Мой маленький тёмный век

Утро, комната Итэра. Солнечные лучи пробиваются сквозь штору, освещая разбросанные по полу тетради, нераспакованный рюкзак и брошенный на кресло пилотный комбинезон. Под одеялом комом свернулся Итэр, лицом в подушку. На часах — 07:42. Глухой стук. — Подъём. Ты проспал. — голос Бэй Доу глухой, но грозный. Через пару секунд дверь резко распахивается — и в комнату влетает сама Бэй Доу в тренировочных штанах и с полотенцем на шее. Она задирает бровь, видя неподвижную фигуру на кровати. — Ты что, мёртв? Или только притворяешься? Ответа нет. Она подходит, садится на край кровати и с силой шлёпает Итэра подушкой по спине. — Подъём, герой! — голос Бэй Доу разнесся по квартире, будто взрыв. — Ты идёшь в школу. Конец дискуссии. Блондин всё ещё неподвижно лежал на кровати. — Проснись, чёрт тебя дери! Ты подросток. Ты должен идти в школу. Ссориться с друзьями, пробовать пиво, влюбляться в странных девчонок и потом страдать по ним. А не валяться тут, как поломанная кукла! Итэр медленно переворачивается на спину. Глаза у него красные от недосыпа, голос хриплый. — Я не хочу… У меня нет сил… — Да всем плевать, есть у тебя силы или нет. — зло перебивает она. — Ты думаешь, кто-то в этом городе встаёт по утрам, потому что им весело жить? Нет!  — Я не могу, — выдавил он, голос глухой, словно из-под воды. — Сяо… он… он вчера… — Видела, — Бэй Доу несмотря на то, что заагрилась на Итэра, была в своём обычном приподнятом настроении, но глаза — серьёзные, твёрдые. — Тем более ты обязан туда пойти. Не для кого-то. Для себя. Ты не можешь запереться в этих четырёх стенах и ждать, пока мир исправится сам. Блондин отвёл взгляд. — Это не мир. Это ловушка. Какой смысл?.. – Итэр тяжело вздохнул. – Да и зачем мне школа, если времени на неё не будет всё равно. — А такой, что ты жив. И пока ты жив — ты должен не существовать, а жить как обычный школьник твоего возраста... – Бэй Доу скрестила руки – Теперь вставай. Ты не Сяо. Ты можешь стоять. Итэр встал. Не потому что поверил — потому что иначе Бэй Доу бы вытащила его волоком.

***

Запах подгоревших тостов, скрежет ножа по тарелке, плеск кипящего чайника. Итэр сидит за столом, кутаясь в худи, с растрёпанными волосами и потухшим взглядом. Он ковыряет вилкой яичницу, которую Бэй Доу с грохотом вывалила ему на тарелку. Рядом — миска с лапшой быстрого приготовления, которую она называет «настоящим завтраком чемпиона». Бэй Доу, в своей винтажной футболке с логотипом «Levi’s», пьёт чёрный кофе и закуривает, опершись о раковину. — Знаешь, если бы ты ел быстрее, я бы ещё успела заехать за пивом. Так… на вечер. Воспитательное. — Ты реально хочешь, чтобы я стал таким, как ты? — тихо спрашивает Блондин, не поднимая глаз. Бэй Доу усмехается, выпускает дым и кивает: — А почему нет? Я живу. И ты будешь. Станешь кем-то, может быть, иным, но ты точно не умрёшь под одеялом, как дохлая муха. Итэр молча ест, кусая обожжённый край тоста. Ему не смешно, но он ощущает… покой. Неуютный, как чужая одежда, но всё же покой. Пауза. Потом он вдруг говорит: — А если я вообще не знаю, как… жить? Типо… обычной жизнью? Бэй Доу тушит сигарету, наливает себе ещё кофе. Смотрит в окно. — Школа — отличный способ притвориться нормальным.

***

Парковка. Пыльный внедорожник Бэй Доу громко рычит, как старый зверь. Итэр сидит рядом, пристёгнутый, рюкзак прижат к груди. По радио играет старая песня — что-то хриплое, с гитарой и голосом женщины, которую Бэй Доу называет «голосом революции». — Если захочешь притвориться, что я не твоя «опекунша» — пожалуйста. Можешь сказать, что я твоя странная тётя-байкер. — Ты и есть странная. — А ты язва. Значит, не всё с тобой потеряно. Машина резко поворачивает, почти подпрыгивая на кочке. Итэр чуть не бьётся головой о стекло. — Ты хоть иногда думаешь, что за рулём не одна?.. — А ты думай, как выжить в школьной столовке, герой!

***

Толпы подростков, шум. Итэр медленно выходит из машины, будто его выталкивает не дверь, а сама реальность. Он стоит на тротуаре, не двигаясь. Бэй Доу опускает окно, смотрит на него с улыбкой: — Если сбежишь — я найду. Если будешь ныть — я выслушаю. Он молчит. Затем — еле слышное: — Спасибо. — Да пошёл ты. Удачи. Машина уезжает, оставляя за собой запах пыли и табака. А Итэр остаётся стоять у ворот школы, сжимая лямки рюкзака.

***

Школа выглядела почти как обычная — облупившиеся стены, старая плитка, звонок с хриплым гудением. Но здесь всё казалось не тем, чем должно быть. В коридорах шумели ученики, и Итэр чувствовал себя фантомом среди живых. Его словно не замечали, или не хотели замечать. Он шагал медленно, как будто проходил по воде. Класс. Он вошёл в кабинет. Учитель отсутствовал. Ученики повернулись: рыжеволосый Тарталья с самодовольной ухмылкой, Барбара, светящаяся как ангел, мрачная Розария, Фишль с фэнтезийным напором в речи и, конечно, Ху Тао, сидящая на подоконнике, покачивая ногой. Но Итэр смотрел только на него. Сяо. Последняя парта у окна. Всё тело обмотано бинтами, правая рука в подвязке. Он смотрел в окно, словно за стеклом была другая вселенная, до которой никто не дотянется. Итэр сел на своё новое место — третья парта у окна, почти по центру. Сердце колотилось. Он краем глаза наблюдал за последней партой. Перед глазами — Сяо вчера, на больничной койке, с кислородной маской, синими пятнами на груди, и капли пота на висках.  И даже сейчас он — неподвижный, словно статуя. В бинтах его осанка была безупречна, как у воина на посту. — Эй, ты ведь новенький, — тихо сказала Ху Тао, наклонившись к нему. — Не бойся. У нас все немного странные, особенно лучшие. — Он… — Итэр кивнул в сторону Сяо. — Он не должен быть здесь. Он ведь только вчера… — Он упрямый. Никто его не удержит, — она пожала плечами. — Я — его лучшая подруга, поверь, я пыталась. — Ты тоже пилот? — спросил он вдруг. — Ага. Была. Но теперь только запасная. Но неважно. — Это так… Здорово. – Эм. Как тебя зовут, кстати? Я – Ху Тао. – Девушка хмыкнула. – Итэр, приятно. Звонок прозвенел глухо, как будто не звал, а предупреждал. Ху Тао уже успела растянуться поперёк двух парт, поставив ноги на стул Розарии, которая молча отпихнула их локтем. — Ну чего вы как не родные, — протянула Ху Тао, потягиваясь. — Первый урок — литература. Убейте меня. — Опять пересказ? — простонал кто-то. — Сочинение, — сказала Барбара строго, уже держа ручку в руке. — По произведению «Машина и человек. Где грань?» — Грань? — Ху Тао с усмешкой потянулась. — Где-где… под моей подушкой. Я спала на ней сегодня. Она зевнула и легла головой на парту, спрятав лицо в руках. — Тебе бы не мешало проснуться, — пробурчала Фишль. — Мы на грани апокалипсиса, а ты всё в режиме «похер». — Ага, вот именно, — Ху Тао повернулась к Итэру и подмигнула. — В такие времена надо уметь дрыхнуть в любой позе. Главное — сохранять энергию. Это, между прочим, стратегия выживания. Учитель вошёл. Пожилой мужчина с седыми волосами и выражением вечной усталости. Он ничего не сказал, просто начал писать на доске. «ОЧИНЕНИЕ», — криво, с пропущенной буквой. — Похоже, сегодня даже учителю лень, — шепнула Ху Тао, не поднимая головы. Итэр тихо рассмеялся. Но улыбка быстро исчезла, когда он снова посмотрел на Сяо. Он всё ещё не двигался.

***

На перемене Итэр набрался смелости и поднялся, решительно идя к брюнету. Сердце колотилось, руки дрожали. Ему хотелось сказать: «Я помню тебя в больнице. Я знаю, что тебе больно. Пожалуйста, скажи, что ты жив.» Он открыл рот… — Оу, новенький! — хлопнул его по плечу Тарталья. — Пошли, покажу тебе, где тут туалеты. А то некоторые… — он бросил взгляд на Фишль, — …вечно запираются и устраивают там ролевые игры. Фишль тут же вскочила. — Ложь! Клевета! Тьма не прощает… — Извините, — резко сказал Итэр. — Я хотел… Он обернулся, но Сяо уже встал и, опираясь на стену, вышел из класса. Секунда — и его не стало. — Он такой всегда, — пробормотала Розария. — Гордость — как броня. Думает, что не нуждается в нас. — Он просто не хочет, чтобы кто-то видел, как он болеет, — добавила Ху Тао. — Даже мне не даёт подойти. А я… — она села, поникшая, — я же его друг.

***

Тяжёлые занавески на окнах едва пропускали свет. В воздухе пахло тушёной капустой, перцем и чем-то похожим на лапшу, забытую в кастрюле на ночь. Школьная столовая была большой, но казалась тесной — из-за гомона голосов, гула подносов и грохота стульев по плитке. Итэр стоял с подносом, разглядывая свободные места. Он увидел Сяо — тот сидел один в углу, даже не притронувшись к еде. Он медленно подошёл, но снова — преграда. — О, ты новенький! — Барбара встала прямо перед ним. — У нас есть клуб. После школы. Хочешь вступить? Мы обсуждаем моральные дилеммы в эпоху техно-разрушений. — Спасибо, но я… — Он хочет с Сяо поговорить, — вмешалась Ху Тао с ноткой иронии. Барбара моргнула: — А, ты из этих… психологов. Удачи. Она отошла, но Сяо снова ушёл. Поднос, почти полный, остался на столе. «Черт...» Итэр решил сесть на рандомное место, с подносом, на котором красовалась странная комбинация — мяусянь (холодная рисовая лапша с острым соусом), две цзяоцзы и маленькая миска с жареными баклажанами. Он к еде почти не притронулся. — Эй, Итэр. Не бойся, тут не отравят. Только если не брать котлету дня. — Ху Тао села напротив, громко плюхнувшись, её лоток гремел от бутылки с соевым молоком и огромной порции риса с мясом. — Я… не особо голоден, — пробормотал блондин, поглядев в сторону. — Значит, ты точно не из наших. У нас на завтраках дерутся. Особенно Фишль и Тарталья. Один раз она ударила его булкой по лбу. — Правда?.. — Я видела. Булка разлетелась, как комета. — Ху Тао рассмеялась, уткнулась в рис палочками. — — А ты странный. Тихий. Как будто тебя случайно сюда занесло. Итэр хотел ответить, но не нашёл слов. Он смотрел, как пар от еды поднимается вверх, растворяется в шуме. Он чувствовал себя… не здесь. Как будто его тело сидит за этим столом, а сам он — где-то глубже. Под полом. За стеклом. — Ты не пилотировал раньше, да? — вдруг спросила Ху Тао. Она смотрела на него пристально. Без насмешки. Он кивнул. — Я… Я просто проснулся однажды, и мне сказали, что у меня синхронизация на девяносто восемь процентов. — И тебя бросили в кабину? — Не сразу. Сначала — приезд в Ли Юэ, потом адаптация, затем уже робот. А теперь — школа. — Он опустил глаза. — — Как будто я не человек, а винтик. Часть чего-то огромного. Без права сказать «нет». Наступила пауза. Ху Тао взяла бутылку соевого молока, сделала глоток, посмотрела в сторону: — А ты хоть раз кричал? — Что? — Ну… вот так, по-настоящему. Орал, бил стены, ломал что-нибудь? — Нет… — Тогда ты хуже, чем я думала. — Она усмехнулась. — У тебя слишком много эмоций внутри. Скоро сорвешься. — А у тебя? — У меня? — Ху Тао подумала. — — У меня всё норм, не жалуюсь. А вот Сяо… Он поднял глаза. Имя Сяо снова прозвучало — и снова отозвалось болью. — Он был в больнице, — тихо сказал Итэр. — Я его видел. Он выглядел так, будто больше не встанет… Ху Тао кивнула. Улыбка исчезла. — Его никогда не спасают. Он всё делает сам. Итэр впервые позволил себе быть честным: — Мне страшно. Я не знаю, что делать. И я не хочу быть тем, кого выбирают. Я просто хочу… — …Чтобы кто-то пришёл и сказал: «Не надо». — Она подхватила его фразу. — Знаю. Многие так хотят. Но в этом мире — если ты не станешь героем сам, тебя просто… используют. Или выкинут. Молчание. — Слушай, — Ху Тао нагнулась ближе, — но если вдруг решишь, что хочешь поговорить с настоящим человеком, а не командованием — приходи на крышу. Там я обычно сплю. Иногда думаю. Иногда не думаю. Она встала, взяла поднос и ушла, даже не дожидаясь ответа. Итэр остался. Он смотрел в своё блюдо, которое уже остыло. Рядом гремели голоса, кто-то спорил, кто-то смеялся. Но для него всё звучало будто из другой комнаты. Он был — и не был. Жил — и не знал зачем.

***

Металлическая лестница скрипела под ногами. Шаги Итэра отдавались пустотой, как в железном коридоре. Ху Тао шла впереди, подпрыгивая на каждой ступеньке, как будто не поднималась на крышу школы, а шла за мороженым. — Ты точно уверен, что не боишься высоты? — спросила она, не оборачиваясь. — Больше, чем людей, — ответил Итэр, чуть тише, чем собирался. Это прозвучало почти как шутка, но внутри он не улыбался. — Отлично. Тогда тебе сюда. — Она распахнула дверь, ведущую на крышу. За ней — серое небо, как затёртая плёнка, и скошенные линии города, похожие на панельки из конструктора. Бетон был тёплый от солнца. По углам валялись бутылки из-под чая и жестянки газировки. Ху Тао плюхнулась прямо на бетон у конца крыши, вытянув ноги вперёд. — Садись, — велела она, — это священное место. Здесь нельзя думать о смысле жизни. Итэр сел рядом, аккуратно, как будто боялся, что крыша может его не выдержать. — А что тут можно? — Говорить чушь. Смотри, например. Ты когда-нибудь задумывался, почему в школьной столовой дают два вида капусты сразу? Он пожал плечами. — Может, издеваются. — Нет, я думаю, это заговор. Капустный культ. Прямо в нашей школе. — Она сделала заговорщицкий жест. — Капустный реквием. Никто не выходит, пока не съест обе. Итэр хмыкнул. Невольно. — А ещё… — продолжила она, — если на этой крыше выпьешь семь энергетиков подряд, загадав желание, то оно не сбудется. Но зато у тебя будет передоз кофеином, таурином, сахаром…  И ты забудешь, чего хотел. — Проверяла? — Конечно. Трижды. Желания не сбылись, но я на пять минут почувствовала себя богиней. Блондин смотрел на девушку сбоку. Яркая, живая, будто вышедшая из другого мира. Таких, как она, в его жизни не было. Она говорила много, глупо, бессмысленно — но каждое слово будто стучало в стену его одиночества, оставляя трещины. — Ты всегда была такая?.. — вдруг спросил он. — Весёлая. Без страха. Ху Тао замолчала на секунду. Потом пожала плечами. — Я просто научилась. Если всё равно умирать — лучше танцуя, чем плача. А ещё Сяо сказал, что я ужасно смеюсь, и с тех пор я смеюсь вдвойне громче. Итэр опустил взгляд. — Мне кажется, я не умею так. Быть… живым. — А ты попробуй. Начни с малого. Сделай глупость. Скажи что-то ни о чём. Например… скажи, какую бы суперсилу ты выбрал. Он задумался. — Хочу уметь исчезать. Чтобы никто не видел. Ху Тао бросила на него долгий взгляд. — Скучно. Тогда никто и не обнимет. Он отвёл взгляд. — А ты? — Я хочу, чтобы все вокруг засыпали, как только мне лень с ними говорить. — Она протянула руки вверх. — Щелчок — и спят. Гениально. — Ты и без суперсил это умеешь, — сказал Итэр. Ху Тао рассмеялась. Она сидела, болтая ногами с края крыши, облокотившись на руки и глядя вдаль, туда, где город Ли Юэ медленно засыпал, заливаясь оранжевыми отблесками. Пахло дымом, пылью и железом — школа была старая, бетонная, с ржавыми перилами. Итэр устроился рядом. Спина напряжена, взгляд в пол. Он всё ещё не знал, зачем поднялся сюда с ней — может, из вежливости. Может, потому что с ней было… проще. Не так страшно. — Тебе не нравится шум, да? — вдруг спросила Ху Тао, не глядя на него. — Ты весь день сидел будто под стеклянным куполом. Итэр молча пожал плечами. Она обернулась к нему, глаза прищурены. — Ты не любишь говорить? — Я… — он запнулся, подбирая слова. Ветер трепал длинные волосы. — Просто не знаю, что говорить. Большую часть времени. — Ха, — усмехнулась Ху Тао. — Знаешь, ты не один такой. В этом классе половина ребят такие же: один боится, другой стесняется, третий просто не выспался. Но ты… — она наклонила голову, рассматривая его. — Ты не боишься. Просто устал, да? Итэр кивнул. Медленно. — Наверное. — У тебя на лице написано, что ты весь мир на плечах тащишь. А он не просил, знаешь ли. Она чиркнула ногтем по крыше. — Я иногда думаю, что мир вообще не заслуживает, чтобы его спасали. Блондин посмотрел на неё. Слова ударили неожиданно точно. Она улыбалась — привычно, легко, будто не поняла, что сказала что-то важное. — А ты часто сюда приходишь? — спросил он, чтобы сменить тему. Или, может, продолжить. Сам не понял. — Почти каждый день, — кивнула она. — После обеда. Иногда беру Фишль или Барбару… Возможно Сяо. Иногда одна. Здесь хорошо. Можно сидеть, смотреть на город и притворяться, что ты просто школьница. Не пилот, не «одна из семи», не потенциальный труп. Он вздрогнул, но Ху Тао не смущалась. Её лёгкость не была поверхностной — она казалась тщательно выстроенной маской. Как и его молчание. — Я… — Итэр замолчал, потом всё-таки сказал: — Я не знаю, как дружить. Ху Тао посмотрела на него. С минуту молчала. Потом кивнула. — Ну, тогда будем учиться вместе, — и весело хлопнула его по плечу. — Считай, что мы теперь друзья, одиночка. Он хмыкнул. Почти усмехнулся. — Друзья? — Ага. Ты не сможешь от меня сбежать теперь, даже если захочешь. Я вцеплюсь в тебя, как мопс в носок. Он вдруг почувствовал, как напряжение в груди слегка отпускает. Тепло. Усталость. Но не тошнотворная, как обычно, а мягкая. Как будто кто-то сказал: «Ты не один.» Итэр посмотрел на девушку снова. Солнце отражалось в её глазах. Парень тихо выдохнул: — Спасибо. Ху Тао кивнула, не оборачиваясь. — Не за что, Итэр. Ты просто теперь один из нас. Привыкай. После очередной шутки и пары лёгких подколов, Ху Тао вдруг прищурилась, оглядывая Итэра сбоку. — Знаешь, ты же, вообще-то, симпатичный. Она ткнула его локтем в бок. — Волосы длинные, глаза яркие, вид загадочный… У тебя вся эстетика трагичного принца. Только вот… выглядишь, как будто тебе всё равно. Итэр сдержанно фыркнул. — А мне и правда всё равно. — А вот и зря! Ухаживай за собой чуть больше — этой красоте надо помочь раскрыться! Ху Тао подмигнула. — Тогда, может, и девчонки подтянутся. Или кто-то ещё.

***

Школьный день закончился, коридоры гудели от шагов и голосов, но у двери стояла Ху Тао, поджидая Итэра. Когда он вышел из класса, перекинув рюкзак на одно плечо, она тут же подошла вплотную. — Эй, ну что, Итэр, какие у тебя планы на сегодняшний вечер? Ху Тао ухмыльнулась, закинув руки за голову. — В библиотеку. Парень ответил просто, не останавливаясь, и она пошла рядом. — Хо-хо, неужели ты всё-таки умеешь читать? — Только когда надо. — Что ищешь? «Как подружиться с одноклассниками за 7 дней»? Блондин на секунду задумался. — Что-то вроде того. Ху Тао слегка сбавила шаг, поглядывая на него. Потом мягко улыбнулась. Ху Тао: — Если найдёшь — скажешь, ладно? Мне тоже не помешает.

***

Город Ли Юэ встречал Итэра серым ветром и слишком широкими улицами. Он шёл один, руки глубоко в карманах, с опущенной головой. Машины двигались медленно, как будто боялись потревожить застывшее время. Всё казалось неестественным — стеклянные фасады, ровные тротуары, искусственные деревья в кадках. Как будто мир забыл, каким он должен быть, и склеил себя заново по памяти. В кармане у Итэра был аккуратно сложенный лист бумаги. Альбедо дал его без объяснений, словно проверяя, будет ли он вообще достаточно заинтересован, чтобы попытаться. Он добрался до библиотеки ближе к вечеру. Здание — старое, каменное, с широкими колоннами. Одно из немногих мест, которые ещё дышали тишиной. Он надеялся, что внутри будет пахнуть бумагой, чернилами и ответами. Но дверь была заколочена досками. На одной из них висела табличка, выцветшая, будто и сама уже устала: «Библиотека закрыта на реконструкцию. Не входить. Опасно.» Он стоял перед дверью, не двигаясь, долго. Потом медленно достал рисунок и развернул его снова. Девушка на нём теперь казалась далёкой и недосягаемой. Он не знал, кто она. Не знал, зачем Альбедо показал ему её. Не знал, почему сердце сжалось при взгляде на неё, будто в груди что-то забылось, но всё ещё болело. Почему ты мне её показал? — мысленно спросил он Альбедо. Ответа не было. Он сел прямо на каменные ступени. Оперся локтями на колени, голову спрятал в ладонях. Улица гудела позади, чужая. Люди проходили мимо, даже не замечая. «Я не знаю, кто она. Я не знаю, кто я. Даже если книга существует — что она даст мне? Что я вообще ищу?..» Сквозь поры ветра проходила пустота. Печальная, неяркая. Как будто город сам сочувствовал, но издалека. Итэр опустил голову. Бумага в руках дрожала от ветра. Он почти не чувствовал её. Только недавно блондин был воодушевлен тем, что сможет начать жизнь с чистого листа. Что сможет найти ответ на его смысл жизни. Однако похоже, что ни Сяо, ни книга не чувствуют к нему взаимного интереса. Итэр подавлен. Настолько подавлен, что такая резкая смена эмоций плохо сказалась на его моральном состоянии.

***

После того как Итэр ушёл от библиотеки, он долго бродил по улочкам Ли Юэ. Улицы постепенно пустели. Бумажные фонари, привязанные к углам крыш, трепетали от лёгкого ветра. Он зашёл в круглосуточный магазин, взял себе банку холодного чая и вышел, даже не открыв её. Он не хотел возвращаться домой. Не хотел видеть уют, чужую заботу, слышать, как Бэй Доу пытается строить из себя его мать. Блондин шёл вдоль набережной, где лодки мягко покачивались у причалов. Он сел на скамью, глядя на воду. Город сзади жил своей вечерней жизнью: смех, звон посуды, музыка. А он — как будто не из этого мира. Спустя полчаса Итэр встал и пошёл — не к Бэй Доу. Просто в сторону, в темноту, прочь от города. Блондин вышел за пределы центральных кварталов, поднялся на холм, где росли молодые сосны, а дальше простиралось открытое поле. Он остановился на краю, глядя на беззвёздное небо. Он устал. Парень хотел быть кем-то простым. Тем, кого никто не ждёт в великой судьбе. Но если бы он и дальше жил обычно, как НПС, то продолжил бы гнить, лежа в постели. Потому что у золотоволосого нет никаких занятий, нет друзей, нет семьи, а самое главное — нет мечт. Итэр продолжал идти. Он не знал, куда. Просто шёл. Оставляя позади огни города, мерцающие как обманчивые светлячки, и улицы, по которым катился смех чужих семей. Он ничего не чувствовал, но при этом чувствовал всё сразу: будто бы у него внутри включили слишком яркий прожектор, ослепляющий, но не дающий ни капли тепла. Тело двигалось автоматически, ноги ступали по камням, по траве, по влажной земле, но сам он был будто не здесь. Сначала он прошёл окраины. Потом старый мост, скрипнувший под его весом. Потом — тропу, забытую даже картами. Пыль оседала на его обувь. Одежда пахла листвой, сыростью, дымом. Он сбросил рюкзак где-то между елями, не заметив этого. Телефон в кармане штанов давно не светился — разрядился или просто был отключён, не имело значения. Он оказался в поле. Огромное, дикое поле, подрезанное лесом с одной стороны и холмом — с другой. Ветер, едва слышный в городе, здесь оказался живым. Он цеплялся за волосы, дёргал за ткань рубашки, шумел в высокой траве, словно нашёптывал что-то — слова без смысла, без логики. Голос мира, который он больше не понимал. Итэр остановился. Дышал. Вдох — выдох — вдох — и снова пустота. Блондин сжал ладонями лицо. — Что я делаю… — прохрипел он. Голос прозвучал чуждо. Итэру показалось, будто это говорит не он. Думает не он. Как будто внутри что-то оборвалось, и осталась только оболочка. Он опустился на колени, потом лёг прямо на землю, раскинув руки. Глаза уставились в небо. Облака медленно плыли по нему, словно старались скрыть звёзды. Сначала он просто лежал. Потом начал говорить вслух, хотя рядом не было никого. — Я не знаю, зачем я тут. Почему я вообще должен… что-то делать? Спасать? Сражаться? Он выдохнул, и в этот момент на глаза навернулись слёзы. Не истерика, не рыдание — просто прозрачные капли, скользящие по вискам. — Я не хочу быть главным героем в этой истории. Не хочу быть особенным. Потому что я ничтожен. Итэр резко сел. Пальцы вцепились в землю. Грудь сжалась. — Все вокруг… все они что-то знают. Все куда-то идут, зачем-то живут, любят, умирают. А я просто… смотрю. Луна выглянула из-за облаков. Свет прошёлся по полю. Всё вокруг будто замерло. Даже ветер стих. Он посмотрел на свои ладони — испачканные, дрожащие. — Я — пустота, которая всё время должна чем-то быть. Должен быть сильным. Должен быть хорошим. Должен быть частью чего-то. А я… не хочу. Он засмеялся. Беззвучно. Воздуха не хватало. — Да даже если захочу… уже не получится. Я не знаю, что нормально. Я не знаю, где границы. В голове — каша. Иногда кажется, что я уже умер. Или не рождался. Парень сел снова. Сжал кулаки. — Что, если всё, что я помню — фальшь?.. Деревья на краю поля качались, словно подслушивали. Колени подогнулись, руки обвисли. А потом — резкий всплеск. Как удар молнии в грудную клетку. Он сорвался. Итэр с яростью ударил кулаком по земле. Один раз. Потом второй. Сухая трава сыпалась на запястья, а сжимаемые ладони начинали саднеть. Но он продолжал. Глухо, ритмично, как будто хотел пробиться сквозь почву до самого ядра планеты. — Я его ненавижу. Голос дрожал, будто впервые вырвался наружу после многих лет молчания. Блондин ударил снова. — Он… он знал! Он всё знал, и всё равно послал меня! Очередной удар. Земля уже была изрыта. На пальцах — ссадины. — Говорил, что это важно. Что у меня «великая судьба»… А мне было всего шесть лет, чёрт возьми! Итэр поднял взгляд к небу, лицо перекосилось от боли и злости. — Дотторе… Отец. Я не могу чувствовать ничего, кроме стыда за то, что живу. Он замолчал, потом тихо добавил: — И всё благодаря тебе. Молчание вползло обратно. Ветер словно попятился. Где-то вдалеке завыла птица — тоскливо, будто отзываясь. Итэр сидел, сгорбившись, с окровавленными кулаками и пустым взглядом. В груди у него гудел колокол ненависти, запоздалый и бессмысленный. Он не знал, когда встретит Дотторе. Но одно знал точно — даже если бы тот стоял сейчас перед ним, Итэр уже не смог бы простить. И не захотел бы. Он упал на бок, скрючившись, уткнувшись лбом в траву. Глаза жгло, рот пересох, мышцы дрожали. — Я не герой. Шёпот. — Я просто… человек, у которого ничего нет. Даже воспоминаний. Ночь опустилась плотнее. Тьма сжала поле, но никто не пришёл. Только звёзды смотрели сверху — равнодушно, как всегда.

***

Темно. Резкий запах антисептика и металла. Тонкая сорочка на теле совсем не спасает от холода. Мальчик стоит босиком на металлическом полу. Пальцы ног подгибаются от ледяной поверхности. Рядом — высокий человек в белом халате. Его лицо не видно — лишь очертания, резкие, как лезвие скальпеля, и синие глаза, холодные и чужие. — Не дрожи. Это нормально. Голос ровный, будто машинный. Ни теплоты, ни злобы — только безразличие. Итэру пять. Или шесть. Он не уверен. Дотторе не празднует дни рождения. Говорит, что линейное время — иллюзия. — Но мне страшно… — выдавливает мальчик, пряча взгляд. — Страх — сигнал тела. Его можно игнорировать. Он склоняется ближе. Рука в перчатке касается плеча Итэра — не ласково, а с целью зафиксировать. — Сегодня ты будешь помогать мне. Мы посмотрим, как работает твой инстинкт сопротивления. Он выводит мальчика в другую комнату. Там — кресло с ремнями. Металлическое, с пятнами старой ржавчины или крови. Итэр замер. Сердце застучало где-то в горле. — Ты ведь хочешь стать сильным, да? — Дотторе говорит это с легкой усмешкой, как взрослый, убеждающий ребёнка выпить горькое лекарство. — Только слабые убегают. Сильные — наблюдают и учатся. — Ты меня любишь? — вдруг спрашивает Итэр. Голос — тихий, будто из другого мира. Пауза. Дотторе в упор смотрит на него, потом поворачивается к своим инструментам. — Любовь — слабая категория. Неопределённая. Но ты ценен. Потому что редкий образец. Он никогда не звал Итэра «сыном». Всегда — «образец», «подопытный», «резервный носитель», «структурный кандидат». Итэр знал, что был подобран откуда-то. Знал, что у других детей были родители, фотографии, воспоминания. У него — только бесконечные лампы, скальпели, и тень Дотторе, падающая на стены лаборатории. И всё же — он пытался заслужить. Рисовал. Учился. Запоминал формулы, слушал лекции о биосовместимости и генной модификации. И надеялся, что однажды тот скажет: «Ты молодец» Но Дотторе лишь кивал. Или говорил: «Средний результат. Надо лучше.» Итэр когда-то спросил: — А если я окажусь бесполезным — ты меня выкинешь? Дотторе, не отрываясь от бумаг, ответил: — Я предпочитаю слово «утилизировать».

***

Короткий виброзвук. Телефон в кармане дрогнул. Итэр медленно вытащил его, весь покрытый пылью и глиной, посмотрел на экран. «Бэй Доу» — имя светилось в темноте, как упрёк. Он не хотел отвечать. Он хотел, чтобы весь мир исчез. Но палец сам нажал кнопку. — …Алло? — Итэр. Где ты, чёрт побери?! — её голос был резкий, тревожный, чуть охрипший. Где-то на фоне гудел её мотор — вероятно, она завела машину. Блондин долго молчал. Слышал, как она дышит. Как пытается не сорваться. — Я в поле. — выдохнул он, наконец. — Ты не брал трубку почти три часа. Знаешь, каково это? Я подумала… — она не договорила. Звук скрежета — будто ударила по рулю. — Ты ведь просто ушёл. Вот так. Без слова. Что у тебя в голове, а?! Он опустил глаза. Мокрая трава липла к джинсам. — Прости. — Прости?.. Прости — это всё, что ты можешь выдавить из себя? Снова тишина. Только ветер. Она выдохнула. Потише. Уже не злость, а усталость: — Я не хочу быть тебе матерью, Итэр. Я и не мать тебе. Но ты… Ты не должен пропадать вот так. Я тебя подобрала не чтобы ты умирал в одиночку где-то под чёртовой луной, понял?! Он тихо хмыкнул, почти с горечью: — Ты ведь хотела, чтобы я жил обычной жизнью… Но это не моё. — А чьё, по-твоему? Ты думаешь, что ты — кто? Сверхчеловек? Мученик? — Я думаю, что я никто. Просто тело. Форма. Воспоминания, которых нет… — Замолчи. Её голос стал резко жёстким. — Не говори так, слышишь? Я вытащила тебя не ради того, чтобы ты гнил в саможалости. Если хочешь умереть — не смей делать это в одиночку. Я приеду. — Не надо, — почти шёпотом. — Мне просто нужно побыть одному. — Ты уже один. Она помолчала. Потом добавила, гораздо мягче: — Просто… вернись домой. Пожалуйста. Хотя бы утром. Я сварю тебе лапшу. Итэр сжал телефон. Глаза щипало. — Ага, — сказал он. — Я вернусь. — Вот и ладно. Она повесила трубку. Без прощания. Она никогда не прощалась — как будто не допускала, что разговор мог быть последним. Итэр остался один, в темноте. Всё ещё чужой себе. Но теперь с голосом Бэй Доу в ушах, который вытаскивал его из этой черной воды. Он откинулся в траву. Закрыл глаза. Дал себе ещё немного полежать. Прежде чем снова начать идти.