирая уставшие глаза, безуспешно пытаясь хоть как-то прогнать навалившуюся сонливость. — Правда, — прозвучало совсем уж неубедительно даже для него самого. Со Джун и Минсок, стоявшие напротив Чону, обменялись красноречивыми взглядами. Поверили ли они ему? Вряд ли. Он явно выглядел как измученный человек, которого всю ночь терзала мучительная бессонница, а никак не как свежий и бодрый литературный гений, готовый покорить этот жестокий мир. — Ты хоть больше шести часов поспал? — Со Джун слегка нагнулся к нему, оглядывая с каким-то неприкрытым беспокойством. Его взгляд был оценивающим и проницательным. Чону невольно поежился под этим тяжёлым взглядом. — Конечно, — нагло соврал Чону, отчаянно пытаясь пробудиться. — Просто… это так… у вас тут очень приятная и расслабляющая атмосфера, вот в сон и тянет, — он на ходу придумывал какие-то нелепые оправдания, прекрасно понимая, что звучит глупо, смешно и совсем уж неправдоподобно. Лучше бы просто честно признался, что тупо не выспался, но его гордость ему этого почему-то упорно не позволяла сделать. — О, да я точно так же всегда твержу, а ты потом говоришь, что я якобы всё всегда придумываю, вот. Тут свет просто поменять надо, и всё будет хорошо, — ободряюще улыбнулся Минсок, подмигивая Чону, а на самом деле обращаясь к своему коллеге. Кажется, хоть кто-то его здесь понимает. Или просто не хочет его окончательно добивать? В любом случае, это немного, но всё же подняло Чону настроение. Со Джун медленно выпрямился во весь свой рост, выгибая бровь в немом укоре и окинул коллегу взглядом вселенской усталости. — Даже из уст Чону это звучит в разы убедительнее, чем из твоих, — упрекнул он с лёгкой, снисходительной улыбкой, забирая свой телефон со стола, который подозрительно вовремя завибрировал, спасая бедного Минсока от дальнейших неудобных расспросов. Когда Со Джун отошёл в дальний конец кабинета, чтобы ответить на звонок, Минсок с довольным видом оперся руками о стол и посмотрел на Чону с лукавой, заговорщической усмешкой. — Ну, давай, признавайся. Где ты всю ночь пропадал? Весело хоть было? — в его голосе явственно звучала гремучая смесь из детского любопытства и едкой насмешки. Неужели он действительно думает, что он развлекался всю ночь напролёт? Разве Юн производит впечатление человека, ведущего разгульный образ жизни? Или в его понимании "молодой" — это обязательно безбашенный тусовщик, не вылезающий из клубов? Если да, то Чону явно старше своих лет. Наверное, уже старик, учитывая его "бурные" развлечения. Чону медленно повернул голову вбок, чуть опуская подбородок, и спрятал пересохшие губы в складках своего плеча, отчаянно пытаясь сдержать очередной зевок. Сонливость накатывала с новой, утроенной силой, беспощадно заставляя глаза слипаться. — Нигде я не был, — пробормотал он, стараясь говорить как можно более убедительно. — С бессонницей боролся. Только под самое утро и уснул… — Так скучно? Обалдеть просто, — Минсок театрально покачал головой, изображая на своём лице крайнюю степень разочарования. — И на что же ты, интересно, тратишь свою бесценную молодость? На мучительную бессонницу? Чону, наверное, придумал бы какой-нибудь остроумный или хотя бы более-менее правдоподобный ответ на этот провокационный вопрос, но ему, к великому сожалению, просто не дали такой возможности. Со Джун с явным недовольством на осунувшемся лице вернулся к этим двоим и устало выдохнул. Он с силой протёр глаза и спрятал завибрировавший телефон в карман своих безупречно выглаженных брюк. Его взгляд, полный раздражения и какой-то странной, необъяснимой тревоги, упал на Минсока. — Ты займёшься им? — бросил он, как будто Чону тут и вовсе не было. — Мне нужно срочно поехать на место происшествия, оказывается, во всём проклятом Сеуле не нашлось ни одного толкового человека, кто мог бы разобраться с этим злосчастным курьером арок, — и тут же, не дожидаясь чьего-либо ответа, Со Джун стремительно начал собираться, нервно хватая со стола ключи от машины и пиджак. Почему всё так резко изменилось? Ещё минуту назад он был относительно спокойным и уравновешенным, а сейчас вдруг превратился в человека, охваченного настоящей паникой. Наверное, что-то и правда серьезное. Такая внезапная и необъяснимая обеспокоенность почему-то пугала Чону, вызывая неприятное сосущее чувство тревоги внутри. Любое резкое движение, любое малейшее отклонение от привычного порядка вещей уже начинало болезненно сказываться на его и без того расшатанном внутреннем состоянии. — Что происходит? — Юн едва успел задать свой вопрос, как Со Джун поспешно помахал ему на прощание, улыбаясь, и быстро исчез из поля зрения. Но ответа так и не последовало. Со Джун унёс с собой все возможные объяснения, оставив его в полном неведении и растерянности. Парень медленно повернулся ко второму редактору, который, судя по его загадочному лицу, знал чуть больше, чем он. — Поехали, — игриво скомандовал Минсок, решительно направляясь к выходу из кабинета. — У нас времени в обрез, а тебя ещё превратить надо из этого жалкого подобия в более или менее человеческий вид. Ехать в полную неизвестность, слепо доверившись человеку, которого едва знаешь? Да это же самое настоящее безумие в чистом виде! Чону прекрасно понимал, что его рассудительный внутренний голос сейчас истошно вопит о предательстве здравого смысла и надвигающейся катастрофе. Но разве он сейчас мог отказать Минсоку? Тем более, он, вроде бы, не очень-то и похож на маньяка-психопата, чтобы увезти его куда-нибудь в глушь и там расчленить на мелкие кусочки. Или это просто Чону накручивает себя, начиная относиться ко всему происходящему с непомерной подозрительностью? Они быстро покинули здание издательства и тут же запрыгнули в первое попавшееся такси. И куда же они, собственно, едут? Этот мучительный вопрос сверлил его уже измученный мозг. От этого невыносимого ожидания Чону вжался в дверцу машины, словно отчаянно пытаясь слиться с холодным металлом и стать совершенно невидимым для окружающих. За окном лениво проплывал залитый ярким солнцем город, а внутри него неумолимо нарастало какое-то тревожное предчувствие. Минсок же, как ни в чём не бывало, беззаботно болтал с водителем такси, от души смеялся и травил какие-то забавные байки из своей бурной жизни. Не успел Чону и глазом моргнуть, как такси резко затормозило. Что? Они уже приехали? Он недоверчиво выглянул в окно, хлопая глазами. Таймс-сквер? Этот гигантский муравейник из стекла и бетона? Единственное, что Чону знал об этом месте, так это то, что это один из самых больших и, соответственно, дорогих торговых центров во всём Сеуле. Боже, во что же он, собственно, ввязался? — Это… что, мы сюда приехали? — с явным сомнением указал взглядом на возвышающееся здание. — Угу, именно сюда. Этому месту я всецело доверяю. Идём, — бросил Минсок, расплачиваясь с водителем и проворно выпрыгивая из машины. Как только Чону, с неохотой, выбрался из такси, его тут же оглушил какой-то какофонический хор голосов. Бесконечная толпа, безликая и неумолимая, неслась мимо него, бесцеремонно толкаясь и перекрикивая друг друга. Слишком много людей. Слишком шумно. Слишком… пугающе. Панический страх перед людьми? Нет, это было бы слишком громко и пафосно сказано. Юн вовсе не боялся людей, он, скорее… просто не любил их. Особенно в больших количествах. Ему было вполне комфортно в тесной компании пары-тройки проверенных временем друзей, в уютном, камерном пространстве, где можно было спокойно дышать полной грудью и не чувствовать себя загнанным в тиски. Но толпа… толпа – это уже совсем другое дело. Это хаотичное, непредсказуемое скопление тел, мыслей и чужих желаний, которое подавляло, безжалостно высасывало всю энергию и вызывало острое, почти нестерпимое желание немедленно сбежать. И разве можно было ожидать чего-то иного от этого огромного торгового центра? Это же самая настоящая квинтэссенция человеческого муравейника, сосредоточение всех потребительских страстей и низменных желаний. Чону невольно скривился, с явным отвращением разглядывая устремляющееся ввысь здание. Стекло и сталь, холодные и бездушные, отражали суетливый и безжалостный город, многократно усиливая гнетущее ощущение тревоги. Зачем он вообще на всё это согласился? Зачем, спрашивается, подписал этот договор? Наверное, именно в такие тяжёлые моменты Чону мечтал лишь об одном — поскорее уехать куда-нибудь подальше, в глушь, где он сможет с лёгкостью избежать подобных, мучительных ситуаций. — Как раз привыкнешь к толпе, а то вы же, писатели, совсем с ума сходите в одиночестве. Тебе уже давно пора чувствовать себя своим среди нормального общества, — усмехнулся Минсок, бросив эту фразу через своё широкое плечо, словно это было чем-то само собой разумеющимся и очевидным. И с этими беспечными словами редактор решительно двинулся к широкому входу в торговый центр, оставляя Чону позади. Чувствовать себя своим? В этом неуправляемом хаосе? Да ни за что на свете! Чону, кажется, никогда не сможет почувствовать себя хорошо, будучи таким сжатым и скованным. Не его зона комфорта, так сказать. Юн застыл на месте, словно вкопанный, с нескрываемым ужасом глядя в спину удаляющемуся Минсоку. Его плечи, казалось, стали ещё шире, а походка — ещё увереннее. Чону мысленно взмолился, чтобы это всё оказалось лишь недолгой вылазкой, максимум часовой прогулкой по магазинам, и не более того. Иначе… иначе он просто не выдержит этого мучительного испытания. Он тут же развернется на сто восемьдесят градусов и уйдет. Первые пятнадцать минут в этом сверкающем лабиринте магазинов пролетели на удивление быстро. Чону даже поймал себя на том, что с легкой улыбкой разглядывает витрины вместе с Минсоком. В конце концов, он признался себе, что жить в Сеуле и ни разу не побывать в этом знаменитом торговом центре было бы досадной ошибкой. Он даже собирался сюда когда-нибудь, когда появится свободное время и подходящая компания. Но, как это обычно бывает, "когда-нибудь" так и не наступило. А теперь судьба решила за него, затащив в этот водоворот моды и потребительства. Но энтузиазм, как известно, вещь непостоянная. Прошло всего сорок минут, и Чону почувствовал, как силы покидают его. Он устало плелся за Минсоком, время от времени делая глоток воды, которую купил в одном из магазинчиков. Бесцельное брожение по магазинам – еще одно явление, которое Чону органически не переносил. Он предпочитал четко знать, что ему нужно, чтобы не тратить время на бессмысленные поиски и примерки. А сейчас? Что они ищут? Зачем они здесь? Не лучше ли было остаться дома и выспаться? Поднявшись на лифте на третий этаж, Чону не выдержал и поравнялся с Минсоком. — И что мы все-таки ищем? — спросил он с ноткой раздражения в голосе. — Одежду, разумеется. А то ты выглядишь так, будто тебя заботливая бабушка собирала на утренник, — без обиняков ответил Минсок, окинув его критическим взглядом. Чону выгнул бровь, чуть не подавившись водой. Закрыл бутылку и с забавным видом нахмурился. Что значит "как бабушка одевает"? Он что, выглядит как старик? — Нормальная одежда… практичная и легкая, — надуто произнес он, пытаясь оправдаться. — Может быть, конечно. Но только не подходит для каких-либо вечерних мероприятий. Тебе бы кардинально стиль сменить, а то совсем отстал от жизни, — настаивал Минсок, словно он был личным стилистом Чону. С каких это пор его внешний вид стал волновать редактора? — Ты говоришь прямо как моя девушка, — буркнул Чону, скрестив руки на груди. Минсок громко рассмеялся, разводя руками. Неужели он действительно считает, что разбирается в моде лучше, чем он сам? — Видишь, значит я тебе совершенно не лукавлю, говорю только правду, — заявил он, словно это было неоспоримым доказательством его правоты. Чону лишь закатил глаза. Что ж, похоже, его ждет долгий и мучительный процесс смены имиджа. Пока Минсок активно искал подходящие магазины с приемлемой и достойной мужской одеждой, Чону покорно и молчаливо плёлся за своим неугомонным редактором. Деваться ему было, в общем-то, особо некуда, да и самому парню стало вдруг интересно, до чего же всё это в конечном итоге дойдёт, поэтому он пока не буянил и не возмущался. Пока. — А вы, получается, всем так помогаете? — вдруг с неподдельным любопытством поинтересовался Чону, скрещивая руки в аккуратный замочек спереди. Минсок громко посмеялся, нервно держа в руках открытую сеть магазинов, и отрицательно помотал своей головой. — Конечно же нет, у нас бы попросту не хватило денег содержать таких, как ты. Ты просто сразу Со Джуну приглянулся, увидел он, видимо, в тебе этот самый пресловутый талант, огромный потенциал, или что он там ещё разглядел, одному ему и известно. Мы решили, что ты станешь нашим ценным проводником в этот блестящий и загадочный мир литературы. Чону ничего не ответил, скорее не знал, что именно сказать, чем не хотел. Всё равно ему было неловко во всей этой странной ситуации. Он, вроде бы, ничего им не должен, но всё равно никак не покидает навязчивое чувство, что всё-таки должен. Спустя томительные десять минут, наполненные неловким молчанием и смутным предчувствием, они наконец-то переступили порог магазина. И – о чудо! – не выскочили обратно, словно ошпаренные кипятком. Минсок, словно старый завсегдатай, тут же поплелся к стойке, где его приветствовали улыбками двое работников. Видно, место ему знакомое, не то что Чону. Он, в это время, застенчиво шаркал где-то у самого входа, словно боясь спугнуть удачу, и с благоговением рассматривал ассортимент. Ассортимент, который, казалось, был соткан из чистого золота, не меньше. Один только костюм – пиджак, рубашка, брюки, ботинки – наверняка стоил как целое состояние. Да у него в Пусане родительский дом, наверное, дешевле! Вот же она, роскошь во плоти. Брать вещи, не глядя на ценник – это, наверное, очень приятно. Может, когда-нибудь и он до такого дорастет. Хотя, чего скрывать, иногда он и сам себе такое позволяет. Например, когда берет лапшу быстрого приготовления. Он ведь на цену не смотрит, он её просто наизусть выучил. Но это же считается, да? Чону задумчиво разглядывал рубашки, одна краше другой, когда краем глаза заметил приближающегося Минсока в сопровождении консультанта. Кажется, на него сейчас будут смотреть, как на экспонат. — Вот он, собственной персоной. Ну что, мы сможем сотворить с этим что-нибудь стоящее? — Минсок указал на Чону взглядом, словно на картину в галерее, и тут же перевел взгляд на девушку. Как будто Чону – не живой человек, а глина в руках умелого скульптора. Консультант, словно оценивая породистого скакуна, нагнула голову и окинула Чону взглядом с головы до ног. Взгляд внимательный, изучающий. Что она там высматривает? Недостатки? Достоинства? Но вот, наконец, на ее лице расцвела улыбка. Обнадеживает? Или это просто профессиональная вежливость? — Разумеется, сможем. Сейчас подберу что-нибудь подходящее, — она улыбнулась обоим, словно заранее предвкушая результат преображения, и тут же скрылась в лабиринтах вешалок и манекенов. Чону вопросительно выгнул бровь, глядя на Минсока. Тот, поймав его взгляд, лишь пожал плечами. Что это значит? Неужели все так плохо? — Что ты так смотришь? Нет, Чону, послушай, — Минсок подошел ближе, схватил его за плечи и, словно куклу, повернул в нужном направлении. — Ты очень привлекательный, этого не отнять. Но ты же знаешь, что есть просто "красиво", а всегда найдется вариант "намного лучше". Вот тебе и нужно стать этим самым "намного лучше". Это как десерт чизкейк, и если добавить к нему шарик мороженого, то станет еще вкуснее. Ну, ты понял? — Минсок явно гордился своим сравнением. Чону поджал губы. — Да, с метафорами у тебя худо, — отрезал Чону и отстранился от Минсока. Мороженое к чизкейку… хотя, звучит даже вкусно. Минсок, вальяжно развалившись на синем, мягком диване напротив примерочной, лениво закидывал в рот конфеты из вазочки на диванном столике. Казалось, он совершенно не переживает по поводу мучений, которые сейчас испытывал Чону. Ему-то хорошо, сидит тут, ест сладости и наблюдает за представлением. А Чону… Чону за последние пять минут услышал около сотни однообразных по смыслу, но не повторяющихся по звуку вердиктов: "Нет", "Так себе", "Отстой", "Следующий", "Уныло", "Ну, ты как на похороны собрался". Неужели все так плохо? И с каждым таким ответом Чону с большим раздражением задергивал шторку примерочной. Хотелось все бросить и сбежать, но он знал, что Минсок не позволит ему этого сделать. Наконец, после долгих мучений, осталось всего три варианта. Три последних шанса. Чону обреченно выдохнул, схватил синюю кофту на пуговицах, с белыми и коричневыми полосками, и белую рубашку. Наспех накинул их на себя. Ну что ж, была не была. Он резко отодвинул шторку и вышел из примерочной. Усталость накатила мгновенно, а раздражительность давно уже переросла во гнев, а гнев, в свою очередь, в острое желание подразниться. Пусть теперь они попробуют что-нибудь сказать. Чону картинно расправил руки по сторонам, словно показывая товар лицом, и вопросительно посмотрел на девушку-консультанта и на Минсока. Те переглянулись. Что они там высматривают? Неужели опять что-то не так? — Не хватает, — наконец вынесла свой вердикт консультант и, подойдя к Чону, ловким движением расстегнула верхнюю пуговицу рубашки. Затем она снова отошла на прежнее место и, окинув его еще одним оценивающим взглядом, произнесла: — Вы очень красивый, — и, оставив эти слова, словно пропуск в мир высокой моды, удалилась к кассе. Минсок выдохнул с облегчением. Кажется, миссия выполнена. — Все, идем. Раз она указала на твою привлекательность, значит, мы сделали свое дело. Ее комплименты, скажем так, - проверка качества стиля, — Минсок расплылся в довольной улыбке. Ну вот, теперь все ясно. Оказывается, смысл был не в одежде как таковой, а в том, чтобы эта одежда подчеркивала его природную красоту. И, судя по довольному лицу Минсока, им это удалось. Но что теперь будет со всей этой кучей тряпок? — А все остальное? — Чону жестом указал на внушительную стопку вещей, скопившуюся в примерочной. — Все остальное мы тоже берем, — как ни в чем не бывало ответил Минсок. Да он, похоже, всерьез вознамерился его переодеть с ног до головы. — Но ты же… — начал было возмущаться Чону. Он только что высказал кучу критических замечаний по поводу его внешнего вида, а теперь, оказывается, все ему подходит? Где логика? — Я говорил так, чтобы ты другие померил, а так, все очень славно сидит, — пояснил Минсок, словно читая его мысли. Чону выгнул бровь и уже поджал губы, готовый разразиться тирадой возмущения, как Минсок его остановил. Этот редактор умеет заткнуть в самый неподходящий момент. — И не бурчи. На тебе смотрится все. Просто нужно уметь это преподносить. А то природа наделила тебя милым лицом, а чувством стиля - нет. — Минсок усмехнулся. И ведь надо же, умудриться в одном предложении сказать и комплимент, и оскорбление одновременно. Это просто удивительное мастерство! Но Чону, вопреки ожиданиям, даже улыбнулся. Да, он, конечно, слегка раздражен, но в глубине души понимает, что Минсок просто пытается ему помочь. Да и в будущем Чону точно стоит поблагодарить его за всё. Но сейчас, наконец-то они могут покинуть этот проклятый торговый центр. Чону искренне надеется, что в ближайшее время ему сюда не придется возвращаться. Его психика просто не выдержит еще одного такого шопинга. Юн, пока Минсок торчал у кассы, вдруг ощутил как живот предательски заурчал, напоминая ему о голоде. Конфеты, которыми так щедро потчевал его Минсок, лишь раздразнили аппетит, оставив после себя липкое, приторное послевкусие. Неужели этот марафон по магазинам наконец-то подходит к концу? В голове забрезжила слабая надежда на нормальную, человеческую еду. Может, предложить Минсоку заскочить в какое-нибудь кафе? Заказать что-нибудь сытное, горячее... Но не успел Чону даже озвучить эту мысль, как Минсок, словно прочитав его мысли, вернулся с пакетами. — Остались волосы, — отрезал он тоном, не терпящим возражений. Волосы? Что, еще и это? Неужели и прическа ему не угодила? Неужели он настолько безнадежен в плане стиля, что пришлось переделывать его с головы до пят? Это уже начинает походить на издевательство. — Это… правда необходимо? — выдавил он из себя, стараясь скрыть растущее раздражение. Бросил исподлобья взгляд на Минсока, этого самопровозглашенного "стилиста", который явно наслаждался своей властью над его внешностью. — Или хочешь и дальше выглядеть, как школьник-переросток? — с этакой снисходительной усмешкой поинтересовался Минсок, будто предлагал выбор между жизнью и смертью. И тут волна усталости накрыла Юна с головой. Сил сопротивляться не осталось. Ни физических, ни, что более важно, моральных. Особенно сейчас, когда все и так летит в тартарары. А вдруг они сейчас еще что-нибудь натворят с его волосами? Выкрасят в какой-нибудь ядовитый цвет, или, еще хуже, заставят сделать идиотскую стрижку? Одна мысль об этом вызывала дрожь. Может, просто сдаться? Подчиниться этой участи и позволить Минсоку делать с собой все, что ему заблагорассудится? Покорно кивнув, он пробормотал что-то неразборчивое, выражая свое согласие. Кажется, он действительно готов на все, лишь бы это поскорее закончилось. Лишь бы снова почувствовать себя собой, а не марионеткой в руках стилиста-самоучки. На удивление, все действительно прошло на удивление быстро. Минсок, словно по наитию, моментально отыскал парикмахерскую. Хотя, что-то внутри Чону шептало, что редактор и сам здесь частый гость. Слишком уж уверенно он шел, слишком уж фамильярно здоровался со всеми по пути. Наверняка здесь он стрижется и, скорее всего, не первый год. А может, даже и не только стрижется… Ладно, неважно. Главное, чтобы все это поскорее закончилось. Зайдя внутрь, Минсок расплылся в улыбке и начал здороваться со всеми подряд. Казалось, он знает здесь каждого – от администратора с кислотно-розовыми волосами до старенькой уборщицы, усердно вытирающей зеркало. Он даже маленькой, взъерошенной собачке, лениво валяющейся под креслом, помахал рукой. Дружелюбный, что уж тут скажешь… Слишком дружелюбный, даже подозрительно. Неужели ему так нравится быть в центре внимания? Или он просто пытается показать Чону, что он здесь свой, что ему можно доверять? Его усадили в мягкое, кожаное кресло, которое тут же послушно прогнулось под его весом. А Минсок, не теряя времени, принялся оживленно беседовать с парикмахером. Он что-то увлеченно объяснял, жестикулировал, подзывал жестами и вовлекал парикмахера в какие-то свои дела. Какие у них могут быть общие дела? Неужели они всерьез обсуждают его будущую прическу? Парикмахер, высокий, худощавый, с аккуратно уложенными волосами, внимательно слушал Минсока, и при этом не отрывал взгляда от Чону. Рассматривал его, словно скульптор глину, и в голове, наверняка, уже подбирал всевозможные варианты. Какой из них он выберет? Что он с ним сделает? Превратит в стильного красавца или в жертву неудачной стрижки? — Не переживайте, недовольных у нас не бывает, — подмигнул он, словно прочитав его мысли, и шумно выдохнул. Недовольных не бывает? Это что, гарантия качества? Или просто дежурная фраза, предназначенная для успокоения клиентов? Хотелось верить, что первое. — Ну что, предлагаю начать. Чону похолодел. Ведь он, кажется, не стригся со времен колледжа. Точнее, стригся, конечно, но прическу со времен колледжа точно не менял. А это, между прочим, внушительный срок. Целая эпоха! А что, если ему не понравится? Что, если новая прическа ему не пойдет? Что, если он будет выглядеть еще хуже, чем сейчас? Но было уже поздно. Парикмахер накинул на него пеньюар, затянул тугую застежку на шее и поднял в руке ножницы. Все, обратного пути нет. Через минут пять он уже перестал следить за происходящим. Предоставил чужим рукам вершить судьбу своих волос, а сам уставился в зеркало. Точнее, не в зеркало, а в телевизор, висящий в углу. Там кто-то выступал. Кто именно, он так и не понял. Какой-то яркий, кричащий персонаж, с неестественной улыбкой и глянцевыми волосами. Он что-то говорил, что-то пел, что-то танцевал. И выглядело все это настолько абсурдно и нелепо, что глаз невольно зацепился. Чону с деланным интересом рассматривал картины, развешанные по стенам парикмахерской. Пытался разглядеть хоть что-то, зацепиться взглядом за какую-нибудь деталь, чтобы отвлечься от навязчивого холодка от мазей у своих висок. Но все они казались какими-то одинаковыми, безликими. Абстрактные мазки, непонятные фигуры, какие-то размытые пейзажи… Неужели кому-то это действительно нравится? Или их просто повесили сюда для создания видимости утонченности и изысканности? Минсок, тем временем, уже перебрался к ним поближе, словно боясь что-то пропустить, и что-то увлеченно делал в своем телефоне. Его пальцы, словно опытные пианисты, быстро перебирали клавиши, а глаза бегали по экрану. Что он там вытворяет? Все расспрашивал Чону, например, дату рождения, родной город, место учебы и так далее. И тут, спустя двух минутную тишину, вопрос: — А когда ты впервые поцеловался? Чону опешил. Что за идиотский вопрос? Какое это вообще имеет отношение к стрижке? Он что, решил устроить сеанс психоанализа прямо здесь, в парикмахерской, на глазах у всех? Даже парикмахер остановился. Его рука замерла в воздухе, а глаза расширились от удивления. Он издал какой-то сдавленный смешок, и тут же, спохватившись, продолжил работу, стараясь не смотреть в их сторону. Неужели он тоже считает это странным? — Что? Зачем это вообще? Что ты делаешь? — с недоумением выплюнул Чону, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Зачем? Что он от него хочет? Он что, собирается выложить всю его личную жизнь на всеобщее обозрение? — Да я страничку тебе делаю, тут по скрипту заполняю, так сказать, во всех сферах тебя распустим. — как ни в чем не бывало ответил Минсок, не отрывая взгляда от телефона. — Так, когда? — не унимался он, словно приклеившись к своему безумному плану. Чону почувствовал, как краска заливает его щеки. Неловкость сковала движения, заставила судорожно сглотнуть. Растерянно моргнув, он опустил взгляд, устремив его в пыльный ковер под ногами. Пытаясь выиграть время, он сделал глубокий вдох, надеясь, что это поможет собраться с мыслями. Но в голове царил хаос. О чем он вообще должен рассказать? В памяти всплывали обрывочные картинки, размытые силуэты. Кажется, это было еще в школе. Или, может быть, в колледже? С кем-то… С кем-то, чье имя безвозвратно стерлось из памяти. Может быть, это была девушка? Да, наверное, девушка… Стоп. О чем он вообще думает? Он же не собирается рассказывать Минсоку об этом. Тем более, в таких подробностях. Какое ему вообще дело? Чону резко оборвал поток мыслей, словно захлопнув крышку старого сундука. Нет, он не скажет ни слова. Пусть Минсок думает, что хочет. Не поднимая глаз, Чону махнул рукой, давая понять, что не намерен отвечать на этот вопрос. И к его удивлению, Минсок даже бровью не повел. Ни намека на удивление или разочарование. Лишь легкая, едва заметная усмешка тронула уголки его губ. Чону уже давно понял, что Минсок не нуждается в его ответах. Он сам все придумает. Сам нарисует картину прошлого, подгоняя ее под свои собственные представления. Чону оставалось только гадать, сгорая от стыда и беспокойства. Но в одном он был уверен наверняка: ему это не понравится. Он сжал кулаки и приготовился к отпору. Но Минсок, словно почувствовав его настроение, вдруг отложил телефон и улыбнулся. — Ладно, неважно. Потом расскажешь. А сейчас расслабься и просто наслаждайся стрижкой. Хорошо? Наслаждайся стрижкой? Да как тут можно наслаждаться, когда тебя допрашивают, как преступника? Но спорить не было сил. Он просто закрыл глаза и откинулся на спинку кресла, пытаясь выкинуть из головы все эти безумные вопросы и нелепые ситуации. Просто наслаждайся… как будто это так просто. Минут двадцать томительного ожидания, и кресло, наконец, медленно провернулось, открывая взору результат всех этих мучений. Спина Чону затекла до такой степени, что казалось, вот-вот откажется функционировать. Каждый мускул ныл и протестовал, требуя немедленного освобождения из этого пыточного кресла. Но сейчас его внимание было приковано к его новой прическе. К тому, ради чего он все это терпел. Минсок, как довольный кот, урчащий от проделанной работы, встал рядом с парикмахером. Они втроем, как жюри на конкурсе красоты, уставились на прическу парня, оценивая каждый локон, каждый изгиб. — Это самый лучший вариант, что можно было придумать на ваши волосы, — с профессиональной уверенностью начал парикмахер, попутно поправляя несколько непослушных прядей. — Мы придали объема волосам, так они кажутся более густыми и здоровыми. Создали эффект легкости и движения. Он говорил, а Юн смотрел в зеркало и пытался понять, что изменилось. Действительно ли его волосы стали выглядеть лучше? Объем? Да, он есть. Но не слишком ли много? Не будет ли он выглядеть, как одуванчик после урагана? — После мытья головы можете девать челку куда угодно, в бок, оставить, во всяком случае, бегать будет, — продолжал щебетать парикмахер, словно уговаривая его принять этот новый образ. Минсок улыбнулся. И эта улыбка немного успокоила встревоженную душу Чону. Если Минсок улыбается, значит, все действительно хорошо? Ведь так? Это его одобрение? — Чону, еще чуть-чуть, и я сам вступлю в ряды твоих поклонников! — выпалил Минсок, сияя, как начищенный медный таз. Он хлопнул парня по плечу, отчего тот невольно дернулся. Неужели ему действительно понравилось то, что он увидел в зеркале? Неужели все эти мучения, все эти часы, проведенные в кресле парикмахера, не прошли даром? — Только не это… — пробормотал Чону, пытаясь скрыть нарастающее беспокойство за тихим смешком. Он с трудом поднялся с места, чувствуя, как все тело онемело и затекло. Каждая мышца протестовала, требуя немедленной разминки. Ему хотелось, чтобы кто-нибудь просто взял и хорошенько его растянул, словно резинку. Когда небо над Сеулом начало окрашиваться в густые сумеречные тона, а город вновь засверкал тысячами огней, превращаясь в самое яркое и освещенное место во всей Корее, они, наконец, прибыли на место. Приехали за час, если быть дотошным, за пятьдесят семь минут до назначенного времени. Минсок, выскочив из такси, словно пробка из бутылки шампанского, тут же рванул вперёд, не переставая что-то бормотать себе под нос. Чону ещё в машине заметил, как редактор сглатывал слюну при виде рекламных щитов с изображениями аппетитных блюд. Сам же Чону вылез из машины неторопливо, словно наслаждаясь каждым движением. Куда ему спешить? Навстречу неминуемой головной боли и тревоги? Нет уж, спасибо. Но стоило им перешагнуть порог огромного здания, как Минсок резко затормозил, едва не снеся Чону с ног. И дело было вовсе не в приступе голода. Прямо перед ними стоял Со Джун и… кто бы мог подумать, что у него вообще может быть такое выражение лица. — Что стряслось? — невольно вырвалось у Чону, когда он подошел ближе. В то время как Минсок принялся яростно грызть внутреннюю сторону щеки, явно догадываясь о чем-то, Со Джун медленно повернул голову в сторону Чону. Окинул его долгим, оценивающим взглядом. И вдруг… озарился улыбкой. Впрочем, улыбкой это можно было назвать с большой натяжкой. Скорее, это была кривая гримаса, в которой читались усталость и явное восхищение. — Чону, да ты просто сияешь! Выглядишь просто… неотразимо. О, нет, только не это. Неужели нельзя было найти другой момент для этих комплиментов? Неужели обязательно нужно смущать его перед самым началом мероприятия, когда он и так чувствует себя, как на раскалённой сковороде? Чону попытался скрыть смущение, отводя взгляд в сторону. Но было уже поздно. Он чувствовал, как щёки начинают предательски гореть. — Да ладно тебе, это я его так удачно приодел, — усмехнулся Минсок, разводя руками в стороны. Словно хвастался тем, что он - лучший "стилист" в мире. Впрочем, чувство юмора у него было… специфическим. Быстрая смена темы - это словно спасительный круг, брошенный в бушующее море смущения. Чону цепляется за него обеими руками, отчего и переводит разговор обратно к злополучному вопросу, повисшему в воздухе пару мгновений назад. — А… да. У нас тут заминка, — выдыхает Со Джун, опуская руки на бока. В его позе читается такая усталость, такая обреченность, будто он уже смирился с неминуемым поражением. Что случилось? Неужели все настолько плохо? — Все отменяется. — Отменяется? — эхом отзывается Минсок, его голос полон недоумения. — В здании полный бардак. Оказалось, дезинфекцию прохлопали, инспекцию не прошли. По увольнять бы всех, — говорит Со Джун, и в его голосе слышится какая-то нескрываемая досада. Он словно пытается оправдаться, хотя и понимает, что это бесполезно. — Хотя еще вчера все было отлично, — добавляет он, чуть пригибаясь. — Значит, все откладывается? А на когда, хоть примерно? — тут же встревает Чону, то сжимая руки в кулаки, то разжимая. Разочарование? Беспокойство? Нет, скорее, облегчение. Неужели это все? Неужели ему действительно удалось избежать этого сегодня? — Да кто ж его знает, — отвечает Со Джун, пожимая плечами. — Может, к выходным? Чону выпрямляется, с облегчением выдыхая. Ему даже удается выдавить из себя легкий, нервный смешок. Смешок облегчения. Он криво улыбается, покачиваясь на ногах. Конечно, очень печально, что у них возникли проблемы со зданием, но, положа руку на сердце, для Чону это явно хорошая новость. Раз не сегодня, значит, у него еще есть время морально к этому подготовиться. Время собраться с силами. Минсок, как назло, тянул резину. Обещал, мол, отвезу, но сначала – одно дельце, о котором Чону не стоило и знать. И что это за дельце такое, что заставляет его торчать в этом помпезном, напыщенном здании? Ну и ладно, Чону в принципе, не очень-то и хотел. Юн, словно неприкаянный, бродил по залу, разглядывая всю мишуру, столы из мореного дуба, вычурные арки, из-за которых Со Джун, кажется, чуть не выпрыгнул из кабинета днем. Чону подошел к буфетному столу и машинально схватил свежую, еще мокрую после промывки, грушу. Хоть какой-то островок нормальности в этом море претенциозности. — Доволен? Голос, как удар хлыстом, полоснул по спине, заставив его вздрогнуть. Рука до хруста сдавила грушу. И кто это еще такой? Чону повернулся, приподнимая брови в немом вопросе. — А? Простите, вы ко мне? — Как тебе купаться в чужих лучах? А? Доволен, что за тебя все делают? — перед ним стоял парень, может, чуть старше, но с таким видом, будто он уже лет сто прожил. Прилично одет, но взгляд – как у бешеной собаки. — Что простите? Вы о чем вообще, молодой человек? — недоумение выпирало наружу, выливаясь в нервную улыбку. Но когда уголки его губ поползли вверх, в попытке сгладить неловкость, незнакомца это, казалось, взбесило еще больше. Он, словно ошпаренный, развернулся и скрылся за арками, оставив Чону в полном замешательстве. И что это, черт возьми, было? Интересно, у этих "особенных" людей, которые подходят и начинают нести ахинею, понятную только им одним, всегда были проблемы с головой, или это у них недавно началось развиваться? Может, ему стоило окликнуть его? Спросить, все ли в порядке? Да ну, бред какой-то. Чону откусил сочную грушу, пытаясь выкинуть из головы этот странный эпизод, и отвернулся к окну. Господи, когда подобных психов начнут изолировать. К великому счастью, Минсок не пропал в пучине своих дел на целую вечность, а всего лишь на час. Час, который Чону провел, словно принцесса, заточенная в башне, только без дракона и рыцаря. "Никуда не ходи, ни с кем особо не говори, зато можешь нахаляву поесть". Спасибо, конечно, за заботу, но Чону и сам мог бы уехать давным-давно, вызвав такси. Но нет, Минсок очень просил подождать, чтобы они поехали вместе. Для чего, спрашивается? Ему так нравится общество Чону? Общество, что вечно молчит? Чону уже успел перекинуться парой сообщений с Сон Уном, договорившись встретиться у ближнего к общежитию магазина, чтобы пойти вместе. Нужно рассказать ему, что произошло, объяснить, почему сегодня лучше не соваться на это "мероприятие". Как он вообще отреагирует? Будет злиться? Или просто посмеется над его невезучестью? Наверное, лучше все рассказать как есть, без прикрас. Единственное, что заставило Чону на мгновение забыть о всех неприятностях и растянуться в довольной улыбке, это выплаченная неустойка за сорванное мероприятие. И ведь не какие-то жалкие копейки, а вполне приличная сумма, которая почти не отличалась от обещанного гонорара. Заветный конверт в руке ощущался чем-то большим, чем просто плотным прямоугольником бумаги. Чону нервно перебирал края, ощущая легкую шероховатость под пальцами. Может, все таки переезд… А куда? Может, и правда стоит посмотреть что-нибудь в центре? Не обязательно же сразу хвататься за шикарные апартаменты. Маленькая, уютная однокомнатная квартирка, где можно будет спокойно работать, не опасаясь, что в любой момент кто-то бесцеремонно ворвется и нарушит его уединение. Главное, чтобы не в общежитии. Только бы не в общежитии. В такси, пока Минсок, полностью поглощенный телефонным разговором, яростно жестикулировал, Чону украдкой достал телефон. Экран приветливо засветился, открывая перед ним бесконечный мир объявлений о сдаче жилья. Он начал жадно пролистывать страницы, вчитываясь в описания, рассматривая фотографии, словно пытался ухватить суть каждого предложения. Цены кусались, фотографии вызывали то воодушевление, то разочарование, а отзывы арендодателей… О, эти отзывы были отдельной историей. Никаких экзотических птиц! — прочитал он и невольно усмехнулся. Что за странное требование? Неужели у кого-то был травматичный опыт общения с попугаем ара? Какаду оставил неизгладимый след в душе арендодателя? Или, может, канарейка довела до нервного срыва своими трелями? Чону представил себе разгневанного домовладельца, отбивающегося от стаи разъяренных амадин, и улыбка его стала шире. Он даже сохранил пару вариантов, особенно запавших в душу, в "избранное". Решил, что сегодня вечером, после утомительного ужина, он наконец-то сделает выбор. Выберет место, где сможет спокойно работать, где никто не будет ему мешать, и где, самое главное, не будет никаких экзотических птиц. Заметив Сон Уна издалека, Чону ощутил, как нечто ледяное скользнуло по спине. Инстинктивно, словно отбиваясь от назойливой мошкары, он вскинул руки, надеясь, что этот жест будет истолкован правильно. Господи, только не сейчас. Если друг заметит, то не миновать новой порции восторженных воплей по поводу его внезапно обретённого "стиля". Да что он понимает в этом стиле? Просто надел первое, что под руку дали, а тут уже чуть ли не иконой моды окрестили. Лицо и без того горело, словно в топке, и от очередного слащавого комплимента он, кажется, просто взорвётся. К счастью, Сон Ун, кажется, уловил намёк, одарив его понимающим кивком. Но, как и следовало ожидать, без едкой колкости обойтись не смог. — Ну вот, значит, только я остался в рядах неприкаянных, — протянул он с лукавой усмешкой, от которой у Чону свело зубы. — А ты, смотрю, уже вовсю вкушаешь плоды славы. И как оно, купаться в лучах внимания? Не жжёт? Чону закатил глаза, стараясь не выдать улыбки. — Да ладно тебе, что ты прицепился, — отмахнулся он, чувствуя, как щеки предательски начинают алеть. Тяжело вздохнув, он вкратце пересказал ему все последние события: от волнующего звонка с предложением до сегодняшнего дня и сорванного мероприятия, стараясь не вдаваться в излишние подробности. Как и ожидалось, Сон Ун разразился громогласным хохотом, сотрясая воздух вокруг. Ну, вот же, как сговорились. Один восторгается, другой высмеивает. Где золотая середина? Но к удивлению Чону, за этим взрывом смеха последовала искренняя поддержка. Сон Ун ободряюще похлопал его по плечу, отчего Чону невольно вздрогнул. Затем обошел его, повернулся лицом и, шагая рядом, тепло улыбнулся. В его взгляде не было и тени зависти или злорадства, только искренняя, неподдельная радость за друга. — Слушай, — сказал он, слегка понизив голос, — а ведь во всем этом есть и свои плюсы. Ты теперь не просто какой-то там писатель, а чуть ли не знаменитость! Интервью, поклонники… Ну разве это не круто? Конечно, пока ты не напишешь этот цельный роман, всё это просто мыльный пузырь, но всё же… Чону нахмурился, словно ему предложили съесть что-то отвратительное. Неужели он один видит в этом подвох? — Ну, не знаю, — пробормотал он, чувствуя, как внутри нарастает какое-то непонятное беспокойство. — Все это как-то слишком… навязчиво, что ли. Неужели нельзя просто писать? Главное, чтобы был интерес, чтобы работа приносила удовольствие… Сон Ун пожал плечами. — Эх, ты, романтик недоделанный, — усмехнулся он, но в его голосе не было ни капли презрения. — Но даже из самых больших минусов можно извлечь выгоду. Ты сможешь продвигать свои книги, знакомиться с интересными людьми… — он подмигнул ему, словно делясь сокровенным секретом. — Главное, не зазнавайся и не забывай своих старых друзей. А то знаешь, слава – штука коварная… Чону невольно улыбнулся. Это была одна из причин, почему они общаются. Сон Ун всегда умел видеть свет в конце туннеля, находить положительные моменты даже в самых безнадёжных ситуациях. Это, действительно, редкий дар, которым он, Чону, к сожалению, не обладал. Интересно, как ему это удаётся? Может, в этом и есть секрет счастья? Подъем по лестничной площадке на третий этаж сопровождался непрекращающимся, словно горный поток, словесным извержением от Сон Уна. Чону отчаянно пытался вникнуть в суть повествования, уловить ускользающую нить рассказа, но мысли его разлетались в разные стороны. Голова была забита обрывками фраз, словно кто-то вытряхнул на пол мешок с ненужными словами, недавними событиями, и, главное, этим назойливым, словно свербящая заноза, предчувствием скорого мероприятия. Да, его перенесли, отложили, но не отменили. А разве отсрочка казни когда-нибудь делала её менее ужасной? Разве что давала возможность помучиться подольше. Сосредоточиться на истории друга казалось непосильной задачей, это как пытаться поймать ветер голыми руками. Он машинально кивал в такт словам Сон Уна, время от времени издавая неопределенные, словно блеяние овцы, звуки, в отчаянной надежде создать хоть какую-то видимость заинтересованности. Чону и так было стыдно, до жгучего чувства в груди, за свою невнимательность, за то, что не может просто выслушать друга. Но ничего с собой поделать не мог, словно кто-то затянул его в тугой кокон собственных переживаний. — Это так странно, да? — вдруг спросил Сон Ун, резко останавливаясь и поворачиваясь к Чону лицом. В его голосе звучало какое-то непонятное ожидание, словно он задал ему сложный вопрос на экзамене. Чону вздрогнул от неожиданности, словно его застали за каким-то непристойным занятием. Боже, о чем он говорил? Что я пропустил? — А? — растерянно выдохнул он, вскидывая голову и устремляя взгляд на приятеля, словно пытаясь прочитать ответ на его лице. — Да, странно. Странно? Что странно? Что я должен был ответить? — лихорадочно пытался сообразить Чону, судорожно перебирая в памяти обрывки разговора. Может, он говорил о какой-нибудь репетиции? Или о новом месте, которое нашел в Сеуле? Или… Но, видя улыбку на лице Сон Уна, он понял, что ответ, видимо, его удовлетворил. Похоже, пронесло. Чону вздохнул, чувствуя себя полным идиотом. Что ж, иногда нет ничего лучше, чем поддержать друга, даже если понятия не имеешь, о чем идёт речь. В конце концов, дружба – это ведь не только разговоры, но и умение быть рядом, даже если ты витаешь в облаках. Всё равно, по правде говоря, он почти ничего не слышал. Не ему сейчас ворчать и жаловаться на свои проблемы. Важнее было сохранить видимость дружеской солидарности и не расстраивать Сон Уна своим невниманием. С какой-то странной, гнетущей обреченностью он потянул на себя тяжелую железную дверь. Скрип петель, словно стон старого умирающего животного, прозвучал как похоронный звон. Он первым вошел внутрь. В нос ударил знакомый, приторный запах затхлости, дешевого стирального порошка. Чону поежился. Как же он ненавидел это место. Коридор, узкий, как кишка, и такой же неприветливый, тянулся вперед, теряясь в полумраке. Последние обрывки фраз об ужине, о планах на вечер, еще висели в воздухе. Сон Ун уже скрылся за поворотом, устремившись к освежающей прохладе душа, а Чону... Чону по-прежнему стоял на месте напротив своей комнаты. Ключи. Где же эти чертовы ключи? Паника, тихая, но настойчивая, начала подниматься откуда-то из глубины живота, заставляя сердце биться чаще. Передний карман – пусто. Задний – тоже. Он почти вывернул карманы наизнанку, но металлическая связка будто сквозь землю провалилась. Может, выронил? Но где? И когда? Глаза заметались по коридору, выхватывая из полумрака обшарпанные стены, грязный пол, двери, двери, двери… Стоп. Дверь. 304-я. Приоткрыта. Нет, он не пойдет. Точно не пойдет. Он должен идти в свою комнату, сбросить эту одежду, что весь день грузом висит, поесть и лечь спать. Жизнь вполне наладиться. Каждый раз одно и то же. Стоит только увидеть эту щель, этот намек на тайну, как его начинает тянуть туда. Неужели он так и не научится контролировать свое проклятое любопытство? Неужели ему так и суждено вечно совать свой нос не в свои дела? Зубы стиснулись до боли в скулах. Последствия его необузданного любопытства всегда были… непредсказуемы. В лучшем случае – неловкий разговор, смущенный взгляд, ощущение себя полным идиотом. В худшем… в худшем он даже не хотел думать. Такого еще не было. И лучше, чтобы и не было. В руках, вертелись найденные в левом кармане ключи. Они упрямо не хотели попадать в замочную скважину собственной комнаты. Взгляд, словно заколдованный, снова и снова возвращался к 304-й. Сейчас четверг, семь вечера, а значит, принимающий день… Он ведь помнит расписание. Зачем? Зачем ему это помнить? Юн готов был провалиться сквозь землю от стыда. Как он мог совершенно случайно выучить расписание работы? Просто так получилось! Еще в клинике увидел, само собой запомнилось. Он должен быть в клинике, с бормашиной в руках, мучая несчастных пациентов. Тогда почему его дверь открыта? Может, забыл? Очень глупая отговорка. Как, такой как он, мог забыть закрыть дверь? Хотя… учитывая его неплохую квартиру, ему, наверное, плевать на эту общажную конуру. Но все равно… странно. Очень странно. Тяжелая синяя кофта словно давила на плечи, мешая дышать. Юн шагнул в свою комнату, сорвал ее с себя, словно сбрасывая оковы, и остался в тонкой белой рубашке. Она казалась такой легкой, такой невесомой. Он снова вышел в коридор. Просто посмотреть. Ничего такого. Просто одним глазком. Чону распахнул дверь в комнату, уже не утруждая себя стуком. Это стало своего рода ритуалом. Ноги уверенно ступили за порог. Да, после всего, после проведенного времени здесь, комната больше не вызывала ни трепета, ни смущения. Будто он уже привык к ней. Комната была погружена в полумрак, освещенная лишь настольной лампой. И вот она – госпожа Ом. Какого черта она тут делает? Приблизившись к кровати, она что-то лихорадочно подкладывала под одеяло. Сердце даже екнуло. Скрестив руки на груди, Чону откинулся на дверной косяк, ощущая прохладу дерева сквозь тонкую ткань рубашки. — Я, конечно, все понимаю, он тоже мне не особо по душе, но, может, хватит его травить? Это уже перебор. Слова сорвались с губ резко, словно выплюнутые. В них не было ни капли вежливости, ни намека на извинения. Чону больше не намерен был скрывать свое презрение. И, кажется, она это почувствовала. Госпожа Ом не вздрогнула, не выдала себя ни единым жестом. Как будто ждала его. Неужели она настолько уверена в своей неприкосновенности? Или она просто хладнокровная психопатка, получающая удовольствие от чужих страданий? Госпожа Ом, кажется, даже не удивилась его появлению. Она ведь наверняка слышала его шаги еще в коридоре. Знала, кто идет. Она медленно выпрямилась, повернувшись к нему с улыбкой. Улыбка, от которой по спине пробежал холодок. — Травить? – переспросила она, накрывая простыню одеялом. — О чем ты? Голос ее прозвучал мягко, почти ласково. Она сделала несколько шагов в его сторону, при этом переменив тему разговора. — Ох, какие у тебя волосы, голубчик! — ее голос вдруг стал слащавым, приторным. — Одно удовольствие трогать. — рука госпожи Ом, в которой, скорее всего, до этого была зажата какая-то мерзость, потянулась к его волосам. Небрежно, как бы между делом, она начала перебирать пряди, накручивая пряди их на палец. Юн резко отшатнулся, словно от ожога, нахмурившись. — О чем я? — повторил он ее вопрос. — Вы же не глупая женщина, зачем задавать такие вопросы? Улыбка начала трескаться, осыпаясь с ее лица. Брови, до этого выгнутые в приторной любезности, чуть заметно нахмурились, выдавая истинные чувства. Она поправила прическу, словно внезапно осознав, что ее безупречный образ дал трещину. Окинула взглядом комнату, в которой только что плела свои коварные планы. — Пустяки… но ты тоже не думай, что тебе все сойдет с рук. Подожди немного, и ты узнаешь, каково это. Я умею ждать, — прошептала она, обдавая его щеку ледяным дыханием. — Что? — Чону вдруг повернулся к ней, пытаясь поймать ее взгляд, прочитать в нем хоть что-то, что помогло бы понять ее мотивы. Но Бок Сун уже была в коридоре, достаточно далеко от двери, где стоял Чону. Она обернулась, одарив его кривой усмешкой. — Что-что? Ужинать будешь, говорю? — голос ее звучал нарочито бодро, как будто ничего и не произошло. Словно она не шептала ему только что угрозы на ухо. Или их и не было? Повернувшись спиной, она вальяжно пошла в сторону кухни, покачивая бедрами. Чону потер глаза, пытаясь прогнать наваждение. Это все недосып, чертов недосып. Три часа сна и целый день на ногах, решая проблемы. Явно к добру это не приведет. Мозг уже отказывается нормально функционировать, играет с ним злые шутки, подбрасывает бредовые видения. Нужно срочно поужинать, набить желудок хоть чем-нибудь, чтобы хоть немного прийти в себя. А потом – спать, провалиться в глубокий, беспробудный сон. Иначе точно еще что-нибудь привидится, или, что еще хуже, он начнет верить в собственные галлюцинации. Чону, балансируя с тарелкой в одной руке, толкнул ногой дверь, ведущую на крышу. Замок отщелкнулся с сухим щелчком, открывая проход в холодную пустоту ночи. Ужин, наспех выхваченный из кухни, обжигал пальцы сквозь картонную тарелку. Брать еду из этого гадюшника совсем не хотелось, но выбора особо не было. Желудок требовал пищи, а перспектива остаться голодным посреди этого хаоса пугала еще больше. Что они вообще добавляют в эту еду? Сон Ун уже ждал, стоя у парапета и увлеченно уткнувшись в экран телефона. Идея поужинать на крыше, конечно, звучит романтично. Луна, звезды, свежий воздух… Но в данном случае романтикой и не пахло. Это был скорее побег, отчаянная попытка сохранить хоть каплю здравого смысла в этом сумасшедшем доме. Чону пришел к этой мысли спонтанно, сразу после того, как переоделся в домашнюю одежду и запер дверь своей комнаты на ключ. Ужинать в компании этих психопатов на кухне? Спасибо, увольте. Аппетит и так на нуле, а в такой компании он и вовсе исчезнет. Поэтому Юн и предложил крышу. Удивительно, но Сон Ун не стал возражать. Он тяжело вздохнул, обводя взглядом крышу. Не самое уютное место, конечно. Голый бетон, покрытый слоем пыли, мусор и много хлама. Холодный ветер, пронизывающий насквозь, заставляющий поеживаться даже под теплой вещью. Но… нет, он солгал. Ему нравилось здесь. Даже очень. Наверное, это единственное место во всем этом здании, где он чувствовал себя хоть немного спокойно. Парадоксально, но эта крыша, эта холодная, безжизненная площадка, стала его убежищем. Хотя… Стоило признать, что этот трепет, эти мурашки, бегающие по коже, вызывала не только сама крыша, но и ассоциации, связанные с ней, все же на этой крыша никогда не бывал один. Все это было лучше, чем компания госпожи Ом и ее зловещих улыбок. Лучше, чем ее липкий взгляд, проникающий под кожу. Здесь хотя бы можно было вдохнуть полной грудью, ощутить хоть какую-то иллюзию свободы. Они, прислонившись спинами к холодному железному парапету, пролистывали страницы сайтов недвижимости, увлеченно комментируя каждый вариант. Все варианты квартир были либо непомерно дорогими, либо удручающе безвкусными. Планировки кривые, интерьеры вычурные. Что за люди вообще живут в этих квартирах? Неужели они действительно считают это красивым? Чону мечтал о чем-то минималистичном. Ничего лишнего, только самое необходимое. Светлые стены, минимум мебели, много воздуха. Что-нибудь недорогое, но уютное. Место, где он мог бы чувствовать себя в безопасности. Пролистав, наверное, тридцать вариантов квартир, Чону развернулся лицом к ночному Сеулу, устремляя взгляд на мерцающие огни города. Он машинально отправлял в рот куски еды, уже не чувствуя вкуса. Все мысли были заняты одним – как поскорее вырваться из этого проклятого места. Пока Сон Ун, не умолкая, комментировал и показывал новые варианты. Его энтузиазм даже радовал, потому что сил у Чону уже не было. — Может, ты не будешь съезжать? — Сон Ун вдруг резко выключил телефон, отбросив его в сторону и устремив на Чону серьезный взгляд. Что это с ним? С чего вдруг такая перемена? Юн удивленно вскинул бровь, переводя взгляд на друга. Что он имеет в виду? Неужели он действительно хочет, чтобы он остался? — Я изначально не хотел здесь задерживаться, так что… точно нет, — твердо ответил Чону, отрезая любые возможности для возражений. — Ты сам посмотри на них. Они же психи. И с каждым днем у кого-нибудь голову сносит. Как вообще можно жить в таком месте? — Ну, да. Госпожа Ом странная, это факт, — Сон Ун нехотя согласился, отправляя в рот очередную порцию лапши. — Но только она ведь. Остальные вполне нормальные…? У каждого есть минусы. — Только она? — Чону невесело усмехнулся, откладывая недоеденную тарелку на парапет. Аппетит пропал окончательно. — Да тут все с прибабахом. Каждый по-своему. — Все? Ну, ты перегибаешь, — Сон Ун отмахнулся. Неужели он действительно не видит, что происходит вокруг? Или просто не хочет видеть? Чону даже пришлось откашляться, чтобы прочистить горло. Неприятный осадок застрял где-то в груди, отравляя привычный ход мыслей. Что происходит с Сон Уном? Почему он так упорно отрицает очевидное? Ведь раньше казалось, что они смотрят на мир одними глазами, понимают друг друга без слов. А сейчас что? Неужели его тоже затянула эта трясина безумия? Может, и его успели обработать, запугать, подкупить? — Перегибаю? — голос Чону звучал резко, с нотками раздражения. — Да какой, к черту, здравый человек будет следить за другим человеком по всему Сеулу? Кто будет намешивать какие-то непонятные пойла и всем подряд их совать? Кто будет с ножом шастать по коридорам, как маньяк из дешевого триллера? Сон Ун, они все законченные психи, все до единого. И я почти уверен, что они все заодно. Сон Ун молча слушал, поджав губы и избегая взгляда Чону. Он упрямо смотрел на ночной город, словно пытаясь найти в мерцающих огнях подтверждение своей правоты. Не верит? Он действительно не верит? Это начинало злить. Сильно злить. — Не веришь? — Чону вдруг резко шагнул вперед, хватая Сон Уна за плечо и заставляя его посмотреть в глаза. — Не веришь - твое право. Только потом даже знать не хочу, если тут что-нибудь произойдет после моего переезда. Сон Ун легко похлопал его по плечу, одарив примирительной улыбкой. Чону, конечно, уже не пылал праведным гневом, как секунду назад, но осадок неприятного удивления остался. Как так можно? Как можно так быстро менять свое мнение о людях? Будто переключатель щелкнул, и вот уже вчерашний герой превращается в обычного злодея. Неужели его ничуть не смущает весь этот сюрреализм, который разворачивается прямо перед его глазами? Или он просто наивно верит в то, что видит лишь то, что ему позволяют видеть? Они доедали свои скромные порции в молчании, прерываемом лишь ничего не значащими фразами. Пара минут ушла на то, чтобы понаблюдать за мечущимся у общежития близнецом. Что он там высматривает? Дружно сошлись на том, что у бедняги просто окончательно поехала крыша. Впрочем, кого сейчас удивишь поехавшей крышей? А ведь становилось даже легче. Легче от осознания того, что здесь будет его последняя ночь. Последняя ночь в этом проклятом месте. Ну, последняя в плане ночевки, конечно. Завтра он уже будет спать в своей собственной квартире, наверное, даже на двуспальной кровати. Он, кстати, еще не определился с выбором, но это точно будет что-то мягкое и уютное. Но уж точно не это убожество. Спускались по лестнице быстро, почти бегом. Чону настолько ушел в свои мечты о новом жилище, что не сразу заметил, как Сон Ун остановился у обшарпанной двери на четвертом этаже. Он уже было двинулся дальше, пока его окликнул парень, словно возвращая в реальность. — Тебе совсем неинтересно, что там? — этот вопрос прозвучал с каким-то странным, непонятным оттенком. Чону лениво облокотился на перила лестницы, делая вид, что глубоко задумался. — Нет, — наконец выдавил он, — Обычный обгорелый этаж. Что там может быть интересного? Горелые стены, запах гари и, возможно, пара крыс, копошащихся в обломках. Или я что-то упустил? — в его голосе звучала едва уловимая насмешка. Сон Ун не унимался, словно одержимый какой-то навязчивой идеей. Неужели ему так интересно, что там за дверью? Он действительно надеется найти там какой-то секрет, какую-то улику, которая перевернет все с ног на голову? Чону пожал плечами, чувствуя, как нарастает раздражение. Это его дело. Пусть сам лезет в эту дыру. — Хорошо, иди, — сказал Чону, стараясь сохранять спокойствие. — Но я останусь здесь, снаружи. Сон Ун, не дожидаясь, пока Чону передумает, рывком схватился за обгорелую ручку двери. Она поддалась с неприятным скрипом, словно сопротивляясь вторжению. Дверь точно не желала впускать чужаков. Чону отступил на шаг, облокачиваясь спиной о шершавую, обугленную стену. Скрестив руки на груди, он наблюдал за другом с легкой полуулыбкой на лице. Кажется, его начинает забавлять эта ситуация. Во что он ввязался? Прошло несколько томительных минут. Тишина, царившая за дверью, казалась зловещей. Тишину разбавлял лишь тихий шелест, будто кто-то копошился в темноте, перебирая старые вещи. Чону медленно начал испытывать нетерпение. Его глаза видели всего пару метров перед собой, дальше простиралась непроглядная тьма. Что там происходит? Почему так долго? Не случилось ли чего? Он уже собирался постучать по стенке, чтобы проверить, все ли в порядке, как вдруг его охватило странное беспокойство. Предчувствие чего-то нехорошего. Кажется, что-то должно произойти. И это "что-то" не сулит ничего хорошего. Оттолкнувшись от стены, он огляделся по сторонам, убеждаясь, что за ним никто не следит. Затем, решительно шагнув вперед, он закрыл за собой дверь, отрезая себя от внешнего мира. Его встретила густая, непроницаемая тьма. Запах гари, смешанный с каким-то затхлым, тошнотворным запахом, ударил в нос, вызывая приступ тошноты. Он поморщился, инстинктивно задерживая дыхание, пытаясь защититься от этого смрада. Коридор был погружен в кромешную тьму, лишь слабый отблеск уличного фонаря проникал сквозь узкую щель в окне, едва освещая часть пола одной из комнат. Это все, что он видит? Глаза постепенно привыкали к темноте. Он различил очертания мебели в одной из комнат, покрытой толстым слоем пыли и копоти. Перевернутый стол, разбитый стул, обрывки сожженных обоев, свисающие со стен, словно траурные ленты. Атмосфера запустения и разрухи давила на психику, вызывая неприятное чувство тревоги. В воздухе витала тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием, доносившимся откуда-то из глубины комнаты. Что трещит? Чону осторожно сделал несколько шагов вперед, стараясь не наступить на разбросанный по полу мусор. Под ногами хрустело стекло, ломались сухие ветки. Сердце неприятно начинало колотиться в груди. Он чувствовал, как по спине пробегают мурашки. Что-то здесь было не так. Внутреннее напряжение нарастало с каждой секундой. Слишком тихо, слишком темно. Эти заброшенные помещения плохо сказывались на его психическом состоянии. А молчание Сон Уна лишь усиливало тревогу, скручивая живот в тугой узел. — Сон Ун? — хрипло выдохнул он, пытаясь прорваться сквозь эту зловещую тишину. Голос прозвучал слабо, почти неслышно, словно он боялся нарушить эту пугающую атмосферу. В ответ — лишь тишина. Лишь зловещее потрескивание досок, казалось, насмехалось над его отчаянием, усиливая ощущение безысходности. Что, если с ним что-то случилось? Что, если он попал в беду, а он тут стоит, как идиот, и шепчет его имя? Молчание давило на барабанные перепонки, усиливая панику. Спокойно, Чону, спокойно. Нельзя поддаваться панике. Нужно взять себя в руки и найти его. Найти и надавать по ушам. Чону нашарил в кармане телефон, дрожащими пальцами включая фонарик. Яркий луч пронзил тьму, выхватывая из мрака клочки обгорелых стен и разбросанных обломков. Медленно, стараясь не пропустить ни одной детали, он двинулся в глубь комнаты. Свет фонаря скользил по стенам, высвечивая уродливые тени, превращая обычные предметы в человеческие силуэты. Пройдя через заваленный обломками коридор, Чону наткнулся на открытую дверь. За ней была еще одна комната. Инстинктивно сглотнув, он резким движением открыл дверь и шагнул внутрь, врезаясь во что-то мягкое. В спину. Именно здесь он и нашел Сон Уна. Тот стоял, как вкопанный, в самом центре комнаты, спиной к двери. Что с ним? Почему он не отвечает? — Ты что, оглох? — со злостью выплюнул Чону, подходя ближе и толкая его в плечо. — Я звал тебя, ненормальный. Думаешь это смешно? Сон Ун вздрогнул. Медленно повернулся, и Чону увидел его лицо. Бледное, как полотно, с расширенными глазами. Он молча поднял руку, указывая пальцем вглубь комнаты. — Мог бы и звук издать какой-нибудь, — прошипел Чону сквозь зубы. Но тут же осекся, проследив за взглядом друга. Что там такое? В центре комнаты стоял старый, ржавый операционный стол. Металлические ножки скрипели под слоем пыли, а на столешнице виднелись засохшие пятна, подозрительно напоминающие кровь. Много крови. Рядом с операционным столом стоял еще один стол, заваленный какими-то странными инструментами и деталями. Скальпели, пилы, крюки… Комната, словно по щелчку пальцев, наполнилась запахом гнили и разложения. Чону почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Дышать стало тяжело. Превозмогая подступающую тошноту, Чону сделал еще несколько шагов вперед, словно завороженный жутким зрелищем. Он старался дышать неглубоко, чтобы не чувствовать тошнотворный запах, но это слабо помогало. Это так необъяснимо, но ноги сами шли. Он чувствовал непреодолимую потребность увидеть все своими глазами, разглядеть каждую деталь, а не полагаться на мимолетные впечатления. Он медленно водил лучом фонаря по комнате, фиксируя каждую мелочь. Ржавые инструменты, окровавленные тряпки, разбросанные повсюду обрывки… чего? Чону замер, ощущая, как холодок пробегает по спине. Кожа? Это куски человеческой кожи? Нос сморщился от отвращения, заставляя его рефлекторно закрыть рот и нос рукой. Лишь бы не вдыхать этот запах разложения, запах смерти. Кусок выглядит как ткань, но господи, это кожа. Кожа человека. Какая же мерзость. В этот самый момент тишину разорвали тихие шаги. Кто-то приближался, что-то бормотал. Сон Ун, тоже учуяв, схватил Чону за локоть, дернув его в сторону двери. Его пальцы впились в предплечье, словно клещи. — Нам нужно уйти, — прошептал он. — Сейчас же. Чону, все еще ошеломленный увиденным, стоял как вкопанный. Он не мог оторвать взгляд от этого кошмара. Уйти? Сейчас? Когда они, кажется, наткнулись на что-то действительно важное? Но Сон Ун не отпускал его, тянул к двери с настойчивостью, не терпящей возражений. Нехотя, Чону уступил. Они бесшумно выскользнули из комнаты и спрятались за дверью, прижавшись к холодной, шершавой стене. Сердце бешено колотилось в груди, заглушая все остальные звуки. Шаги становились все громче и отчетливее. Кто это идет? В комнату вошел… точнее, вошли двое. Чону отчетливо видел четыре ноги, мелькавшие в слабом лунном свете, проникавшем в щели между досками. А по негромким голосам понял, кто именно. Близнец и Нам Бок. Они что-то тащили, судя по всему, довольно тяжелое, потому что оба тяжело дышали. Близнец, вдруг ныл и жаловался. — Ну-у, когда-а уже? — хныкал он, его голос звучал раздраженно и капризно. — Я хочу его съесть! Он так аппетитно выглядит! Я уже даже здесь чувствую его за-апах! — Рано еще, — ответил Нам Бок, его голос звучал довольно грубо, отчего непривычно. — Он еще должен поработать. Нам нужно больше материала. Близнец недовольно заворчал, но оспаривать слова Нам Бока не стал. Они прошли вглубь комнаты, к операционному столу. Чону, несмотря на сковавший мелкий страх, сгорал от любопытства. Он был готов рискнуть всем, лишь бы заглянуть обратно в комнату, узнать, что они там делают. Но главное, он был прав. Он не ошибался насчет них. Он с самого начала чувствовал, что здесь что-то не так. Это знание, как ни странно, даже приободрило его, притупило страх. Почему-то осознание собственной правоты заглушило желание убраться отсюда. Но Сон Ун, словно почувствовав его намерение, снова схватил его за руку, на этот раз с еще большей силой. Его хватка была почти болезненной. В его глазах плескался неподдельный страх, смешанный с отчаянной мольбой. Умолял его не делать глупостей. — Нам нужно уйти, — прошептал он, его голос дрожал от страха. Чону нахмурился, сопротивляясь его хватке. Но, глядя в его перепуганное лицо, понял, что Сон Ун был на грани. Он вот-вот сорвется. И, возможно, он прав. Сейчас действительно не время для любопытства. Сейчас нужно уносить ноги, пока они сами не стали жертвами этих безумцев. Хотя, Чону был бы не против узнать все. Чисто упокоить душу. Сон Ун, не дожидаясь его согласия, потянул его за собой, прочь от двери. Они бесшумно двигались по коридору, стараясь не издавать ни звука. Каждый шаг отдавался эхом в голове. Сон Ун вел его твердой рукой, направляя его сквозь лабиринт обгорелых комнат, словно хорошо знал этот путь. Он двигался быстро, почти бегом. Чону лишь покорно следовал за ним, позволяя вести себя, как ребенка. Но он все же иногда замедлялся, пытаясь еще разглядеть что-нибудь в полумраке, зацепиться взглядом за какую-нибудь деталь. Но каждый раз Сон Ун одергивал его, не давая времени на размышления. Они спускались по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек. Кажется, Сон Уну было все равно, лишь бы поскорее выбраться отсюда. Наконец, они добрались до третьего этажа. Сон Ун остановился у холодной стены лестничной площадки, тяжело переводя дыхание. Он прислонился спиной к стене, закрыв глаза. Его лицо было бледным и измученным, словно он только что пережил страшную трагедию. Чону же, наоборот, был спокоен. Даже слишком спокоен. — Ты… тебя это вообще не смущает?! — вдруг воскликнул Сон Ун, глядя на него с недоумением. В его голосе звучало возмущение. Чону молчал. Он не знал, что ответить. Что он должен чувствовать? Страх? Отвращение? Или, может быть, облегчение от того, что ему удалось выжить? Но ничего подобного не было. Лишь тягучее, почти осязаемое разочарование. Разочарование от собственной бездарности, от того, что упустил нить, не зафиксировал улики, позволил моменту ускользнуть сквозь пальцы, словно песок. Глупо. Непростительно глупо. Чону одергивает себя мысленно, словно школьника, нашкодившего в классе. Нужно было сразу, не откладывая, запечатлеть все детали, каждую мелочь, а не... Разглядывать чужую кожу? Господи, да о чем он вообще думал в тот момент? Чону машинально потирает переносицу, словно пытаясь стереть наваждение. Если бы Сон Ун умел читать мысли, догадывается он с запоздалым ужасом, точно бы припечатал его крепким словцом, а то и вовсе двинул бы кулаком за такие, мягко говоря, странные размышления. За что он вообще сейчас себя корит? За то, что не смог совладать с мимолетным, почти неуловимым влечением? Или за то, что профессиональная хватка дала сбой в самый неподходящий момент? Может, это все страх? Подсознание рисует ему оправдания, словно подбрасывает спасательный круг. Поэтому он так странно реагирует? Да не похоже. Чону словно только что с легкой прогулки пришел, а не с места преступления. Ни капли напряжения, ни тени сомнения на лице. Словно он любуется закатом, а не пытается сложить пазл из обрывков воспоминаний. Чону чувствует укол совести, смешанный с растущим раздражением. Раздражением на себя, на ситуацию, на эту дурацкую ночь, которая грозит обернуться кошмаром. Он с силой сжимает кулаки и делает глубокий вдох. Нужно взять себя в руки и вернуться к началу. Что он упустил? Что просмотрел? Нужно думать, думать, думать… Сон Ун, как и следовало ожидать, тут же предложил вызвать полицию, но Чону резко его оборвал. Чтобы не видеть это недоуменное, почти оскорбленное выражение лица, он поспешил объяснить, что в этом нет никакого смысла. Получится слишком предсказуемо. Те двое, как он их окрестил в своей голове, уже скорее всего догадались, кто именно шнырял на четвертом этаже. Чону машинально оставил грязные тарелки на шершавых перилах лестничной площадке и пошел за Сон Уном. Тут все на поверхности. Они явно знали, что там кто-то есть или был до их прихода. Или… или Чону просто ищет отмазки, плетет паутину из полуправды и домыслов, лишь бы оправдать свое бездействие? Ведь если полиция приедет, то все накроется медным тазом, все улики будут потоптаны сапогами копов, а самое интересное – ускользнет. А ему самому до жути интересно, что тут, черт возьми, происходит? О, господи, может, ему просто пора отдохнуть? Может, его мозг уже настолько перегружен информацией, что выдает абсурдные теории и сомнительные решения? Точно. Это все чертов недосып, череда странных ночей. Он выспится, и тогда, возможно, начнет думать здраво, логично и последовательно. Спать, спать и только спать. Сон – вот решение всех проблем, вот лекарство от безумия. Чону с трудом подавляет зевок, чувствуя, как веки наливаются свинцом. Нужно добраться до кровати, пока он окончательно не потерял связь с реальностью.

***

Ватная голова утром – это словно тяжелый ком, сдавливающий виски, противное ощущение, когда реальность просачивается сквозь пелену медленно и неохотно. Чону потребовалось добрых пять минут, чтобы прогнать эту муть, сидя на краю кровати и покачиваясь, словно тростинка на ветру, пока сознание не начало возвращаться. Вчерашний день… он всплывал обрывками, как кадры старой кинопленки. Ах да, квартира. Вчера, в мучительном полудрёме, он умудрился договориться о встрече с риелтором. Квартира… та самая, где умоляли без экзотических птиц. Единственный вариант, который хоть как-то соответствовал его скромным требованиям. И чего уж греха таить, никаких экзотических птиц в его планы не входило. Да и откуда им взяться? Не заведёт же он себе какаду от отчаяния, в самом деле. Утро выдалось сумбурным, рваным, как старая газета. Изначально Чону планировал тихонько улизнуть, не привлекая внимания. Собрал вещи, сложил выстиранное бельё, даже немного прибрался, чтобы не оставлять за собой совсем уж свинство. Зачем? Чтобы перед побегом почистить зубы, переодеться в нормальную одежду и исчезнуть, как будто его и не было. Да и в планах было извиниться перед Сон Уном. Обязательно. За его вчерашнее поведение, за эти действия. Господи, ну и придурок же он, явный и беспросветный. Но Сон Уна уже не было. Комната была пуста. Ни следа присутствия, только смятая постель напоминала о том, что здесь кто-то был. Да и в самом общежитии – тишина и запустение. Только он, да улыбающиеся госпожа Ом, протирающая пыль в коридоре, и тот странный первый близнец, вечно тихо прячущийся в своей комнате. Ладно, бессмысленно ждать у моря погоды. Сон Ун… Ему нужно позвонить. Просто набрать номер и сказать, как есть. Извиниться за всё, что он натворил вчера. А остальные? С какой стати ему прощаться с этими… этими типами? Они же вроде как маньяки, разве нет? Обойдутся и без прощального ужина… Какого черта Чону так хладнокровно об этом думает? Словно это что-то обыденное, вроде погоды за окном. Он, получается, все это время делил крышу с конченными психопатами, которые, возможно, рубят людей на куски, а он воспринимает это почти как должное? Что с ним не так? Может, он тоже немного не в себе? Нет, это уже паранойя. Или нет? Может, Джиын была права. Может, ему действительно стоит обратиться к специалисту? Поговорить о своих проблемах, вывалить все эти мысли и чувства, пока они окончательно не заполонили его разум. Как она говорила в сотый раз: "Сходи к психологу, Чону, это не стыдно. Это как сходить к врачу, когда у тебя болит зуб". Звучит логично, но… все же будто Чону подобен им. А это не так. Конечно же, нет. Квартира… Одна мысль о ней заставляла сердце биться чаще, словно перед важным свиданием. Расположение – идеальное. Практически в самом центре Сеула, но при этом – тихий оазис, спрятанный от шума и суеты. Метро – в шаговой доступности, магазины – на каждом углу, и даже до издательство, – рукой подать. Район казался тихим, спокойным, словно сошедшим со страниц старинной книги. С каждым новым представлением в голове картина становилась все более и более привлекательной. Да, эта квартира – его шанс на новую жизнь. Шанс вырваться из этого хаоса и обрести, наконец, свой угол. Перед тем, как навсегда покинуть это проклятое общежитие, Чону тихо проскользнул в комнату Бок Сун. Ключи от комнаты – бесцеремонно брошены на тумбочку, словно ненужная вещь. Оплата за дни, которые он не оплатил, – аккуратно завёрнута в смятую купюру и оставлена на столе. Прощаться с ней? Ни за что. Ни единого желания. Она, конечно, странная женщина, но зла лично ему вроде и не сделала, но осадок был. Зачем эти ненужные прощания? К чему эти слова благодарности, которые прозвучат фальшиво и лицемерно? Проще исчезнуть, словно его и не было. И пусть она думает, что хочет. В такси водитель, увидев его чемодан, сразу сложил два и два. — А, переезжаете? — затараторил он, не дожидаясь ответа. — Правильный выбор! Район, куда мы едем, - просто райский уголок! Тихие жильцы, безупречная чистота, комфорт… Вам там точно понравится! Чону молчал, глядя в окно на проплывающие мимо серые многоэтажки. Слова таксиста казались навязчивой рекламой, но в глубине души он надеялся, что это правда. Хотелось верить, что там, в этой новой квартире, его ждёт покой и умиротворение. Или хотя бы просто нормальные соседи, не страдающие раздвоением личности и маниакальными наклонностями. — Да-да, очень интересно, — буркнул он в ответ на очередную тираду таксиста. Изредка кивал в знак согласия. По покоя на самом деле не было и в помине. Какой, к черту, покой, когда за спиной целый выводок потенциальных убийц? Нелюдей, способных на самые ужасные зверства. Как вообще можно было спокойно покинуть это место, зная, что они там остаются? Но… что он мог сделать? Самому вступать с ними в схватку? Смешно. Нет, конечно, Чону не мог просто так уехать, оставив всё на волю случая. Прежде чем покинуть общежитие, он позаботился о том, чтобы сообщить в полицию. Краткий звонок, сухое изложение фактов, передача дела в руки профессионалов. И с чувством облегчения, на которое он так отчаянно надеялся в душе, он сел в такси. Они разберутся. У них больше опыта, больше ресурсов. Они, наконец, закроют этот проклятый рассадник зла, этот адский притон. Но облегчение было обманчивым. Тревога не отпускала, скреблась когтями где-то глубоко внутри. Все ли они были в это вовлечены? Или это лишь верхушка айсберга? Хотя… признаться честно, хоть и стыдно, но его интересовал лишь один вопрос: был ли в это замешан Мунчжо? Странный. Да, это было, пожалуй, самое мягкое определение, которое можно было подобрать для Мунчжо. Слишком замкнутым, слишком отстраненным. Он явно что-то скрывал, это было очевидно с самого начала. Но что именно? Какие тайны таились за этой маской спокойствия и немногословности? Неужели и он замешан во всем этом кошмаре? И как бы смешно и нелепо это ни звучало, Мунчжо был единственным, кто по-настоящему волновал Чону. Хотя… в какой-то момент он действительно поймал себя на мысли, что ему просто приятно находиться рядом с ним. Слушать его тихие, обрывочные фразы, улавливать намеки. Но он сам все разрушил. Зачем полез? Ведь они почти сдружились. Если бы Чону не был таким… навязчивым, когда это ненужно, если бы не позволял себе этих глупых знаков внимания, когда этого не ждут, то, возможно, они бы просто остались друзьями. В последние дни между ним и Бок Сун чувствовалось напряжение. А может, госпожа Ом там всем управляет? Может, только они втроем плетут интриги и мутят воду, а остальные просто поддаются их влиянию и поэтому такие странные? Чону мотнул головой, пытаясь отогнать эти мрачные мысли. Хватит. Нужно сосредоточиться на настоящем, на будущем. Стоит оставить это как пройденный этап, который Джиын точно заставит проработать с психологом. Он уже это знает. Такси остановилось. — Приехали! — громко заявил таксист, отвлекая его от тягостных раздумий. Тринадцатый этаж. Убийственная цифра. Суеверное сознание Чону невольно содрогнулось. Неужели это дурной знак? Или просто глупые предрассудки? В любом случае, отступать было поздно. Квартира оказалась двухкомнатной, просторной и светлой. Словно глоток свежего воздуха после удушающей атмосферы общежития. Светлые обои, приятный рассеянный свет, проникающий сквозь большие окна. Здесь не было давящей темноты и угрюмых теней. Узкий коридор, с вешалкой и светлой тумбочкой, сразу же выводил на кухню, которая была объединена с небольшой, но уютной гостиной. Панорамные окна во всю стену открывали захватывающий вид на Сеул, мерцающий огнями вдали. Бежевые мягкие шторы прикрывали окна. Пока арендодатель что-то суетился у раковины, протирая её тряпкой, Чону оставил чемодан в коридоре и неспешно прошелся по квартире, изучая её. Ковер в гостиной был мягким и пушистым, тоже бежевого цвета. И, к счастью, обстановка была минималистичной. Никаких вычурных деталей, никаких ненужных украшений. Только самое необходимое: удобный диван у стены, напротив – огромный стеллаж с телевизором, и небольшой столик с лампой, создающей мягкий приглушенный свет. Кухня была рассчитана на человека четыре, может быть, чуть больше. Небольшая, но довольно опрятная. Слева от коридора – дверь. Спальня. Чону сначала заглянул туда, просовывая голову в дверной проём. Потом вошел полностью. Спальня оказалась большой, светлой и просторной. Не совсем такой, как он мечтал, конечно, но разве это плохо? Чону прыгнул на матрас, проверяя его мягкость. Матрас оказался действительно очень удобным, обволакивающим тело. Затем он взглянул на мужчину, вошедшего в спальню. — Ну как? Нравится? Матрас меняли недавно, мягкий до смерти. Что хотите, то на нем и делайте, — усмехнулся арендодатель, оценивающе глядя на Чону и начал оглядывать комнату, проверяя на чистоту. — Предпочту просто спать, — улыбнулся Юн, вставая с кровати. В голосе чувствовалась легкая ирония, смешанная с облегчением. Только бы ушел. Только бы ушел поскорее, — мысленно повторял Чону, сверля взглядом спину арендодателя. Каждое его движение вызывало нервную дрожь. Хотелось вымыть руки, проветрить квартиру, вытравить из нее чужое присутствие. Замокнуть дверь на все засовы и выдохнуть. Но мужчина все еще стоял, копаясь в своей обуви, словно специально тянул время. И вот он, наконец, выпрямился, и Чону с облегчением приготовился к прощанию, но… — Все это, конечно, прописано в договоре, но повторюсь, чтоб наверняка. Никаких питомцев, особенно пернатых экзотов. И никаких детей, — строго произнес он. Арендодатель окинул его оценивающим взглядом, словно прикидывал, способен ли он на что-то подобное. Вздохнул. — И никаких женщин и бурных романов. Район у нас тихий, люди живут спокойно, ценят тишину. Не хотелось бы нарушать эту благодать. Мужчина уже было повернулся к выходу, но вдруг остановился. — Хорошего вечера! — прозвучало даже игриво. — И вам, — буркнул Чону в ответ, улыбаясь. И вот, наконец, дверь закрылась. Время действительно пролетело с пугающей быстротой. Словно кто-то перемотал плёнку жизни на ускоренной перемотке, оставив после себя лишь ощущение лёгкой дезориентации. Чону, словно усердный муравей, занялся обустройством своего нового жилища, распаковывая вещи из чемодана. Параллельно он увлечённо изучал возможности нового телевизора, этой огромной плазмы, которая казалась ему порталом в другой мир. Интересно, надолго ли хватит его энтузиазма? Или скоро и эта техника покроется пылью? Он даже успел позвонить Сон Уну, показать ему свою новую квартиру в видеозвонке. Лицо друга сначала казалось удивленным, радостным, но после рассеянным. В какой-то момент звонок оборвался. Неужели пропал интернет? Чону нахмурился. Вполне возможно, учитывая, что тот ехал в метро. Остаток дня Чону провёл, стараясь придать квартире хоть какой-то намёк на обжитость. Передвигал лампы, менял местами тарелки, словно отчаянно пытаясь создать уют из ничего. Зачем он вообще старается? Кому это нужно? Ему самому? Или он просто пытается убежать от пустоты, которая поселилась внутри него? Задвинув шторы, оставив лишь узкую полоску выглядывающего Сеула, он выключил свет, погрузившись в мягкий полумрак. Хотелось просто упасть на диван и забыться. Может быть, даже заснуть. Отдохнуть от всего этого хаоса. Но стоило ему только прикрыть глаза, как раздался звонок в дверь. Кто это может быть? Неужели Сон Ун? Или это кто-то из соседей решил познакомиться? Не дай бог… Чону еще не готов к такому. С какой-то непонятной опаской, словно предчувствуя неладное, Чону неохотно поднялся с дивана, машинально поправляя плед, скомканный под ним. Зачем он так волнуется? Что он ожидает увидеть за дверью? Он медленно, стараясь не шуметь, приблизился к двери, словно крадущийся вор. Заглянул в глазок и тут же отпрянул, словно обжёгся. В глазок настойчиво тыкали горлышком какой-то бутылки. Ясно. Это Сон Ун. Кто же ещё? Только этот неугомонный друг мог додуматься до такого приветствия. Чону невольно улыбнулся. Он резко распахнул дверь, готовый к подколкам и шутливым объятиям, но тут же замер, словно налетел на невидимую стену. Сон Ун был не один. Рядом с ним стояла… Джиын? Чёрт, неужели это и правда она? Такая живая, такая настоящая. Красивая, словно и не с работы вовсе. В руках она держала пакет с продуктами и слабо улыбалась. Что она здесь делает? Зачем она пришла? Неужели Сон Ун специально познакомился с ней и рассказал про переезд? — Ну что, принимай гостей, новосёл! Мы пришли скрасить твое унылое одиночество! Я даже отыскал твою возлюбленную, чтобы в приятной компании посидеть, — выпалил Сон Ун, по-дружески хлопнув Чону по плечу и бесцеремонно заваливаясь в квартиру. Сразу же начал эмоционально восторгаться интерьером и мебелью, словно оценивая покупку породистого скакуна. Но Чону уже не слышал его восторженных криков. Всё его внимание было приковано к девушке, которая медленно переступила порог его квартиры и тихонько прикрыла за собой дверь. Она протянула ему пакет. — Примешь и меня? — тихо спросила она, глядя ему прямо в глаза. И в этом взгляде Чону прочитал столько всего: надежду, смущение, нежность... и какую-то необъяснимую тоску. Сон Ун тут же вспыхнул энергией, с грохотом ставя на белый круглый столик на кухне бутылку соджу и какой-то шуршащий пакет с закусками. Движения его были резкими, порывистыми, как будто он боялся упустить момент. Что это за спешка? Неужели он боится, что Чону передумает и выставит их за дверь? Хотя, зная парня, что от него ждать… — Конечно примет! Мы что, зря тряслись в метро, словно селёдки в бочке? — выпалил он, жестикулируя руками. — Чону, мы, чтобы довезти тебе эти продукты, чуть не попали в чёрный список метрополитена. Так что все. Идите сюда. Чону не смог сдержать улыбку. Чёрт возьми, этот Сон Ун... Иногда он бывает просто невыносимым, но в его присутствии всегда становится легче. Как у него это получается? Наверное, такие люди, как он, и поддерживают баланс в этом мире. Наверное, благодаря таким вот оптимистам и существует ещё эволюция человечества. Но улыбка быстро сошла с его лица. Ведь он сам виноват в том, что сейчас стоит здесь и вновь тревожится о ситуации с Джиын. Неужели он надеется, что всё само собой разрешится? Нужно было ещё вчера с ней поговорить, наконец, спокойно и… всё разъяснить. Расставить все точки над "и". Эта неизвестность убивает их обоих, но они оба молчат, словно боясь нарушить хрупкое перемирие. Зачем они так мучают друг друга? Или просто нежелание признавать свои ошибки? Он и Джиын прошли к кухне, и Чону машинально поставил пакет на стол, отодвигая его в сторону. Кажется, в голове у него совершенно не было мыслей. Сон Ун, не дожидаясь приглашения, придвинул бутылку соджу к Чону и лукаво улыбнулся. Словно подталкивая его к чему-то. Чону тут скривился и отодвинул бутылку от себя. — И кстати, я решил полностью отказаться от алкоголя, — заявил он с неожиданной твёрдостью в голосе. Словно ставя точку в каком-то важном вопросе. Сон Ун и Джиын даже переглянулись и удивлённо посмотрели на Чону. Неужели они так удивлены? Неужели он выглядит, как человек, который нуждается в алкоголе? Чону выгнул бровь. Такая реакция даже оскорбляла. — Что? — Стойте, а радио города до скольки работает? Может, каналы? Может, музыка? — вдруг вскочил Сон Ун с места, словно очнувшись от какого-то наваждения. Чону и Джиын обменялись долгим, полным невысказанных вопросов взглядом. Что это за представление? Зачем ему это вдруг понадобилось? — Зачем тебе? — вымолвила Джиын, ее голос звучал настороженно, пока она выгружала снедь из пакета прямо на столешницу. Гора продуктов росла, заполняя пространство яркими красками. — Ой, ну чего вы такие серьезные? — он откинулся на спинку стула, покачнувшись, словно кот, нашедший удобное место. — Надо ж всему Сеулу растрезвонить, что Юн Чону отказывается от алкоголя! Легенда уходит, так сказать… — Сон Ун расхохотался, запрокинув голову. — Да уж, уморительно, — передразнил его Чону, прищурив глаза. Взгляд упал на гору продуктов. — И что вы тут собрались устроить? Гастрономический погром? — Опробовать твою кухню, разумеется! — выпалил Сон Ун, видя как Джиын закатывает рукава. — Мы полчаса пытали какого-то итальянца в магазине, чтобы он раскрыл секрет настоящей пиццы. А ты у нас, как говорила Джиын, кулинарный гуру. Не так ли? — он подмигнул. Чону хмыкнул, откидываясь глубже на стул, скрестив руки на груди. — Пришли поесть бесплатной пиццы, приготовленной мной? Оригинально, ничего не скажешь, — пробормотал он, наблюдая за суетой, разворачивающейся на его кухне. Хотя, чего скрывать, настроение было хорошее, может, он и приготовит им что-нибудь. Так уж и быть. В конце концов, кто откажется от вкусной пиццы? Особенно, если её приготовит кто-то другой? Спустя полчаса кухня превратилась в филиал хаоса, но хаоса организованного, полного жизни и… слегка подгоревшего лука. Чону стоял у плиты, нахмурившись, словно решал сложнейшую математическую задачу. А это и правда было сложно, учитывая его преобладающие гуманитарные способности. Эта плита, казалось, была инопланетным артефактом, загадкой, которую ему предстояло разгадать. Черт возьми, как тут вообще что-то включается? — мысленно ворчал он, украдкой хватаясь за телефон, чтобы загуглить инструкцию. Параллельно, Юн одной рукой судорожно рылся в папках на ноутбуке, словно искал там ответ на главный вопрос мироздания, а другой – немного поливал сковородку маслом. За столом развернулась своя драма. Джиын орудовала ножом, превращая овощи в аккуратные кубики и полоски. Сон Ун же, развалившись на стуле, фонтанировал эмоциями, пересказывая какой-то фильм, наверное, в десятый раз. Кажется, он считал своим долгом объяснить каждый кадр, каждую реплику. Джиын, казалось, была единственной, кто действительно слушал, кивая в нужных местах и вставляя короткие реплики. Она, в отличие от этих двоих, не особо жаловала алкоголь, но сейчас не отказывалась от легкого чхонджу, потягивая его маленькими глотками. Чону и Джиын лишь изредка бросали комментарии, в основном просто слушая эту какофонию звуков. Иногда Джиын и Сон Ун затевали оживленную дискуссию, перебивая друг друга и жестикулируя. В этой оживленной, слегка безумной атмосфере и рождалась их "итальянская" пицца. Чону сосредоточенно нарезал помидоры, но мысли его были далеко, где-то в темных углах электронной почты, которую он судорожно мониторил краем глаза. "Джэхо, ну что же ты за…", - эти слова застряли где-то в горле, не находя выхода вслух тогда, когда он звонил. Этот придурок умудрился позвонить прямо посреди дня и сообщить, что выслал ему на почту целую кучу папок с подпапками, которые нужно срочно разобрать и подсчитать смету расходов за месяц. Чону мечтал о том, чтобы просто вырубить телефон и забыть о существовании электронной почты как таковой. Но здравый смысл, как всегда, одерживал верх. Он не знал, будут ли еще в этом месяце какие-нибудь мероприятия и гонорары, а деньги, как известно, лишними не бывают. Уходить с работы сейчас было бы просто глупостью. Скрепя сердце, он облизывал пальцы, чтобы убрать приставшие семена помидоров, и снова тыкал в клавиатуру, пытаясь беглым взглядом охватить мельтешащие строчки цифр и непонятных формул. — Чону, а ты чего там все время копаешься? — Сон Ун вытянул шею, пытаясь заглянуть в экран ноутбука. Стоило Чону отвернуться, как приятель тут же увидел цифры, таблицы и непонятные закладки. Его глаза округлились от удивления. — Погоди-погоди, то есть весь Сеул сейчас веселится и отдыхает, а ты тут сидишь и работаешь? Да ты герой! Или идиот? — Такова моя горькая доля, — вздохнул Чону, понимая, что скрыть правду уже не получится. — Джэхо решил меня наградить, видимо, за свою подбитую челюсть. Своеобразный способ выразить благодарность, я полагаю. Он усмехнулся, стараясь придать своему голосу безразличный тон, но внутри все кипело от злости. Снова повернувшись к плите, он продолжил нарезать помидоры, стараясь не думать о цифрах и дедлайнах. Джиын, услышав это, поджала губы. Чону чувствовал, как она с каким-то странным усердием начинает резать свою порцию. Интересно, сейчас они схожи о нем мнением или девушка все еще считает его безупречным другом? — Да ладно?! — ахнул Сон Ун, не в силах сдержать смешок. — Ты умудрился ударить своего босса? Да ты просто безбашенный! Чону хмыкает, не поворачиваясь. — Сочту за комплимент, — проворчал он. Джиын вдруг нахмурилась. Ее взгляд скользил от Сон Уна, развалившегося на стуле, к спине Чону, напряженно склонившегося над помидорами. Она вытерла руки о кухонное полотенце и, неожиданно, ущипнула Чону за бок. Только и успел воскликнуть тот, отпрыгивая в сторону. — Комплимент?! — возмущенно воскликнула Джиын, бросая на Сон Уна испепеляющий взгляд. — Он ударил человека! — Ах, да, точно, совсем забыл, что с нами тут дама, — Сон Ун театрально развел руками, словно извиняясь, и закинул в рот горсть какой-то закуски. — Тогда да, Чону, ты конкретный идиот. Что тут еще скажешь. Чону стоял к ним спиной, но это было очевидно, что он улыбается. Аккуратно складывал нарезанные помидоры на тарелку, он нарочито бодрым голосом произнес: — Спасибо, ребята, я знаю. Очень ценю вашу поддержку. — Слушай, а твой босс вообще в себе? — вдруг спросил Сон Ун. — Завалить гуманитария расчетами сметы за целый месяц... Он точно тебя ненавидит. Или просто садист, — Сон Ун расхохотался, наблюдая, как Чону запрокидывает голову и издает какой-то нечленораздельный стон. — Да, я уже понял, что он меня не особо любит… Хотя, может, ему просто в детстве диагноз не поставили? — Юн вдруг выпрямился, повернулся к ним полубоком, сжимая в руке кухонный нож. Сон Ун резко встал, схватил еще одну тарелку рядом с Чону и замер, выжидающе глядя на него. — Какой? — спросил Сон Ун, глядя Юну прямо в глаза. — Ну, что у него с головой не все в порядке? Что он полуумный? — уточнил Юн, чуть понизив голос. — Чону, — твердо перебила его Джиын, даже не поворачиваясь к нему. — Да ладно, просто предположение, — пожал плечами Чону, стараясь разрядить обстановку небрежной полуулыбкой. Сон Ун вернулся к столу и протянул Джиын еще одну тарелку, сразу уткнувшись в телефон, что-то лихорадочно искал, явно собираясь поделиться находкой с друзьями. — И кстати, раз уж мы заговорили о честности… почему ты не сказала, что лечила зубы у… — он замолчал, надеясь, что Джиын сама закончит фразу, догадавшись, к кому он клонит. — У доктора Со? — закончила она за него, словно это был самый обыденный вопрос. — Угу, — кивнул Чону, прищурив глаза. — И что с того? — спросила Джиын, откладывая нож в сторону. — Интересный ответ. — воскликнул Чону, выгнув бровь и повернувшись к ней лицом. — Ну, вы же друзья, — пожала плечами Джиын, словно это все объясняло. — Да не друзья мы! Слушай, Джиын, не друзья мы ему. Пожалуйста, не общайся с ним. Лучше вообще избегай его, ладно? Всех с общежития избегай. — Чону оперся руками о стол, нависая над ней. Его голос звучал требовательно, даже немного угрожающе. — Пообещай мне. Джиын усмехнулась, глядя на него снизу вверх. Она медленно, нарочито медленно, отложила острый нож в сторону, словно это был опасный предмет, и скрестила руки на груди. Она устремила на Чону прямой, оценивающий взгляд. — Это ты мне говоришь? — с вызовом произнесла она. — Ты с ним больше времени проводишь, чем со мной. Так почему я должна обещать тебе что-то? — Да, кстати, — подтвердил Сон Ун, жуя кусок нарезанного салата. — И зачем-то запираетесь в комнате, — как бы невзначай добавил он, но в его голосе прозвучали подозрительные нотки. — Запираетесь? — Джиын выгнула бровь, ее глаза сузились. Чону цокнул языком и исподтишка пнул Сон Уна под столом, посылая ему мысленный сигнал, чтобы тот молча жевал салат. Он встретился взглядом с Джиын, которая пристально, почти прожигающе смотрела на него. — Что? Господи, да нет же! — Чону запаниковал. — Просто человеку плохо было, понимаешь? Я решил помочь, вот и все. А закрылся я, потому что… потому что… — Потому что вам так захотелось? — ехидно закончила за него Джиын, не сводя с него взгляда. — Джиын, осторожно, — вдруг окликнул ее Сон Ун, сдерживая смех. — А? Что такое? — У Чону сейчас нимб над головой засияет, — засмеялся Сон Ун. — Такой он добрый и отзывчивый, просто ангел во плоти! Черт бы побрал эту ситуацию, она превращалась в какую-то мыльную оперу третьего сорта. Джиын, кажется, нащупала рычаги давления, те самые болезненные точки, на которые можно было надавить с особым цинизмом. Один тянет одеяло на себя из-за призрака прошлой дружбы, по совместительству своего босса, другая давит из-за этого чокнутого дантиста. Прекрасные отношения, просто верх доверия, нечего сказать. Но зачем вообще все это? Почему именно он оказался в эпицентре этого дурацкого водоворота? Чону неловко переступил с ноги на ногу, отстранившись от стола. Словно опасаясь, что разговор просочится в воздух и осядет на нем липкой пленкой, он поспешил вернуться к плите, делая вид, что увлечен завершением начинки. — То есть... — Джиын не унималась, продолжая пережевывать эту неприятную тему, словно кость. Чону уже тысячу раз пожалел, что вообще затеял этот разговор. — Ты хочешь сказать, что этот самый "доктор" не в состоянии справиться со своей собственной... как бы это сказать... хворью? Чону вздохнул. Неужели она действительно не понимает? — Да ты не поверишь, Джиын, — наконец ответил он, даже не поворачиваясь. Голос звучал устало, с оттенком безнадежности. — Я и сам себе задаю этот вопрос каждый божий день. Слава небесам, буря миновала. Чону даже примерно знал, сколько времени понадобится Джиын, чтобы полностью выбросить из головы этот неприятный эпизод. К счастью, эти редкие вспышки... как бы это помягче сказать... собственничества, проявлялись в ней нечасто. И хотя они всегда были довольно... колкими, что ли, и уж точно не отличались особым спокойствием, они быстро затухали, словно спичка на ветру. Чону, по крайней мере, еще ни разу не оказывался в ситуации, когда после нужно было оправдываться перед девушкой за свои действия. И за это стоило благодарить судьбу. Голова на плечах у него все-таки была. Через какие-то жалкие пару минут они покончили с начинкой, обреченно запихнув эту злосчастную пиццу в духовку, с тайной надеждой, что она хотя бы отдаленно будет напоминать свою итальянскую прародительницу. Час, может полтора, и ее можно будет вытаскивать. За это время они успели посмотреть тот самый фильм, о котором так надрывно и с придыханием рассказывал Сон Ун. Досмотрели его уже с готовой... "пиццей". Итальянским духом там и не пахло, но да и ладно. Корейская версия тоже вполне сойдет. Может быть, когда-нибудь он все-таки попробует настоящую итальянскую пиццу, в каком-нибудь уютном кафе на узкой улочке Рима. Но это уже совсем другая история. Вот допишет роман и точно поедет! Время неслось с такой бешеной скоростью, что за ним было просто невозможно угнаться. Сон Ун уже засобирался уходить, нужно было успеть отправить какие-то важные вещи по почте. А Джиын осталась, предложив помощь с уборкой. Что ж, это было вполне в ее духе. Она всегда старалась помочь, даже если ее об этом не просили. И это, пожалуй, было одним из тех качеств, за которые Чону ее ценил. Убираться вдвоем всегда легче, особенно когда рядом такая чистоплотная девушка, как Джиын. Она, словно маленький вихрь, взялась за дело, бережно оттирая плиту, в то время как Чону с обреченным вздохом наблюдал за ее стараниями. Он не мог не улыбнуться ей в ответ, полон благодарности за то, что она взяла на себя эту нудную задачу. Схватив ноутбук, он упал на кровать в спальне, усевшись на краю, и погрузился в расчеты по смете. Каждый клик клавиш звучал в тишине комнаты, как отголосок его внутреннего напряжения. Он надеялся, что Джэхо подавится, когда увидит, как он справился с работой. Ноутбук, работая без усталости уже пару часов, сильно грел его ноги, и Чону приходилось держать его одной рукой, а другой печатать, что добавляло неудобства. Джиын закончила мыть плиту довольно быстро и, войдя в спальню, взглянула на него с любопытством. Она села рядом, ее глаза блестели, когда она заглянула в экран. — Я надеюсь, после этого между вами ничего не будет? — спросила она, и в ее голосе звучала легкая тревога. Чону промолчал, но в его голове разразилась буря мыслей. Будет, конечно, будет. Как она могла думать, что он просто так спустит с рук такое отношение к себе? У этого придурка еще есть кое-что, что Чону должен забрать. И если Джиын все еще сидит рядом, прильнув к его руке, значит, Джэхо еще не показал ей запись. Это удивляло его, но в то же время вызывало легкую тревогу. Рука девушки легла на его плечо, сжимая и разжимая, словно пытаясь передать ему свою поддержку. Чону, не выдержав, резко упал на спину, уставившись в потолок. — Я устал, — произнес он, и в его голосе звучала искренность, смешанная с раздражением. — Он меня раздражает. Джиын оперлась руками о край кровати, ее взгляд был сосредоточен на парне. Руки Джиын вдруг взметнулись к волосам, и она начала нервно перебирать их, накручивая пряди на пальцы. Чону замер, наблюдая за ней. И что это вдруг на нее нашло? Неужели теперь каждый встречный-поперечный будет трогать его волосы? Почему это вызывает у него такое неприятное чувство? Он отметил, что на лице Джиын играла легкая улыбка. Ей явно нравилось это делать. Он чувствовал, как внутри закипает легкое недовольство, но молчал, стараясь не показывать своих истинных чувств. Зачем ей знать, что он чувствует дискомфорт? Или, что еще хуже, она решит, что он какой-то ненормальный. — Ты относишься к нему слишком... предвзято, — наконец произнесла она, тщательно подбирая слова. — Он ведь помогает тебе. Взял на стажировку. — Джиын, — вдруг перебил ее Чону, не отрывая взгляда от потолка. Он приподнялся на локтях, избавляясь от руки. — Может, не будем? Мне не особо интересно, что он там для меня делал. Мне бы уважения к себе хватило с головой. Девушка отпрянула от кровати, как от чего-то горячего, и начала медленно прохаживаться по спальне, пока Чону лежал, раскинув руки, словно распятый. Она оглядывала полки, уже обустроенные в его стиле. И ничуть не удивлялась. Все было очень по стилю "Юн Чону". Минимум вещей, максимум книг. Две книжки, лежавшие на тумбочке у кровати, казались какими-то особенными, выделяющимися на общем фоне. Она взяла одну, оставив другую, очень старую и потрепанную, и начала крутить ее в руках. — А это что за книга? — спросила она, небрежно, словно просто заполняя неловкую тишину. Чону приподнялся снова, пытаясь разглядеть, что именно она держит в руках. Приподнял брови, вопросительно глядя на нее. Ей правда интересно или она просто пытается сменить тему? — Ну, это одна из моих любимых, — ответил он, стараясь придать своему голосу непринужденность. — Психологический триллер, поднимает моральные вопросы, вопросы о природе идентичности… — Ну и бредятина, — перебила его Джиын, откладывая книгу обратно на тумбочку. — Скучно же, наверное? Чону поджал губы, неловко пожимая плечами. Ему хотелось защитить свою любимую книгу, объяснить, почему она так важна для него, но что-то его останавливало. — Может быть..? — пробормотал он, стараясь не смотреть ей в глаза. Джиын и литература? Что-то из разряда "огонь и вода". Она, конечно, могла купить какую-нибудь книгу. Возможно, даже пролистать ее пару раз. Но вот чтобы погрузиться в мир, например, классики? Нет, увольте. Ее предел – легкий романчик, где страсти кипят, злодеи коварны, а любовь побеждает все. Ну, и желательно, чтобы развязка не заставляла ее слишком много думать. Ведь, не любила она погружаться во что-то придуманное, это столько времени отнимает, а у нее дела… А что ей еще нужно? Разве в жизни мало драмы? И Чону это прекрасно понимал. Сколько раз он пытался увлечь ее своими любимыми книгами? Сколько раз он заводил разговоры о прочитанном, надеясь, что хотя бы искра интереса промелькнет в ее глазах? Но нет. Джиын вежливо кивала, улыбалась, могла даже задать какой-нибудь дежурный вопрос. Но дальше этого дело не шло. И он давно махнул рукой. Зачем пытаться навязать то, что человеку не интересно? Зачем теребить чувства? Лучше просто смириться. И он смирился. Хотя… признаться честно, где-то в глубине души все еще теплилась надежда. Надежда на то, что однажды, совершенно случайно, она возьмет в руки какую-нибудь книгу и скажет: "Чону, а ты знаешь, это действительно интересно!" Но, наверное, это из области фантастики. Не все же должны разделять его интересы. Не все же должны быть такими же, как он. Хотя… он бы был не против, если бы хоть раз в жизни кто-нибудь действительно захотел его понять. Понять его любовь к литературе, к искусству, к этому странному, порой непонятному миру слов. Может быть, тогда ему было бы не так одиноко? Может быть, тогда он бы чувствовал себя по-настоящему нужным? Но это все мечты. Мечты, которые, скорее всего, так и останутся мечтами. А реальность… реальность такова, что Джиын читает одни книги, а он – иные. И каждый из них доволен своим выбором. Или нет? Джиын сдалась? Кажется, охота за "призраками" в спальне закончилась ничем. И вот она сидит, спиной к нему, на краю кровати. Словно приговор ждет. — Я поговорить хочу. О нас. Сердце болезненно екнуло. Поговорить? Да он сам об этом мечтал, каждой клеткой тела желал этой беседы. Он резко сел, откинув ноутбук назад. Руки невольно легли на бедра, словно готовясь к чему-то важному. — Я тоже, — вырвалось у него, прежде чем он успел подумать. Они повернулись одновременно, и на мгновение их взгляды встретились. В ее глазах он увидел... что? Замешательство? Вину? И тут же оба замолчали, словно боясь нарушить хрупкое равновесие. — Ты, — выпалил он, не зная, что еще сказать. — Давай ты, — настояла Джиын. Ну, хорошо. Раз уж она настаивает... Может, так даже лучше? Ему нужно будет всего лишь составить красивый монолог, аккуратно подвести ее к неизбежному: "Нам нужно расстаться". Но как это сделать, не причинив ей боли? Как объяснить, что чувства угасли, не превратив ее мир в руины? Сказать прямо, что ты больше не любишь? Да, это проще всего. Но... разве он настолько жесток? И что будет потом? Смогут ли они остаться друзьями? Сомнительно, но... вдруг? — Я хотел поговори... — начал он, собираясь с мыслями. Но Джиын его прервала. Словно плотину прорвало, слова хлынули потоком: — Чону, прости меня! Я правда не знаю, что на меня нашло в последнее время. Мне казалось, что это с тобой что-то не так, а на самом деле... это я. Я... Чону, казалось, уже смирился с её постоянными перебиваниями. Это стало почти привычным фоном их отношений. Он лишь слегка поджал губы, вслушиваясь в её тираду с какой-то обреченной покорностью. Куда это всё приведёт на этот раз? К очередной порции упрёков? Или, может, к чему-то большему? — Знаю, что ты недавно только переехал в Сеул, но между нами будто выросла стена. Поначалу я ужасно злилась… но, наверное, ты ни при чём! Просто… просто я хочу, чтобы всё было как раньше. Боже, а ведь где-то в самой глубине его души, там, где он сам боялся признаться, он надеялся, что именно она предложит положить этому конец. Юн, конечно, допускал такой вариант, но чтобы она сама пошла на перемирие… Это неожиданно. Неужели Джиын искренне раскаивается? Неужели её любовь к нему настолько сильна, что она готова простить всё? Или это просто привычка? Страх остаться одной? Жалость? О, если бы это была жалость… Это было бы невыносимо. Но что тогда? Неужели он настолько разучился читать её, что не может понять, что стоит за этими словами? И чего же на самом деле хочет она? Просто вернуть прошлое? Она шумно сглотнула, и эта тихая судорога моментально отозвалась где-то внутри Чону болезненным эхом. Ее ладони накрыли его руки, словно теплые, мягкие тиски, лишая возможности отстраниться, убежать. Она поглаживала костяшки пальцев, медленно, нарочито спокойно, стараясь унять дрожь, пробиравшую его насквозь. Успокаивала ли? Или просто пыталась вновь расположить к себе, привязать? Раньше это безотказно работало, как хорошо отлаженный механизм обольщения. Сейчас – вызывало лишь глухое раздражение, смешанное с виной. — Я бы ни за что не простила себя, если бы вот так просто отпустила наши отношения, — прошептала она, вкладывая в каждое слово столько искренности, что Чону на мгновение засомневался. А может, он все выдумывает? Может, зря мучает себя и ее? — А ты… что ты хотел сказать? Чону опешил. Вот и приплыли. Как теперь все выложить, не ранив ее, не превратив и без того непростую ситуацию в кромешный ад? "Да, спасибо за все, конечно, но давай расстанемся?" Да легче вырвать себе зуб без анестезии, прыгнуть с парашютом без инструктора или, в конце концов, просто замолчать навсегда, чем произнести эти слова вслух. Но чего именно он так трусит? Того, что в ее глазах он превратится в самое мерзкое существо на планете? Что она возненавидит его всей душой, проклиная каждый миг, проведенный рядом? Или просто… исчезнет из его жизни, оставив после себя лишь пустоту? Многое ли вообще изменится? Ведь, положа руку на сердце, он и сейчас чувствует себя одиноким. Странно ли это? Или закономерно? Иронично ли, что их отношения, зародившиеся в Пусане, на расстоянии, казались куда более искренними и близкими, чем сейчас, когда они живут под одной крышей? Или дело вовсе не в расстоянии, не в километрах, разделяющих их тела, а в той пропасти, что образовалась между их душами? Пропасти, которую он, кажется, сам же и вырыл, шаг за шагом, слово за словом, молчание за молчанием. Хотелось вырвать руку из ее цепких ладоней, сбежать, как вор, застигнутый на месте преступления. Но, господи, это выглядело бы настолько жалко, настолько нелепо, что даже думать об этом было стыдно. Чону молчал, словно онемел, а в голове, будто ядовитые щупальца, расползались ее слова, одно за другим, промывая мозги, лишая способности мыслить здраво. Что, если все это – лишь временное затмение? Что, если его остывшие чувства – всего лишь мимолетное заблуждение, вызванное усталостью, стрессом, чем угодно, но не реальным отсутствием любви? Что, если Джиын и правда – та самая, предназначенная ему судьбой? Или он просто трусит? Боится взять на себя ответственность за неизбежное расставание? Боится стать инициатором этой болезненной, мучительной разлуки? А что, если он сейчас скажет то же самое, что и она? Выдавит из себя фальшивое признание в любви, пообещает быть рядом всегда? Что тогда? Неужели он готов к этому фарсу? Пара лет, и вот уже маячит перспектива официального заточения в виде брака, а там и возможные дети. И что потом? Каждый день, просыпаясь утром, смотреть на себя в зеркало и врать, врать, врать себе самому, убеждая, что все хорошо, что он счастлив, что это именно то, чего он всегда хотел? Может, он и правда слишком забегает вперед, рисуя в своем воображении картины будущего, которые еще не произошли. Но разве от этого они становятся менее реальными? Разве от этого перестает саднить мысль о том, что он не сможет быть с ней до конца своих дней, не чувствуя при этом удушающей тоски? Насильно мил не будешь. И как бы он ни старался, как бы ни пытался заставить себя полюбить ее вновь как любил изначально, ничего не выйдет. Поэтому уж лучше Чону предстанет в ее глазах последним мудаком, отвратительным эпизодом в жизни, чем потратит всю жизнь на сжигающую изнутри совесть, на мучительное осознание того, что он живет во лжи. Да. Точно. Сейчас или никогда. Нужно выложить всё, как есть. Рассказать правду, но мягко, сглаживая острые углы, так, чтобы она поняла, что дело не в ней, не в нём, а просто... что такова жизнь. Что иногда люди меняются, расходятся, и это не всегда чья-то вина. Выдохнул. Глубоко и медленно, собираясь с духом. — Джиын, на самом деле… И снова его обрывают. Звонок телефона, который она всё это время держала при себе, заставил её встрепенуться. Джиын тут же отдёрнула руки от его ладоней, схватила телефон и вскочила с кровати. — Погоди минутку, — бросила она через плечо обрывочно, словно извиняясь, и выскользнула из спальни. Да это просто какое-то изощрённое издевательство! Судьба насмехается над ним? Ему когда-нибудь дадут сказать то, что он должен сказать? Или он обречён на вечное молчание? Чону цокнул языком, громко выдыхая и свалился обратно на кровать, раскинув руки. Всё же, в Пусане было легче. Никаких этих тесных общаг, назойливых соседей, вечных смутных ситуаций, проблем с работой и с этой... этой запутанной историей с Джиын. Пусан словно символ того покоя, той безмятежности, которая так отчаянно ноет в душе Чону, умоляя вернуться. — Чону! — Джиын вернулась в комнату, пряча телефон в карман. И тут на её лице вновь эта... эта знакомая ему до боли эмоция. Эмоция, когда ей немного стыдно, когда она чувствует себя виноватой, но при этом ей нужно уходить по делам. Юн выучил эту маску наизусть за последнее время. Ну, конечно. Как обычно. Зачем оставаться и заканчивать неприятный разговор, если можно просто сбежать по срочным делам? — Я понимаю. Иди. Договорим… потом, — даже не удосужившись поднять голову, бросил Чону, уже просто отчаянно желая, чтобы она ушла и он наконец-то завалился спать. Всё это начинает порядком раздражать. Всё эти недомолвки, полутона, вечные "потом". Лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас. Но даже на этот конец, похоже, ему не дают права. Джиын, словно впервые уловив в его голосе не фальшивую нотку, а истинную – отстраненность, усталость, возможно, даже раздражение, – внезапно присела на самый край кровати и тут же опустилась ниже, склоняясь к нему, пытаясь заглянуть прямо в лицо, прочитать по глазам то, что он так тщательно пытался скрыть. В ее взгляде плескалось невинное недоумение, словно это Чону сейчас собирается сбежать, бросив ее на произвол судьбы, оставив ни с чем – с невысказанными словами и неразрешенным напряжением, которое давило на них обоих словно тяжелый пресс. И все же, она не убежала сразу, не захлопнула дверь, не хлопнула ею, выражая свое негодование. Джиын, видимо, привыкла к одной и той же реакции Чону на ее уходы – легкой грусти, молчаливому укору, а сейчас он был вообще безучастным, словно ее присутствие или отсутствие не имело для него никакого значения. Неужели это ее задело? — Ты не расстроился? — прошептала она, словно боясь услышать в ответ правду. Нет. Совсем нет. От слова "совсем". Он сейчас вот, как только за ней закроется дверь, как только в комнате воцарится тишина, пойдет танцевать от радости, прыгать до потолка и возносить хвалебные оды долгожданной свободе. Господи, что за глупые, бессмысленные вопросы? Неужели она действительно настолько слепа, что не видит очевидного? Чону даже бровью не повел в ответ, не удостоил ее ни единым словом утешения. Он лишь хмыкнул, лениво поднимая руку и указывая пальцем на настенные часы, висящие над кроватью. — Доброй ночи, — протараторила она, чмокнула его в щеку и поспешно поднялась с кровати, вяло махнув рукой на прощание. Первые минут десять он просто валялся на кровати, устремив взгляд в идеально белый, словно только что выкрашенный, потолок. И все-таки радость в этой жизни есть, да, пусть и крохотная, едва заметная, но она есть. Теперь он живет один, сам себе хозяин, может больше не вздрагивать от каждого шороха, не бояться, что в его жилище ворвется какой-нибудь психопат с маниакальным блеском в глазах, не будет опасаться, что ему насильно впихнут в глотку какую-нибудь мутную жидкость или таблетку, а в душ можно будет, наконец, сходить в полном спокойствии. Эта мысль даже немного приободрила его, отогнав навязчивые тени страха и тревоги. Чону резко вскочил с кровати, направляясь на кухню, и, параллельно тому, как ставил чайник, потянулся к вибрирующему телефону, лежащему на столе. Даже не взглянув на экран, не потрудившись узнать, кто ему звонит в столь поздний час, он поднял трубку, прижимая телефон плечом к уху, а сам в это время шарил руками в ящике, пытаясь отыскать свою любимую кружку, которая предательски затерялась где-то в самом дальнем углу. — Доброй ночи! Мы провели обыск в общежитии, куда вы нас направили, — раздался в трубке сухой, официальный голос сотрудника полиции. Услышав эти слова, Чону резко отдернул плечо от телефона, схватил его левой рукой и выпрямился, словно струна. Вся сонливость и расслабленность, словно их и не было, мгновенно улетучились, оставив после себя лишь нарастающее беспокойство. — И…? — коротко, отрывисто бросил он, стараясь не выдать своего волнения. — Ничего нет. Обшарили каждый угол, перевернули все вверх дном, проверили все комнаты, допросили каждого, кто был на месте, остальных разыскали по Сеулу. Ничего, что могло бы нас хоть как-то продвинуть в этом деле. Обычная общага с одним обгорелым этажом. Черт! Это уже начинало всерьез пугать, наводить панику. Что значит – не нашли? Может, они плохо искали? Может, недостаточно тщательно проверили каждый закоулок? Да, господи, там же все было как на ладони, все улики, все доказательства валялись прямо под ногами. Что там вообще можно было не увидеть? Или им подавай сразу труп с табличкой "Виновен"? Чону сжал телефон в руке так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Никаких улик, никаких подозрительных вещей. Может, вы что-то перепутали? Может, это не то общежитие? Чону уже с выдохом приготовился было ответить, собирался указать сотруднику полиции на то, что они наверняка что-то упустили, что-то не досмотрели, как вдруг услышал настойчивый звонок в дверь. И звонили как-то слишком нетерпеливо, дергано. Раза по три подряд и буквально три секунды тишины, и снова, и снова, и снова. Кто-то явно очень спешил. Чону нахмурился, недовольно поворачиваясь лицом к двери. Что за чертовщина? — Я вам перезвоню… — выпалил он в трубку и тут же сбросил вызов. Отлично, конечно, пусть сотрудник полиции подождет, пока он тут свои дела решит. Дела государственной важности, как же! Юн был практически уверен, что это Джиын. Скорее всего, она что-то забыла, что-то важное, раз так судорожно звонит в дверь, ведь у нее же дела, важные встречи, цейтнот, как она любит говорить… Поэтому парень даже не удосужился посмотреть в глазок, не потрудился убедиться, кто стоит за дверью, и с легкостью распахнул ее, опираясь на дверное полотно одной рукой. — Я всегда знал, что ты рассеянный человек, что-нибудь забыла? — произносит он с полуулыбкой и легкой долей сарказма в голосе, наконец, поднимая голову и устремляя свой взгляд на незваного гостя. И тут же осекается, словно споткнувшись о невидимое препятствие. — Забыл. Ожидаемой Джиын за дверью не оказалось. Ну, если бы Джиын была мужчиной, с безумным блеском в глазах, больной головой и работала дантистом, то, возможно, это и была бы она. Во всяком случае, сердце ухнуло куда-то в пятки, а по спине пробежало стадо неприятных мурашек. На пороге, со сверкающим взглядом стоял Мунчжо. Какого черта вообще происходит? Чону с шумом выпустил через рот весь накопившийся в легких воздух и тут же, не раздумывая ни секунды, начал резко тянуть на себя дверь, пытаясь захлопнуть ее прямо перед чужим лицом. Но не успевает. Чья-то сильная рука хватает дверное полотно и удерживает его, не давая закрыться. Чону приходится даже упереться ногами в пол, чтобы надавить и закрыть дверь, но рука оказывается сильнее. Гораздо сильнее. И она пересиливает его, с грохотом распахивая дверь. От неожиданности Юн отшатывается назад, отступая вглубь квартиры, и обреченно смотрит, как мужчина вальяжно входит в квартиру, прикрывая за собой дверь. Почему-то именно сейчас. Именно в этот самый момент, когда Мунчжо стоял в его прихожей, словно у себя дома, обострилось до предела это щемящее, парализующее ощущение полной, всепоглощающей опасности. Особенно сейчас, когда он точно знает, что этот чертов дантист явно что-то мутит в общежитии, что он каким-то образом причастен ко всему этому кошмару. Чону прерывисто дышал, словно после долгого забега, и молча, как парализованный, смотрел на то, как этот непрошенный гость аккуратно складывает свою обувь в прихожей, причем делает это так ровно, так опрятно, будто готовится к фотосессии для журнала о дизайне интерьеров. Он что, издевается? Специально выводит его из себя? — Разве так я принимал тебя в гости? Почему ты такой грубый? — вдруг послышался тихий, почти ласковый голос, словно мужчина действительно искренне недоумевал по поводу его негостеприимства. Чону невольно вздрогнул, словно от удара током, когда тот выпрямился во весь свой немаленький рост и устремил на него свой пристальный, немигающий взгляд. Черт! Нужно было просто посмотреть в глазок и сделать вид, что никого нет дома. Тогда бы сейчас не было всего этого. А чего этого? Как это вообще обозвать? Незваный визит? Нарушение личного пространства? Или просто подготовка к его собственной смерти? — Я грубый?! — возмутился Чону, хотя голос его звучал скорее как жалкий писк, полный страха и отчаяния. Он непреднамеренно, словно по наитию, выставил руку перед собой, словно пытаясь защититься от невидимой угрозы, будто боялся любого резкого движения в свою сторону. — Врываться в мою квартиру посреди ночи - это, по-твоему, не грубо?! Неужели ты действительно считаешь это нормальным? Впрочем, а имеет ли он вообще право возмущаться по поводу подобного вторжения? Ему ли, человеку, который еще совсем недавно сам врывался на чужую территорию без стука и предупреждения, читать кому-то мораль? Ведь еще недавно они менялись ролями, и Чону был тем самым незваным гостем, пусть и слегка нетрезвым, но какая, в сущности, разница?! Тогда, по крайней мере, у него была уважительная причина, тогда это было жизненно необходимо! А сейчас что? Какой мотив у Мунчжо? Что им движет? Чону сгорал от внезапного наплыва противоречивых мыслей, ему было тяжело одновременно ругать и осуждать себя же за прошлые поступки, параллельно оправдывая их, находя хоть какое-то рациональное объяснение. Но ничего, Чону больше не намерен тратить драгоценные минуты этой и без того кошмарной ночи на бессмысленные самокопания и пустые рассуждения. У него есть дела поважнее. Например, как можно быстрее избавиться от этого незваного гостя, выпроводить его из своей квартиры, а уж потом он, возможно, и подумает обо всем произошедшем, взвесит все "за" и "против", проанализирует свои ошибки и примет какое-нибудь решение. Если, конечно, доживет до утра. — Ну, чего ты молчишь? Не рад меня видеть? — Что? — протянул Юн, машинально отступая назад, пока спиной не коснулся круглого стола, стоявшего позади него. Опершись руками о столешницу, он пристально следил за каждым движением рук и ног Мунчжо, пытаясь предугадать его следующий шаг. — Что? — переспросил тот, слабо улыбаясь, словно передразнивая его. — Это я спрашиваю, что? Что тебе нужно? Книгу пришел забрать? Или в твоем мире до сих пор все сообщения по голубиной почте отправляют? Мы уже не друз… — Я знаю, — перебил его Мунчжо так легко, так мягко, словно и не перебивал вовсе, словно это само собой разумеющееся. Чону вдруг издал какой-то невнятный звук, похожий на мычание, выражая этим все свое бессилие и отчаяние. Все это напрягало до предела: его внезапное появление, его непредсказуемость. С его присутствием в квартире он не может ни развернуться, ни повернуться, ни сделать ни одного лишнего движения, не опасаясь, что это может спровоцировать что-то ужасное. — Ты же понимаешь, что это все… неадекватно? — вдруг, будто с мольбой в голосе, произнес Юн, надеясь, что хоть какой-то здравый смысл еще остался в голове этого безумца. — Я, по крайней мере, не пугал тебя своим присутствием! — Я тебя пугаю? — и снова эти недоуменные глаза. Слегка приподнятые брови и не моргающие веки, словно он действительно не понимает, что творит. Чону был абсолютно уверен, что Мунчжо явно не испытывал такого же ужаса и отчаяния, когда Чону появился в его квартире. Да, господи, он же был пьян в стельку, как он вообще мог вселять страх и ужас таким, как Со? Поменяться ролями было ужасной идеей, и того, кто это придумал, Чону бы сейчас точно не пожал руку, а скорее вырвал бы ее с корнем. Мужчина не подходил ближе. Он стоял в паре метров от него, спокойно, даже вальяжно, стоял. Иногда, мельком, оглядывал квартиру, словно пытаясь быстро освоиться в новой обстановке, словно прикидывая, где тут что находится. — Нет, — не так уж и твердо, как хотелось бы, сказал Чону, стараясь сохранять спокойствие. Взгляд, до этого словно приклеенный к тусклой лампе, внезапно метнулся к Чону, и на лице расцвела странная, кривоватая улыбка. — Нет? Это… хорошо. Очень хорошо, — протянул он нараспев. Чону замер, застыл, не в силах сдвинуться с места. Пара шагов – ничтожная дистанция, но сейчас она казалась непреодолимой пропастью. Словно нарушил чьи-то личные границы, вторгся на запретную территорию. Со прожигал его взглядом, тяжелым и оценивающим, словно сканировал каждую клеточку его тела. Ждал чего? Пока Чону выдохнет всю эту чушь, которую сам нагородил, и будет готов принять новую порцию словесного потока? — Хорошо, значит, прогулялся там, на четвертом этаже. Тебе там понравилось, да? Наверное, даже остаться захотел? Слова прозвучали обманчиво мягко. Чону резко вскинул головы. Холодный, изучающий взгляд Со встретил его, не давая укрыться. Сглотнуть бы этот ком, что застрял в горле, но рот пересох. — Я… не понимаю, о чем ты, — выдавил он, стараясь придать голосу хоть какую-то уверенность. Получилось нагло и отстраненно, даже противно самому себе. Глаза забегали по полу в поисках спасения, спрятаться от этого взгляда. Но взгляд предательски вернулся к Со. И лучше бы он этого не делал. Этот ответ явно не удовлетворил дантиста. Ни единой эмоции на лице. Ни нахмуренных бровей, ни стиснутых губ. Только маска непроницаемости. Он просто… стоит. Но как стоит! Словно каменная глыба, давящая своим весом. Этот взгляд прожигает насквозь, будто скальпелем вырезает все внутренности, обнажая душу. Под таким напором медленно съёживаешься, теряешь контроль над ситуацией. — Не понимаешь? Вопрос прозвучал тихо, почти шепотом. Наверное, если бы Чону был уверен в его безучастности в чем-то мрачном, в его безопасности, может отвечал бы бодрее, может смог бы соврать убедительнее. Но, господи, даже если он самый обычный, просто больной дантист, страха внушать точно умеет. В этом, несомненно, заключалась вся суть. Чем безупречнее маска уверенности, тем искуснее становится ложь. Превосходно, оставалось лишь постичь это мастерство в мгновение ока. Юн расправил плечи, медленно выдыхая скопившееся напряжение. Руки невольно скрестились на груди, а брови сошлись в кривой, угрожающей складке. — Не понимаю, — выплюнул Чону, словно отравленное слово. Как вообще реагировать на подобное, когда совершенно не знаешь, чего ожидать? Господи, да перед ним, кажется, самый непредсказуемый человек во всем Сеуле. По крайней мере, таким он ему всегда казался. А может, все это лишь плод его больного воображения? — Не понимаешь? — вновь переспросил он. Интонация стала тверже, требовательнее. — Почему ты так отвечаешь? Почему лжешь? И начал надвигаться. Легкий, почти небрежный жест, словно удивленный, непонимающий вопрос, выражался в его разведенных в стороны руках. Казалось, он искренне пытался понять, почему Чону так упорно избегает правды. Юн не сдвинулся с места, плотно прижавшись лопатками к прохладной столешнице. Да и зачем куда-то отходить? Только потешить этого психа, дать ему лишний повод для игры в кошки-мышки. Стоять здесь, как приговоренный, и наблюдать за его приближением – вот лучший способ показать свое безразличие. Хотя, кто кого обманывает? Внутри все сжалось в тугой комок. — Я лишь прошу тебя об одном. Говори правду, — голос прозвучал совсем рядом, но интимное пространство пока оставалось нетронутым. Какая обходительность, почти граничащая с издевкой. — Ты помнишь нашу договоренность? Между нами не должно быть секретов. Ну уж нет, это уже переходит все границы! Чону резко вскинул голову, нахмурив брови. Да кто он такой, чтобы требовать откровений? Словно имеет на это право. Возмущение вскипело в груди, готовое вырваться наружу. — Что? — сорвалось с пересохших губ одно лишь это короткое слово. — Мы ведь заодно, разве не так? Я тебе не враг. Чону тут же сник, опустив взгляд. Теперь его глаза беспорядочно метались по полу, по складкам его рубашки, по чему угодно, лишь бы не встречаться с пристальным взглядом напротив. Сейчас он проклинал ту ночь, когда проявил милосердие, когда собственными руками загнал себя в эту ловушку. Нужно было пройти мимо, не вмешиваться. Теперь расплачивайся. Он словно давил всей своей аурой, наваливался тяжестью, и, судя по всему, получал от этого какое-то удовольствие. И после всего этого он еще смеет требовать правды? В голове у Чону все перепуталось, этот цирк уже переходил все границы разумного. Хотелось послать его ко всем чертям, но он едва успел сделать движение влево, как почувствовал резкую боль в ноге. Со намеренно надавил, и давил с такой силой, что губы невольно сжались в тонкую линию. Целых одиннадцать мучительных секунд держался Юн, и после хмыкнул. Чону зажмурился, слегка наклонив голову, и судорожно подобрал пальцы ног, пытаясь хоть как-то уменьшить эту невыносимую боль после варварского нападения. — Ты до ужаса нерешителен, — вкрадчиво прошептал он, — Может, тебе нужна моя помощь? Помощь в том, чтобы наконец определиться? Знаешь, мне порядком начинает надоедать твоя вечная двойственность по отношению ко мне. Она нам только мешает. — Что? Да пошел ты… — выпалил Юн, резко отскочив в сторону. Нога предательски подвернулась, и он, хромая, ступил на мягкий ковер. Оказавшись на этом проклятом, но таком мягком ковре, Чону отчаянно боролся с искушением потереть ушибленную ногу, хоть немного приглушить пульсирующую боль. Заметив, как Мунчжо снова сокращает дистанцию, он инстинктивно выставил руки вперед, словно отталкивая невидимую опасность, и злобно нахмурился. — Ходил! Да, я ходил! И что с того? Какое тебе до этого дело? Ты что, огорчился, что я не удостоил тебя своим приглашением на эту захватывающую прогулку? — выпалил Чону, словно изрыгая весь накопившийся яд. Он готов был пойти на что угодно, лишь бы избежать повторного удара по ноге, от которого, как он чувствовал, просто рухнет. — Что ты там видел? — он резко остановился. Чону мгновенно уловил эту закономерность: отвечает – стоит, молчит – через пару мгновений в ноге вспыхивает адский огонь. Тактика, конечно, примитивная, но, к сожалению, чертовски эффективная. Но что же ему ответить? Что он вообще хочет услышать? Или его так снедает банальное любопытство, потому что он сам там не был? И ради этого он выведал его адрес, явился посреди ночи, чтобы вытянуть какую-то информацию? Какой-то абсурд. Хотя, чему удивляться, он же узнал адрес его родного дома в Пусане, а тут, всего лишь какая-то квартира в Сеуле. Пустяк. — Я не помню. Честно. — отчасти Чону говорил правду, но разве хоть кто-нибудь в это поверит? И как следовало ожидать, он не поверил ни единому слову. Может, Чону просто разучился убедительно лгать, сохраняя при этом невозмутимое выражение лица? Мунчжо вновь пошел в наступление, только теперь с утроенной скоростью, словно его терпение лопнуло в одно мгновение. И было совершенно непонятно, чего он хочет больше – добиться правды любой ценой или просто сломить его волю. А может, и того, и другого одновременно. Наглость, конечно, но, видимо, он уже решил, что ему такое дозволено. Чону даже не успел набрать воздуха в легкие, как острая боль пронзила ногу. Что за странная одержимость этой точкой? Почему именно нога? И почему именно та самая, что и секунду назад, только теперь с еще большей силой? — Черт, нельзя было ударить в другое место?! — выдохнул Чону сквозь стиснутые зубы, непроизвольно зажмурившись от мучительной боли. Сначала предательски подогнулись колени, заставляя его судорожно вцепиться в край дивана. Затем, потеряв равновесие, он медленно соскользнул на пол, прислонившись боком к мягкой обивке. Ладони утонули в ворсистом ковре, ощущая его нежный, успокаивающий отклик. — Не враги, да? Это ты так обходишься со своими союзниками? — бормотал Чону, сидя на поджатых коленях и опираясь руками о мягкий ковер. Нога, казалось, потеряла всякую чувствительность. Мунчжо тут же опустился на пол, оказываясь лицом к лицу с поникшим Чону. Даже принял ту же позу, но с другой стороны. Однако, несмотря на свой тщательно продуманный план, он чувствовал нарастающее, но легкое раздражение. Такой тихий Чону, безусловно, услада для глаз, воплощение смирения… Но с таким даже не поговоришь по душам, не вытянешь из глубин его сознания ни единой искры правды. Слишком молчаливый. Слишком покорно принимает все происходящее. Голова опущена, и совершенно нет желания хоть как-то общаться. Это, признаться, начинало раздражать. Почему он такой поникший? Чону откашлялся, прислоняя ладонь к слегка влажным губам, и немного приподнял голову, замечая чужие ноги, словно вклинившиеся. До этого он этого не ощущал, но сейчас, когда он увидел это собственными глазами, ему казалось, что даже сидя он ощущает это невыносимое давление на ноги от сидящего напротив. Или это все же плод его разыгравшегося воображения? Чону поднял голову, но даже в сидячем положении был ниже Мунчжо. Тот сидел с идеально ровной спиной и со странным, почти изучающим прищуром смотрел на его волосы, которые, должно быть, случайно привлекли его внимание. Чону смутно заметил, как чужие, такие незваные, пальцы тянутся к его волосам. Без разрешения, просто повинуясь внезапному порыву. Сначала легкие, почти невесомые касания, словно проверка на подлинность, затем более уверенные, настойчивые. Словно перебирая пряди, накручивая их на пальцы, поворачивая их в полумраке, рассматривая, словно перед ним не обычные волосы, а какая-то невиданная диковинка. От этого внезапного вторжения в личное пространство Чону даже выпрямился, инстинктивно пытаясь увеличить дистанцию, но это не принесло желаемого результата. Да и вряд ли бы получилось, учитывая, что он лишь немного выпрямил спину. Нога уже не так сильно беспокоила, казалось, боль даже немного утихла. Все внимание было сосредоточено на чужих руках, так бесцеремонно трогающих его волосы. Со слегка потянул пряди, закрученные в пальцы, заставляя Чону болезненно вздрогнуть, возвращая его в реальность. Юн замер, почти не шевелился. Эта невыносимая пауза затягивалась, словно петля на шее. Гнетущая тишина, нарушаемая лишь учащенным дыханием, начала смущать, приобретая какие-то иные оттенки, которые совершенно не нравились Чону. Скорее, он был бы рад снова почувствовать боль в ноге, чем так странно сидеть на полу, ощущая на себе чужие прикосновения, как его бесцеремонно дергают за волосы. Но Юн замер, устремив взгляд куда-то за спину Мунчжо, лишь изредка хмуря брови, когда пряди слегка натягивались. Делал все возможное, чтобы только не оттолкнуть чужие руки. И молчал. Словно забыл, что нужно отдернуть руку и дать четко понять, что такое недопустимо. И с каждой секундой, пока Чону не оказывает сопротивления, не показывает, что ему это неприятно, этот дантист делает вывод, что все в порядке. Значит, ему это нравится. Его молчание – это как негласное разрешение. И Чону это прекрасно понимал, но продолжал молчать. На крайний случай, стал убеждать себя, что лучше так, чем снова испытать эту адскую боль. Хотя в еще пару секунд считал, что это не так. Чону сжал кулаки, прижимая их к бедрам, и шумно выдохнул. Мунчжо словно играл с его волосами, будто давал ему передышку, отвлекаясь на что-то забавное. Слишком долго они сидят в этой звенящей тишине, в этом полумраке, и Чону позволяет ему прикасаться к своим волосам. Все это в принципе до ужаса странно. В голове зароились мысли, нужно что-то сказать, чем-то отвлечь его внимание. Что-нибудь, что покажется ему более интересным, чем его волосы. — Госпожа Ом… — прошептал Чону, поднимая взгляд. И это сработало. Не сразу, конечно, но сработало. Чужие пальцы медленно покинули его волосы и опустились вниз, туда, куда Чону меньше всего хотелось смотреть. Мунчжо вопросительно вскинул брови, ожидая продолжения. — Она немного… очень странная. Что-то замышляет, что-то подкладывает, — говорил он обрывками фраз, не решаясь сформулировать полноценное предложение. Да и, по правде говоря, не мог. Господи, и почему они вообще сидят на полу? Бдительность он терял слишком быстро, в который раз. Да и что он вообще несет? Почему вдруг решил рассказать ему об этом? Язык вновь отделился от разума, и на этот раз еще дальше, чем когда-либо. Со не озарил лицо улыбкой, но его глаза приобрели такую форму, словно он улыбался ими изнутри. Какая-то едва уловимая искорка, словно отражение далекой звезды, вспыхнула в самой глубине зрачков. — Ты все еще продолжаешь обо мне беспокоиться? Это почти трогательно, — прошептал он, словно делясь с Чону сокровенным секретом. Чону резко отвел взгляд, слегка нахмурив брови. Признаться, его тоже не радовала эта его двойственность, о которой говорил Со. Особенно та необъяснимая сторона, которая просыпалась в такие моменты, как сейчас. Эти необъяснимые скачки пульса, когда Мунчжо заводит разговор об их взаимоотношениях. Когда они остаются наедине, вдали от посторонних глаз, и когда происходят такие странные, выходящие за рамки ситуации. Чону предпочитал списывать все это на шок, из-за которого он и творит всякую чушь. Наверное, так оно и есть. По крайней мере, ему отчаянно хотелось в это верить. — И что она делала? Юн продолжал хранить молчание, устремив взгляд на подушки, разбросанные на диване, на их незамысловатую обивку. Они, наверное, казались ему куда более интересными, чем этот разговор. По крайней мере, они не заставляли его сердце бешено колотиться в груди. Он невольно вздрогнул, когда холодная рука коснулась его сжатого кулака, лежащего на ковре, и слегка ущипнула его. — Почему ты такой невнимательный? Ты слишком много думаешь. — Разве это плохо? — тут же парировал Чону, слегка выгибаясь от неожиданности и тут же возвращаясь в прежнее, напряженное положение. — Хорошо. Хорошо, когда ты думаешь в правильном направлении, — медленно протянул Со. — Ответь мне. — Я не знаю. Я не видел, что именно она делала… — Даже не поинтересовался? Чону снова отвел взгляд. Конечно, он поинтересовался, даже слишком, гораздо сильнее, чем следовало, но Мунчжо совершенно незачем об этом знать. Чону невольно задумался: а что было бы, если бы они сейчас поменялись ролями? Наверное, ему самому не хватило бы выдержки спокойно сидеть и вытягивать из другого человека хоть слово. У Со было поистине небесное терпение. Он даже не выглядел раздраженным, разве что слегка недовольным. Но в целом он сохранял ледяное спокойствие, и это спокойствие даже казалось направленным в мирное русло. О, это было бы просто восхитительно. Наверное…? В спокойном состоянии, когда его взгляд не прожигает насквозь, когда каждая клеточка тела не кричит о желании причинить боль, когда он смотрит пристально, но с какой-то необъяснимой теплотой? Нет, точно нет. Но как-то совершенно иначе. Это до странности влияло на его состояние. Чону позволял себе расслабиться, словно и не было никакой пугающей опасности изначально. Это и пугало больше всего, как быстро этот человек затуманивает его разум. — Я не обязан следить за каждым, кому ты перешел дорогу, — Юн резко развернулся, уперся кулаками в ворсистый ковер и слегка наклонился вперед, смотря на Мунчжо снизу вверх. — Вроде ты уже взрослый мальчик, сам разберешься со своими проблемами. Каждый раз, когда Чону отвечал с сарказмом или откровенно дразнился, он пытался отгородиться от Со, выстроить между ними непробиваемую стену. Но тот никак не реагировал, что до ужаса удивляло. Почему он до сих пор позволяет парню так дерзко вести себя в его присутствии? Мунчжо производил впечатление человека, который не потерпит и намека на подобный тон в свой адрес, а Чону позволял себе барахтаться в этом, словно в грязной луже. Это был его единственный способ словесно противостоять ему, хоть и выглядело это все равно глупо и жалко. — Ничего. Любая твоя заинтересованность, даже такая язвительная, уже мне нравится. Чону неотступно сверлила мысль: если бы Мунчжо действительно был тем человеком, с которым не стоит делить уютный теплый пол и доверять свои тайны, он бы уже давно пролил его кровь. Вероятнее всего. И эта мысль, как ни странно, успокаивала, притупляя и без того слабый инстинкт самосохранения до опасного предела. Он чувствовал, как его бдительность ускользает сквозь пальцы. Разум, как вечный прагматик, списывал странное поведение этого безумного дантиста на его эксцентричность – глупейшее оправдание, но Чону почему-то покорно соглашался с этим самообманом. Он пытался отыскать любые рациональные объяснения, любые слова и действия, лишь бы не признавать тот факт, что этот необъяснимый интерес, возможно, взаимный. Он даже умудрился напрочь забыть о том, что Мунчжо, наверное, не дрогнув ни единым мускулом на лице, выкопал информацию о его новом жилище. Забыл, вероятно, намеренно, потому что какое здравое объяснение этому можно найти? Какую правдоподобную отговорку придумать? Это же чистое безумие, маниакальная хватка, облаченная в маску обходительности. В здравом уме и твердой памяти, любой человек давно бы отгородил себя от подобного, а Юн сидит. Сидит и не двигается. Чону больше не вздрагивает, когда Мунчжо подается вперед, сосредотачивая все свое внимание на его правой щеке. Там, возле уха, красуется небольшая царапина. Даже сам Чону уже забыл о ней. Царапина, которую он случайно оставил себе, когда днем убирал свою ванную комнату. Как Со вообще умудрился разглядеть эту крошечную царапину в полумраке? Или он увидел ее раньше, просто ждал подходящего момента, чтобы ощутить ее своим прикосновением? Мунчжо склоняет голову, приближаясь к его щеке, и его длинные, изящные пальцы начинают изучать гладкую кожу, невесомо поглаживая подушечками, касаясь уже засохшей полоски крови. И почему эти – казалось бы, вопиюще интимные – моменты, будь они прокляты, вызывают лишь странное, приятное покалывание где-то глубоко внутри? Чувство, словно от небольшого разряда электрического тока. — Это я сам, — вдруг признался Чону, словно завершив свой маленький внутренний монолог, и тут же поджал губы.  И зачем он это сказал? Кто-то спрашивал? Он хранил молчание. Продолжал медленно, почти медитативно, касаться маленькой корочки засохшей крови, не пытаясь содрать ее, а скорее просто легонько надавливая. Чону не шевелился, не поворачивал головы, застыв в напряженном ожидании. Чужие пальцы явно не собирались покидать его щеку, они продолжали свои исследования, словно нехотя задевая мочку уха, а затем принимались нежно трогать ее, сжимая с двух сторон мягкими подушечками. Чону невольно опустил голову, устремив взгляд на собственные ноги. Сердце колотилось быстрее обычного, но не от животного страха, а скорее от абсурдности ситуации. Оно билось так всякий раз, когда эти пальцы, которые уже казались ему не такими уж и чужими, касались то щеки, то уха. И что, черт возьми, он делает? Чону даже показалось, что сам Мунчжо не знает ответа, не преследует определенной цели. Может быть, ему просто нравится трогать? Может, он тактильный человек? Впрочем, это звучало как слишком дешевое оправдание, как наспех придуманная ложь. Это даже отупляло. Чону не мог придумать ничего такого, что могло бы заставить Мунчжо испытать хотя бы часть того, что сам Чону ощущал в эти моменты. Вряд ли его можно удивить чем-то подобным, скорее уж он, Чону, вел себя слишком импульсивно, слишком эмоционально, и каждое прикосновение к себе воспринимал как целую бурю ощущений. Юн все чаще ловил себя на мысли, что Мунчжо, возможно, начисто лишен чувств. Но не в привычном понимании этого слова, когда бесчувственным называют эгоиста, а в самом прямом: как человек, не способный ощущать. Он не понимает. Может, и правда. Чону не раз замечал за ним эту отстраненность, когда Со не мог рационально оценить ни свои собственные ощущения, ни чужие эмоции. Да уж, эмпатом его точно не назовешь. И эти моменты, когда Мунчжо искренне, казалось, недоумевал, сталкиваясь с чувствами Чону, выглядели до неприличия странно. В такие мгновения Юн мысленно возвышался над ним, ощущая в себе некую силу, превосходство, ведь, видимо, в этом странном дуэте все чувства достались именно Чону. Чону вернулся в реальность резко, болезненно и обжигающе. Чужое горячее дыхание опалило щеку, словно нарочно, с какой-то скрытой целью. Чону не дернулся, но взгляд его метнулся в сторону, замечая в опасной близости чужое лицо. Это послужило сигналом для целого табуна мурашек, которые, казалось, лишь ждали разрешения, чтобы заполонить все его тело. Что они незамедлительно и сделали. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки до побелевших костяшек, а мышцы икр напряглись до предела. Взгляд Чону снова опустился. Ему не хватало лишь того, чтобы Мунчжо заметил его алеющие щеки, которые пылали все сильнее с каждой секундой. И единственное, что по-настоящему занимало Чону, – какой посыл несут в себе эти действия? Что это вообще значит? Как это следует воспринимать? Может, это для Мунчжо в порядке вещей и не стоит так трястись, как осиновый лист? Или же за всем этим кроется что-то большее? Что-то, от чего стоит бежать без оглядки? И Чону мельком зацепил краем глаза едва заметную улыбку в уголке губ Мунчжо. Да он просто издевается над ним, прекрасно видит, до какого состояния его доводит. Чону не понаслышке знал, что смущать людей – занятие, безусловно, приятное. Но чтобы настолько? Чтобы в такой обстановке? Чтобы с этим чертовым дантистом? Тут каждый аспект был словно намеренно извращен, вывернут наизнанку, противоречил всем общепринятым нормам. Голова предательски начинала кружиться, отчего просто встать и уйти парень не мог. Да и дело ли только в головокружении? Руки, сжатые в кулаки, предательски вспотели, а кожа горела нестерпимым огнем. И почему только он один должен все это переносить, в то время как другой – наслаждается зрелищем, упиваясь его замешательством? Чону с усилием выдохнул через рот холодную струю воздуха, отчаянно пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией, над собственным телом. Чону это не нравилось. Не нравилось настолько сильно, что это начинало граничить с болезненным удовольствием. Он был уверен, что для Мунчжо это всего лишь мимолетный эпизод, незначительный элемент в череде событий, который тот, скорее всего, вскоре забудет или просто отложит в дальний ящик памяти, не испытав ничего особенного. В принципе, как всегда. Почему же тогда для Чону это ощущалось как самый настоящий ураган, как стихийное бедствие, сметающее все на своем пути? Почему так неравномерно распределены их эмоции? Вина ли Мунчжо в его собственной безэмоциональности? О, Господи, да! Конечно. Чону готов был обвинять небеса за то, что они создали этого мужчину таким невыносимо холодным. Может быть, будь он иным, таким же, как Чону, сейчас все было бы совершенно по-другому? И было бы это хорошо или плохо? Юн уже не мог сказать наверняка. Парень едва заметно повернул голову. Если бы он выпрямил спину, то смог бы видеть все его лицо, а так его глаза видели лишь кончик носа, губы и линию подбородка. Это просто бесчеловечно. Все эти действия, которые Мунчжо совершал по отношению к Чону, заставляя того дрожать, краснеть и судорожно хватать воздух, явно доводили его до грани. Наверное, именно в этот момент, когда кожа горела адским пламенем, оставляя тело неестественно пунцовым, а ладони стали мокрыми, словно он только что вышел из душа, Чону окончательно распрощался со здравым смыслом. Тот остался где-то на обочине дороги, одиноко куря сигарету, а Чону, не оглядываясь, сел в машину и уехал прочь, не желая даже думать о возвращении. В голову закралась ужасная идея. Мрачная. Просто до безумия больная. Но, возможно, это единственное, что могло перевесить эту чашу эмоций, сбивая равновесие между ними. Когда пальцы дантиста все еще находились на его лице, методично исследуя каждый миллиметр кожи, совершая, наверное, уже пятый круг, Чону перестал сохранять видимость спокойствия. Может, все дело в его личном восприятии? Чону, в принципе, избегает любых прикосновений, не как человек, страдающий от гаптофобии, а скорее потому, что для него это просто нежелательная процедура, нарушение личного пространства. А сейчас, сейчас он полностью терялся, тонул в этом омуте ощущений. Правый кулак разжался, и, быстро промокнув вспотевшую ладонь о мягкую ткань домашних штанов, он приложил ее к чужому лицу. Она легла так удачно, так естественно, обвила щеку, словно всегда была там. Чону хватило пары секунд, чтобы заметить, как Мунчжо замер, застыл от внезапного прикосновения, словно и не ожидал, что тот осмелится на такое. Еще секунды две ушли на то, чтобы перевести дух, хотя, честно говоря, эти секунды ушли на то, чтобы просто сглотнуть, потому что Чону уже как минут пять перестал о чем-либо думать. Ему даже пришлось слегка привстать, приподняться корпусом, не отрывая колен от ковра, и резко, почти грубо, припасть губами к чужим. Припасть – это сказано слишком мягко, скорее врезаться, тут же ослабляя хватку, когда почувствовал другие. Откровенно, он делал это безрассудно, чувствуя яркое и горькое отвращение к себе, ко всему, что творил, но, почему-то, не к нему. Он нарочно зажмурил глаза изо всех сил, до боли в глазных яблоках, лишь бы случайно не увидеть ничего. Лишь бы не увидеть ту реакцию, ради которой, собственно, и затеял все это безумие. Хотя, чего уж там, оправдание в стиле "хотел вызвать замешательство" у человека, которого целуешь, звучало до смешного нелепо и явно не тянуло на правду. Господи, Чону даже думать об этом не хотелось. Рука Мунчжо исчезла с его щеки, больше он его не трогал. Но удивляло вовсе не это. Удивляло то, что он не отвечал. Юн не почувствовал ни единого движения чужих губ, словно те окаменели, словно отказывались шевелиться и хоть как-то реагировать на столь дерзкий выпад. Это обескуражило, но Чону ни за что на свете не хотел открывать глаза. Но ведь именно этого он и добивался? Явного замешательства на лице дантиста, полной растерянности от его действий. Почему же тогда ему так отчаянно хотелось, чтобы тот ответил? Чону, сам того не осознавая, медленно обижался, но и не отстранялся. Его рука медленно соскользнула с щеки Мунчжо на собственные колени, непроизвольно сжимаясь в кулачок. Наверное, еще бы пару таких мучительных и унизительных мгновений, где его губы тщетно пытались вдохнуть жизнь в эти мертвые, бесчувственные губы Со, словно реанимируя бездыханную куклу, и Чону точно отстранился бы от них, так же грубо и резко, как и прильнул. От всего этого внезапного хаоса, поднявшегося бурей в его душе, Чону хотелось просто бесследно исчезнуть, желательно прямо сейчас, испариться в никуда, не отрываясь, не объясняясь, не оставляя никаких следов своего опрометчивого поступка. И он уже начал медленно отстраняться, сжимая вспотевшие кулаки на своих бедрах, стремясь вернуться в прежнее, более привычное и безопасное, сидячее положение на коленях, как вдруг, дантист, словно почувствовав, что Чону медленно сдается и собирается отступить, инициативу, совершенно неожиданно для парня, перехватил сам. И сделал это так плавно, так нехарактерно нежно, с какой-то скрытой иронией, чего парень явно не ожидал. Чону даже перестал до боли сжимать веки, но все еще не решался открыть глаза. Чужие губы, словно очнувшиеся от долгого, летаргического сна, накрыли его собственные, обжигая своей теплотой. И с каждым его горячим выдохом сквозь нос прямо в кожу Чону, прикосновения губ становились все более настойчивыми, умелыми, изворотливыми, словно Мунчжо наверстывал упущенное время, компенсируя первоначальную холодность. Юн вдруг ощутил, как ноет спина от долгого и неестественного положения, хотелось вернуться в более комфортное и привычное состояние, дать мышцам передышку. Он даже было хотел поджать губы, чтобы заглушить неприятные ощущения, прогнать дискомфорт, но Мунчжо нарочито разжимал их своими, не позволяя исчезнуть ни единому касанию, ни единому импульсу. Чону едва успевал вдохнуть чужой воздух, вырвавшийся из приоткрытого рта, как Мунчжо вновь и вновь несильно набрасывался на его губы, поглощая их с какой-то медленной требовательностью, а его тело оставалось совершенно неподвижным. Внешне он сохранял ледяное спокойствие, был невозмутим, как мраморная статуя, казалось, даже не дышал. И если бы не эти губы, выдающие хозяина с поличным, которые с таким неутолимым желанием впивались в чужие, Чону бы так ничего и не понял, так и остался бы в неведении относительно его истинных чувств. Юн, наверное, даже знать не хотел, какие мысли сейчас роятся в голове Мунчжо, пока они все еще находились на этом убийственно близком расстоянии, взаимно оплетая друг друга, словно два переплетенных плющом дерева. Но даже для Чону, казалось бы, уже имевшего приличный опыт отношений, подобные поцелуи были в новинку, открывали новые грани чувственности. Для Чону поцелуй отродясь не был чем-то особенным, ему казалось, что они все одинаковы, ведь губы по своей природе выполняют идентичные функции, вне зависимости от того, кому принадлежат. Но сейчас все ощущалось до странного иначе. Так непривычно. Губы как губы, Мунчжо не обладал какими-то волшебными, гипнотическими способностями, но почему-то они пробуждали в нем лишь жгучее желание помогать им, отвечать на каждый импульс и продолжать это негласное противоборство – кто кого больше зацелует, кто первым потеряет голову. Словно тот, кто проиграет, тот и будет озадачен, смущен и взволнован. Или это лишь игра его воображения? И так думал только Чону? Прошло, наверное, всего лишь несколько мгновений, как Чону самолично открыл этот ящик Пандоры в виде губ Мунчжо, выпустив на свободу целый рой неведомых ранее ощущений. Мысленно, все еще стараясь держать глаза закрытыми, он невольно позволил себе дать характеристику умениям этого мужчины, который, по всем признакам, был куда менее опытен в подобных проявлениях близости, чем сам Чону. Но, в отличие от него, Мунчжо схватывал все на лету, моментально усваивал каждый новый нюанс. Делал это быстро, интуитивно и даже умело применял на практике, стараясь не доставлять Чону дискомфорта во рту. Причем делал это, скорее всего, намеренно, с каким-то дьявольским умыслом. Случайно сминая зубами нежную ткань губ, мгновенно вызывая привкус крови, он тут же зализывал ранку, словно извиняясь за свою неловкость, отчего Чону невольно дергался и вздрагивал, но изо всех сил старался сдерживаться, не показывать своих истинных чувств. Он считал, что это уже переходит все границы разумного, что так больше продолжаться не может, отчего все сильнее крепло желание отстраниться, пока еще не стало слишком поздно. Все же медленно, явно нехотя, но здравый смысл начинал возвращаться, пробиваясь сквозь пелену похоти и возбуждения. Правда, всего лишь на мгновение. Воздуха катастрофически не хватало, дышать становилось все труднее, Юн судорожно хватал ртом воздух, его нос уперся в чужую кожу, плотно прислоняясь и зажимая ноздри, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Мунчжо нагло забирал весь воздух, и свой, и Чону, хапая его жадными глотками, а после этим же воздухом подпитывал себя, чтобы ни в коем случае не отстраняться, не давать слабину. Чону даже стал невольно задумываться о том, что у Мунчжо и в мыслях не было ничего подобного, что он вовсе не планировал касаться его губ, учитывая, как тот изначально, вероятно, думал отвечать ли парню или нет. Он сам все начал. Сам позволил ему освоиться в своих губах, проложив мостик к близости. Чону уже окончательно терялся, задыхался от недостатка воздуха, медленно переставал отвечать на поцелуй, позволяя лишь орудовать со своими губами, как с податливой глиной. Дышать хотелось с какой-то смертельной жаждой, кулаки разжались, и Чону даже уперся ладонями в чужую рубашку, пытаясь хоть немного оттолкнуть, постукивал пальцами по ткани, почти моля о глотке воздуха. Мунчжо, казалось, намеренно не чувствовал отчаянных касаний на своей груди, не хотел реагировать на слабые попытки освободиться, эти жесты скорее наоборот раззадоривали его, подогревая и без того пылающий огонь желания. Он проворно перехватил щеки парня холодными ладонями, словно опасаясь, что тот в последний момент додумается и просто отстранится. Параллельно с этим руки охватили горячие уши Чону и мизинцы с двух сторон невесомо коснулись шеи. Лишь только острая нехватка воздуха в легких вернула парню подобие ясности ума, вырвав его из плена чувственных ощущений. Ясность ума, которую тут же нарочито подкашивали легкие прикосновения, едва ощутимые поглаживания мизинцев по шее, словно шелковистым перышком. Успокаивал? Может, Мунчжо пытался таким образом успокоить этот внезапный порыв – резко отстраниться, сбежать, пока еще не поздно. Мол, дал надежду и тут же забираешь ее обратно? Если Чону и не думал о каком-то продолжении, о таком долгом, казалось бы, введении дантиста в замешательство, то теперь все перетекало в какую-то одностороннюю игру Мунчжо, где тот, словно обнаружив новую функцию у любимой игрушки, только и делал, что кликал на нее снова и снова, не в силах остановиться. Чону даже представить себе не мог, откуда у этого хладнокровного человека может быть такое ярое желание не отпускать его от себя, удерживать рядом любой ценой. Тут все зависело от того, от чего именно Мунчжо получает удовольствие: от самих по себе поцелуев, как таковых, или от того, что все эти действия он совершает именно с Чону, с ним одним. Если первое, то, может быть, Чону просто сам виноват, что вогнал этого мужчину в такое состояние, позволяя оторваться по полной и после вновь увидеть перед собой прежнего, странного Мунчжо. Или же все-таки второе? Наверное, правильным было бы думать о первом, как о наиболее вероятном исходе. Но Чону почему-то отчаянно хотел верить во второе, хотел, чтобы именно оно оказалось правдой. Не то, чтобы это было его собственное сокровенное желание, скорее, он списывал все это на наиболее вероятный исход, на трезвый расчет. Да. Именно так. И вообще, ему все это совершенно не нравится. Настолько не нравится, что он до сих пор сидит здесь и позволяет с собой так поступать, позволяет нежно гладить свою шею и разрывать губы в страстных поцелуях. Ну, наверное, еще и потому что… потому что… Когда голова уже начинала предательски кружиться, а руки неконтролируемо трястись, Мунчжо медленно, мучительно медленно, не сам стал отстраняться, а отдалял от себя лицо Чону, продолжая удерживать его в своих холодных ладонях. Тот жадно, с громким свистящим звуком втягивает в себя воздух, словно утопающий, вынырнувший на поверхность, и слишком горячо выдыхает его прямо в лицо Со. У парня все это время были такие невинно-красные щеки и уши, настолько, что если бы кто-то не знал контекста ситуации, то вполне мог бы решить, что тот тяжело заболел, подхватил какую-то заразу. Может, так оно и было на самом деле. Карие глаза, резко и широко распахнувшиеся, не отрываясь смотрели прямо на Мунчжо, руки дрожали, пытаясь беззаботно пригладить непослушные пряди волос, словно с ним не произошло ничего из ряда вон выходящего. Это выглядело до смешного нелепо и трогательно одновременно. Внутри, в его душе, явно все смешалось в какой-то гремучий коктейль, выходило за рамки приличий, вынуждая снова задыхаться, но уже от переизбытка чувств. Чону надул губы, глядя на Мунчжо с таким видом, словно не он был зачинщиком всего этого представления, словно не он выпустил джинна из бутылки. — Подожди, стой. Пожалуйста, — Юн даже не говорил, а скорее вымученно мычал эти слова, отчаянно желая сохранить между ними дистанцию, остаться на безопасном расстоянии. Дышал прерывисто, очень тяжело, словно после изнурительного забега, а его щеки под прохладными ладонями Мунчжо были настолько горячими, что это невольно заставляло того издавать тихий смешок. Это даже немного льстило его самолюбию. Дантист чуть склонился к его лицу, ощущая своим носом опаленный жаром, словно от полыхающего костра, выдох. — Ты очень тяжело дышишь. Глаза Чону поднялись, стали такими искренне обеспокоенными, что он, казалось, вовсе потерял связь с реальностью, перестал отличать вымысел от действительности. — Да? — прошептал он осипшим голосом. — Да… наверное. В тот момент, когда Мунчжо почувствовал, что из носа парня выходит уже не обжигающий пламень, а всего лишь теплый воздух, он медленно опустил свои руки с его щек вниз, к его собственным ладоням. Обхватил его локти с двух сторон и слегка сжал. — Лучше? Чону сглотнул с трудом, нервно облизывая и без того распухшие губы, и слегка, криво кивнул в сторону. Как только Со увидел этот неровный, неуверенный кивок головы, он тут же, сам вцепился в него, не давая времени на раздумья. Это уже не входило в его планы. Чону забеспокоился, его тело стало слегка дрыгаться, но Мунчжо, видимо, предугадав все заранее, уже сжимал локти парня, отчего тот все быстрее и быстрее переставал буксовать, теряя контроль над собой. Воздуха постепенно не хватало вновь, и Со неумолимо тратил общий запас кислорода, который теперь делился между двумя ртами, где Чону не оставалось выбора, кроме как подчиниться. Если в первый раз парень списывал это на то, что Мунчжо просто не был гуру в поцелуях, то сейчас дантист явно делал это намеренно. Словно ему больше нравилось целовать задыхающегося, держать его в своих руках, контролировать ситуацию. Приходилось приоткрывать рот, чтобы вдохнуть воздух из комнаты, а не из чужого рта, который, наоборот, забирал все. Медленно, но верно, Юн стал невольно чувствовать, как Со хочет углубиться, как его губы настойчиво пробиваются сквозь зубы Чону, но тот не давал. Каждый раз, когда Мунчжо пытался войти внутрь, через зубы, Чону с трудом сдерживал себя, и это вызывало в нем какую-то явную пытку. Отчего мужчина решил отыграться на губах, не боялся закусывать его, обводить языком каждую сторону. Но такой расклад даже нравился Чону. Ведь раз инициатива не от него, значит, не он был козлом отпущения? Значит, можно побыть жертвой, даже такой. Как мерзко думать о подобном, как только можно додуматься до такого нелепого оправдания того, что ему просто очень нравится все то, что происходит. Возможно, именно в эту секунду в глубине души Мунчжо змеилась едва уловимая досада, приправленная терпким ароматом нежданного влечения к Чону. Досада за то, что этот парень пробудил в нем доселе дремавшие темные желания, распалил жажду, требовавшую большего. Раньше он смотрел на парня как на священный артефакт, к которому страшно прикоснуться – лишь любоваться издали, направлять исподволь. Но не сейчас. Больше всего его снедало негодование от того, что Чону, при всей своей лицемерной невинности, так умело дразнил его, внушая мысль, что именно с ним, все эти греховные утехи станут ощущаться в тысячу раз острее. Только с ним. Исключительно с ним. А моментом истины, обрушившимся на Чону словно беспощадный ураган, вырвавшим его из небесных грез и низвергнувшим на жесткую землю реальности, стало мимолетное, предательское касание. Чону едва успел осознать происходящее, как его губы уже были пленены чужим языком, дерзко прокладывающим себе путь вглубь, к его собственному языку, словно стремясь поглотить его целиком. Чону, ощутив это легкое, обжигающее прикосновение чужого языка, на мгновение сковавшее его параличом, резко стиснул челюсти, слегка прикусывая чужой язык. Нет, он еще не настолько сошел с ума, чтобы позволить этому безумному дантисту зайти так далеко. Это уже переходит все грани дозволенного, и если он позволит ему это сейчас, то кто знает, что этот псих выкинет дальше? Он отпрянул, словно от прикосновения к раскаленному углю, сбрасывая свои руки со его напряженной груди, и жадно хватал воздух. Плечи судорожно вздымались и опускались, а взгляд, полный осуждения и отвращения, сверлил Мунчжо. — У тебя очень вкусные губы. Он улыбался, самодовольно, словно мартовский кот, объевшийся сметаны. Произнес это с таким явным удовольствием, так безмятежно, словно и не было ничего предосудительного в том, что произошло, а его собственные, и без того небольшие губы, заметно распухли, но это, казалось, нисколько его не волновало. — Что? — выдохнул Чону с плохо скрываемым испугом в голосе. Само осознание того, что говорит дантист заставляло его нутро содрогаться. Он рывком поднялся с места, чувствуя, как предательски дрожат колени после долгого сидения. Резкими, порывистыми шагами, Чону направился к ванной комнате. Он практически летел, опасаясь, что Мунчжо поднимется и последует за ним. Его пальцы судорожно вцепились в дверную ручку, дернули на себя, и дверь с глухим стуком захлопнулась, с щелчком закрывая ее на замок.