Нас помнят, пока мы мешаем другим

Осенью сорок седьмого года я сдал вступительные экзамены и был принят на I курс очного отделения Московского юридического института. Месяцем раньше, сочтя мою стажировку оконченной, меня зачислили на должность помощника следователя, и старик Паскевич, хоть он и сменил к тому времени свое суровое отношение ко мне на почти отцовскую заботливость, стал еще более требовательным и заваливал меня делами. Учиться и работать было нелегко — иногда приходилось пропускать занятия или готовиться к ним впопыхах, как попало. Я мало спал, редко ел, вечно бежал с работы на лекцию или в библиотеку и почти не бывал дома. В квартире многое поменялось: умер Михаил Михайлович, пропал где-то Шуркин муж, выросли и ушли служить в армию Шуркины старшие сыновья, в комнатах селились новые жильцы, на кухне мелькали незнакомые лица. В институте не хватало учебников, не хватало книг вообще, а для того, чтобы на час-полтора получить в руки журнал с нужной статьей, нужно было записываться в очередь. Первую практику от института я проходил секретарем в уголовном суде, все другие — по месту работы. Предметов было много, не все из них представлялись мне полезными, а по-настоящему заинтересовала и увлекла меня психология — ведь с самого начала, с первых дней моей работы в МУРе меня больше всего занимали причины, толкавшие человека к совершению преступлений. Почему одни крадут и убивают, а другие — нет? Все ли в человеке зависит от его моральных убеждений и душевных качеств? Действительно ли преступников исправляют меры наказания, принятые по отношению к ним, или, побывав в тюрьме, они ожесточаются и навсегда увязают в грязной трясине? Эти вопросы задавал себе я, вспоминая Фокса, Часовщика и многих других, прошедших через наши руки, поэтому неудивительно, что я с особым рвением принялся за науку, которая поставила себе задачей по винтикам разобрать все человеческое нутро и объяснить человеческое поведение. За месяц до выпуска профессор Пионтковский, руководитель моего диплома на кафедре уголовного права, порекомендовал меня на должность младшего научного сотрудника недавно организованного института криминалистики, которую я мог занять на полставки по совместительству; я согласился. Одной из главных задач института в те годы было внедрение в повседневную оперативную практику новых технических средств наряду с разработкой методов их применения, ну а я, направленный в отдел профилактики преступлений, стремился приблизиться к основному предмету своего научного интереса — проблеме личности преступника и ее изучению средствами психологии. В дальнейшем мне довелось участвовать в одном из первых в нашей стране криминологическом обследовании заключенных и написать об этом целую работу, но все это было потом, а в начале пятьдесят третьего я трудился в институте всего полгода, успел немного разочароваться и в науке, и в специальности своей и нередко шел с одной работы на другую в смятенных чувствах: везде было непросто, хотя и по-разному. В институте я ощущал себя нужным, но местами скучал: мне не хватало движения, событий, непосредственного общения с людьми, а в Управлении, в знакомом кабинете, в котором по-прежнему властвовал надо мною почти семидесятилетний Паскевич, отчего-то раздумавший уходить на покой, все казалось понятнее, роднее, ближе к жизни — и напоминало о прошлом, по которому я тосковал и без лишних напоминаний. Я понимал, что меня не хватит на все и что придется выбирать; в институте мне предлагали полную ставку, и я, зная, что меня, в общем-то, готовы отпустить из следственного отдела, всерьез раздумывал над этим предложением, но кое-что меня останавливало: и дел в производстве полно, и Паскевич не простит, и вообще… В тот день я особенно много размышлял обо всем и умудрился крупно поспорить со своим институтским начальством — вот Глеб посмеется, думал я, когда я ему расскажу, не зря любит он припоминать мне наши давнишние перепалки. Все еще взволнованный, я нарочно решил прогуляться пешком и шел по бульвару, сердито размахивая портфелем. Навстречу спешили прохожие, но я не обращал на них внимания и даже не сразу понял, что меня назвали по имени. — Володенька, так вот какой вы стали, теперь вас не узнать — серьезный, в костюме, — послышалось за моей спиной, и я в первое мгновение обалдел: единственной женщиной, которая могла обращаться ко мне подобным образом, была Шурка, но Шурка никогда не говорила таким прокуренным, хриплым, почти не женским голосом, общались мы с ней на «ты», да и перемены в моем облике вряд ли ее удивили бы, потому что виделись мы с Шуркой не далее как сегодня утром. Я обернулся: передо мной стояла невысокая полноватая круглолицая особа с модной завивкой под шляпой, в туфлях на каблуке и приталенном синем пальто; за руку ее, таращась на меня, цеплялся мальчик-дошколенок, а рядом стояла детская коляска. — Не узнаете, Володенька? Я взглянул на нее внимательнее — и вдруг вспомнил. — Колыванова Марья Афанасьевна? Маня засмеялась. В манерах ее по-прежнему проскальзывало что-то вульгарное, но нужно было хорошо присмотреться, чтобы это заметить. — Верно, да не Колыванова, а Финогенова. Муж у меня, — она показала колечко на пухлом пальце, — на заводе «Серп и молот» работает, получает хорошо, уважаемый человек. Я тоже, Володенька, работала много, в швейном цеху передовичкой стала, теперь вот, — она кивнула на коляску, потрепала по макушке сына, — с дитями вожусь, — и прибавила гордо: — Скоро третий появится. Мальчишка был замечательный — живой, шустрый, востроглазый, в коляске сопел кто-то розовощекий и с белобрысым чубом, ну а моя старая знакомая, судя по всему, стала теперь приличной советской гражданкой, не абы кем. У меня даже настроение улучшилось. — Начальник-то наш куда девался? — спросила вдруг Маня, довольная тем, что мне понравились и дети ее, и она сама. — Не видно его давно. — Не видно, да зато в газетах пишут. Слыхала, Марья Афанасьевна, про Ершовскую трудовую коммуну имени Тридцатилетия Октября? Он теперь там начальник, в Москву наезжает редко. — Да не читаю я газет, — совсем по-старому фыркнула она, — некогда мне. Ты с ним видишься? — Вижусь, — ответил я, еще не догадываясь, к чему она клонит; я даже не сразу понял, что она перестала говорить мне «вы», а когда понял, поправлять не стал: меня это почему-то не смутило. — Увидишь — от меня поклон передай и спасибо скажи. — За что? — удивился я, смутно припоминавший, что последняя встреча Мани с Жегловым закончилась криком, руганью и слезами. — А за все, он поймет, — и, вдруг ухватив меня за локоть, Маня спросила: — Ты-то, Володенька, женатый? — Нет, — буркнул я; не любил я этот вопрос, и отвечать мне на него, к счастью, приходилось редко — одни помнили про Варю, другие просто смирились и не лезли в душу, третьи не были достаточно близки; выручало еще и то, что выглядел я старше своих лет и девушкам из института казался, наверное, хорошо пожившим человеком, чуть ли не представителем другого поколения — оно и к лучшему. — Ну и ладно, — усмехнулась Маня, — главное, чтобы счастливый, а если вдруг нет — так у меня подружка незамужняя есть, ты скажи, познакомлю, — и, помахав мне рукой, она пошла дальше, везя коляску. Мальчик вприпрыжку бежал впереди, распугивая голубей и наступая в сугробы. Счастливый я, Маня, подумал я, только тебе я про это не расскажу, как не расскажу никому, даже собственному отражению в зеркале. С Глебом у нас бывало разное, характер-то его при нем остался, но я за годы вполне научился его терпеть и на многое не обращать внимания, а Глеб, как мне казалось, стал чуть мягче, научился прислушиваться к другим и спокойнее признавал свои ошибки. Внешне он почти не изменился, только взаправду начал седеть — не показалось мне тогда, в тот вечер, когда я обнимал его, приехавшего ко мне из холодной, непригодной к жизни казармы, обитатели которой голодали, спали в завшивленном тряпье и пытались согреться, сжигая доски с пола. Все эти ужасы давно были позади: колония постепенно стала образцовым предприятием со своей школой-семилеткой, клубом, налаженным производством столярных изделий и подсобным хозяйством; выпускники ее шли работать в колхозы и на заводы, поступали в училища, служили в войсках. Все это, разумеется, не с неба упало — Жеглов со своим пылом работал за десятерых, успевая везде и всюду и заставляя всех вокруг работать не хуже. Я, если честно, поначалу боялся за него не меньше, чем когда он первым из нас бесстрашно шел на нож и пулю: после тяжелого ранения, простуженный, с костылем, Глеб мотался без отдыха по всей округе по хозяйственным нуждам, вылавливал на дорогах обмороженных беглецов, искал учителей и сам, пока их не было, проводил уроки; своими руками делал мебель для занятий; в одиночку сумел успокоить и отправить по домам толпу деревенских жителей, разъяренных выходками безнадзорных воспитанников и через день после прибытия нового начальника пришедших к распахнутым воротам колонии с вилами и топорами, — и в свои нечастые приезды, посмеиваясь, рассказывал все это мне и смотрел на меня глазами, быть может, не такими веселыми, как раньше, но по-прежнему способными и согреть, и пронзить насквозь, ну а мне с каждым годом все яснее виделась в них спокойная теплая глубина, которую Глеб точно никогда не показывал другим. Конечно, всякое случалось между нами — Жеглов так и не оставил своей привычки сваливаться мне на голову без предупреждения, и всегда бывал я этому рад, но вот однажды, пережив трудный месяц на работе и нахватав «хвостов» в институте, я всерьез обиделся на него и сказал, что у меня вообще-то есть свои планы на жизнь, которыми ему неплохо было бы иногда интересоваться, и Глеб, как когда-то давно, молча встал и вышел вон, и нагнал я его на полдороге к трамвайной остановке — он хромал, но ходил почти по-прежнему быстро, опираясь теперь не на костыль, а на выточенную воспитанниками трость, которой позавидовал бы, будь он жив, сам достопамятный Ванька Ручечник. В другой раз Жеглов рассказал мне о том, как после жесткого разговора ему пришлось досрочно выпустить и отправить на далекую стройку способного парня, одного из лучших в учебе и труде; парень этот, как выразился Глеб, плохо влиял на своего товарища, и, видно, терзало Жеглова что-то — сидел он против меня задумчивый и молчал, а я никак не мог понять, что вообще такого в этой истории, пока Глеб не проговорил медленно, держа в руке погасшую папиросу: — Есть вещи, которые я по-человечески понимаю, но закрывать на них глаза при должности своей не могу. Тут до меня, наконец, дошло, и я сказал: — Зря ты это. Сами бы разобрались. — Не зря, — твердо ответил Глеб. — Это нам с тобой, Володя, повезло, мы люди взрослые, встретили друг друга, успокоились, и ни от кого нам больше ничего не надо. А они маленькие еще. Жизнь друг другу сломают и не заметят. Пусть поживут, поймут, надо ли им вообще оно, или лучше уж как всем… — и я умолк и не стал спорить дальше: я ведь и сам раньше часто думал о том, не лучше ли, когда все «как у всех», — думал до тех пор, пока чуть не потерял Жеглова в той чертовой перестрелке, и лишь почти воочию увидев, как сбывается мой самый жуткий страх, перестал сомневаться и понял, что нам не жить друг без друга. Вот мы и жили — как могли, как получалось, как позволяли нам обстоятельства и трудная наша работа.

***

На Москву надвигалась весна, у заочников начиналась сессия. Глеб раньше говорил, что единственным образованным человеком из нас двоих буду я, однако сам он заканчивал заочное отделение Высшей школы МВД и в нынешний свой приезд всерьез готовился к экзаменам за моим столом, а я, хотя мне тоже был нужен стол, устроился со своими записками на диване и посматривал оттуда на Жеглова, взлохмаченного и серьезного, водившего по странице моим обкусанным карандашом, и в груди у меня только что птицы не пели. Вечером я ушел на кухню сообразить что-нибудь к ужину, а когда вернулся, почувствовал, как прошедшие годы теплой волной смывает с моей души: Глеб заснул у стола, уронив свою лихую голову на исписанный безупречным прямым почерком лист бумаги. Я прочитал заглавие: «Трудовое воспитание в коллективе как способ предупреждения рецидивов у несовершеннолетних правонарушителей на примере опыта Ершовской ВТК имени Тридцатилетия Октября»... — Эх ты, Макаренко, — сказал я нежно и, подхватив его под мышки, пересадил на кровать и принялся стаскивать с него сапоги, совсем как давным-давно, на второй день нашего знакомства, когда Глеб, рассказывая мне свои правила работы со свидетелем, от усталости завалился набок на моем диване, — правда, тогда я, конечно, не думал, что какое-то время спустя привыкну без стеснения ложиться рядом и прижиматься к его спине, а уж прочего всего, чем мы по-прежнему занимались тихо, но с большим воодушевлением, и помыслить не мог. С утра за чаем я сказал ему: — Чуть не забыл. Тебе, товарищ майор, Марья Афанасьевна Финогенова, в девичестве Колыванова, кланяться велела. Швея она теперь знатная и мать семейства, выглядит прекрасно — ну, в своем роде. Жеглов расхохотался. — Могу представить. Где ты взял-то ее? — Гуляла с детьми по бульвару и меня окликнула. Слушай, ты откуда вообще ее знаешь? — спросил я; любопытно мне было все эти годы, хотя знакомство Жеглова с подобной особой вряд ли требовало каких-то исключительных обстоятельств: наверное, взяли ее при облаве или задержали за что. — А, — Глеб усмехнулся. — Мы с Болдыревым, я тогда к нему приехал только и еще на заводе работал, раз вечером домой шли и ее у насильника в подворотне отобрали, да не особенно, как видишь, помогло, много ей пришлось хлебнуть, пока мозги на место встали. Ладно, Володя, пошел я сдаваться, а то пока доковыляю… — и, взяв трость, планшетку свою и бумажную папку с тетрадками, поспешил на улицу. — Ни пуха!.. — крикнул я ему уже в окно и принялся собираться в Управление. У нас, как всегда с утра, было суетно и шумно. Пройдя вестибюль, я чуть не налетел на группу экспертов-практикантов, перед которой стоял наш Гриша Ушивин, на днях назначенный заместителем заведующего физико-химической лабораторией, и, полыхая от важности, рассказывал молодым людям, каким будет их первый рабочий день, а те смотрели на него с благоговением и восторгом… Поздоровался я и с ним, и с капитаном Тараскиным, у которого давно была своя оперативно-розыскная бригада, и со многими другими, кто прошел со мной часть длинного и трудного пути; путь этот я в любой момент без раздумий повторил бы с самого начала и даже все потери пережил бы вновь – не бывает ведь так, чтобы совсем без них... — Владимир Иванович, загляни на минутку, — сказал мне в обед Свирский, который по-прежнему руководил оперативным отделом; за последний год он заметно постарел и сдал — поговаривали, что он серьезно болен и собирается уйти на покой, да все никак не решится оставить службу, и я, хоть передо мной вопрос этот пока не стоял, понимал его вполне. — Да ты садись, — сказал он мне, когда я вошел к нему в кабинет и по старой привычке остановился на пороге. — У тебя, как я знаю, есть канал прямой связи с одним человеком, а я его не видел давно. Я невольно улыбнулся. Глеб в Управлении в последний год бывал редко — разросшийся отдел по борьбе с детской беспризорностью и безнадзорностью не так давно перевели в отдельное здание, и непосредственное Глебово начальство теперь находилось там. — Если вы, Лев Алексеевич, про Жеглова, то в Москве он, на сессию приехал, экзамены сдает. — Мне б с ним поговорить, — сказал Свирский, — пусть зайдет, как время найдется, вопрос у меня к нему есть серьезный, — взглянув на меня внимательно, он понял, что суть вопроса этого мне ясна, и в виду тут имелось не согласие на разговор, а вещь куда более важная, не только одного Жеглова касавшаяся, но и всего отдела, и даже меня, — и, помолчав, спросил: — Как думаешь, согласится? — Не знаю, — ответил я неопределенно — не мог же я говорить за Жеглова, а про себя подумал: согласится, уж наверное согласится — и в груди у меня кольнуло от радостного предчувствия: а вдруг!.. Вот бы так, чтобы все по-старому — ну, почти… — А хорошо бы, — вздохнул Свирский, — московские бандиты и всякая шушера его до сих пор помнят и боятся. — Правильно делают, — ответил я и, распрощавшись со своим бывшим начальником, направился к себе и по пути размышлял о том, что с окончательным переводом в НИИК, похоже, придется подождать, а то и вовсе оставить этот вопрос: Глеб, конечно, пусть решает как решит, но я в решении его был почти уверен. Ершовская колония, где свободный режим парадоксальным образом сочетался с образцовым порядком, давно работала с надежностью безупречно налаженного механизма, и в один из прошлых своих приездов, когда мы с Жегловым вспоминали былое, Глеб вдруг призадумался и сказал, что, пожалуй, готов передать свое детище в твердые верные руки — например, своему заместителю, одному из первых выпускников, который отслужил в армии и занимал сейчас в колонии должность учителя физкультуры. Словом, опять нам с Глебом предстояло многое. Да и диван в моей комнате все эти годы как нарочно стоял пустым. Улыбнувшись этой мысли, я воспользовался отлучкой не любившего сквозняков Паскевича и приоткрыл окно: в кабинет прорвался морозный ветер. Я постоял немного, подставив ему лицо, и взялся за работу.