Аншлюс

Многие затосковали по Гейдриху, когда в его кресло уселся Кальтенбруннер. Этого австрияка возненавидели практически все. Любили его, пожалуй, только Адольф Эйхман да разведчик Отто Скорцени. Знать бы ещё — за что. Поговаривали, что Кальтенбруннера боялся сам рейхсфюрер, и все эти слухи были небезосновательны. Двухметровый рост, колкий карий взгляд, длинные пальцы, пожелтевшие от вечно зажатой меж них сигареты. Трудно представить себе человека более мерзкого и неотёсанного. Он был очень вспыльчив и криклив, беспросветно туп и недальновиден, фанатичен до мозга костей. Даже голос у него был противный: высокий, пронзительный и насквозь прокуренный. Грех говорить, что его боялся только Гиммлер. Его боялись многие, но страх он внушал не благоговейный, как Гейдрих, нет. Кальтенбруннер внушал страх трусливый и паскудный. Такой испытываешь при встрече с бешеной псиной — та может за секунду наброситься и вгрызться в глотку, а может застыть на месте, бездумно сверля помутнённым взглядом. Наверное, именно здоровенная беспородная псина и приходила на ум при упоминании Кальтенбруннера: и по внешности, и по поведению он походил на верную ищейку, готовую разорвать любого по команде хозяина. Многие боялись его. И лишь малая часть РСХА относилась к новому начальнику с откровенной иронией, посмеиваясь над ним. Бригадефюрер Шелленберг, глава внешней разведки, относил себя ко вторым. Он глубоко презирал Кальтенбруннера, предпочитая не извещать его о своих планах и каверзах. Молодой разведчик охотно пользовался покровительством Гиммлера, а потому не стеснялся втихаря проворачивать махинации с сепаратными переговорами, которые, несмотря на несомненно прекрасно развитое шелленберговское обаяние, были как об стенку горох. Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы понимать это. Шёл конец февраля сорок пятого года, и все умные люди уже собирали свои чемоданы, готовясь к скорому бегству из Германии. Великому тысячелетнему рейху оставалось от силы несколько месяцев. Генрих Мюллер это понимает. О, поверьте, шеф гестапо, что продолжает методично и неизменно уничтожать врагов Рейха, понимает это лучше всех. Понимает, что крах Германии близок. Понимает, что по его сослуживцам петля плачет. Понимает, что и его участь — взойти на деревянный эшафот. Он давно всё спланировал — оставалось лишь дождаться занавеса и бесследно исчезнуть со страниц истории. Он не надеется на какое-то чудо-оружие, на стариков и детей, отправленных с Фау на убой, или на сепаратный мир с двуличной Америкой, как трусливый Гиммлер и этот строптивый юнец Шелленберг. Уйти безнаказанными получится у немногих, и ни рейхсфюрер, ни Шелленберг в эту категорию не войдут. Они ослеплены ложными надеждами, пытаются выторговать себе жизни, привлекают в свои махинации Красный Крест, не понимая, что все гвозди уже вбиты в крышки их гробов. Их борьба так же бесполезна, как борьба новорождённых котят, выброшенных в речку. Ты в любом случае утонешь, но продолжаешь тщетно бороться за свою жалкую жизнь. Забавно. Кальтенбруннер не такой — и Мюллер понимает это. Он знает, что обергруппенфюрер много пьёт, потому что осознаёт скорое поражение Германии и хочет ненадолго забыться в своём алкоголизме. Нет, Кальтенбруннер вовсе не дурак: он умный человек, но ум его направлен не в то русло. Он не верит в насквозь пропитанные мерзопакостной ложью пропагандистские вопли Геббельса. Но верный пёс не может предать своего хозяина. Кальтенбруннер скован клятвами и фанатизмом, он не посмеет оставить фюрера.

***

Мюллер сидит в кабинете начальства, отчитываясь за своё гестапо. Он никогда не любил отчитываться ни перед Кальтенбруннером, ни перед Гейдрихом, ни перед Гиммлером. Он в принципе не любил, когда эти люди лезли в дела его управления. Власть имущие зачастую те ещё идиоты — истинная власть находится в руках их подчинённых, тех, кто контролирует поступающую к своим шефам информацию; тех, кто занимает малозаметные должности, но руководит игрой из-за кулис. Группенфюреру нравилось считать себя умнее других, а в особенности — начальства. Он гордился своей аполитичностью, тем, что смог добиться больших высот, не вступая в партию на протяжении многих лет; тем, что сумел сохранить трезвость ума и не стал глупым фанатиком за все эти годы. В руках Мюллера была огромная власть, но он вовсе не обезумел от неё и не кичился ею. Власть не расслабила его, а закалила, открыла множество лазеек и возможностей, научила выходить сухим из воды и творить ужасные зверства, не неся за них никакой ответственности. Про обергруппенфюрера Кальтенбруннера такого не скажешь. От внезапно свалившегося ему на голову могущества он лишь спился окончательно. Кальтенбруннер не был так уж плох в своих обязанностях, но хронический алкоголизм и безумное упрямство делали из него невыносимого человека, с которым лишний раз и говорить-то не хотелось. Его частые истерики действовали Мюллеру на нервы. Он никогда не любил суету и шум, но перечить начальнику не мог и не хотел. Иногда Кальтенбруннер вызывал его к себе и начинал подолгу размышлять и философствовать на, казалось бы, запретные темы. В эти моменты он напивался особенно сильно и уже не мог контролировать свои слова, компрометируя себя и наговаривая на Гиммлера, Бормана, Геринга и других столько, что его вполне можно было бы сослать в концлагерь за государственную измену. Будь Мюллер искушённее, давно бы воспользовался этой возможностью, убрал бы противного австрияка со сцены и выдал ему билет в один конец. Но получать повышение, когда твоя страна бьётся в предсмертных конвульсиях, захлёбываясь кровью, бессмысленно и бесполезно, да и билет в один конец Кальтенбруннеру и его РСХА в любом случае заказан: петля, пуля или десятки лет строгого режима. Для особо невезучих — русский плен и пытки под Лубянкой. Конечно, пока что все продолжают покладисто исполнять свои обязанности, стараясь не думать о восточных варварах, надвигающихся на немецкую столицу с невиданной скоростью, но даже самые фанатичные и преданные фюреру партийцы понимают, что сидеть в тёплых кабинетах им осталось недолго. Кто-то действует наперекор приказам и ведёт свою игру, как Шелленберг с Гиммлером, кто-то пытается усидеть на двух стульях, как Борман, кто-то утешает себя эфемерными надеждами, как Геббельс. — Как думаете, Мюллер, сколько нам осталось? Кальтенбруннер вновь пьян. Парадокс, но он действительно начинает думать лишь когда напьётся. Он устало откидывается на спинку кресла — Мюллер всегда отмечал, как она мерзко скрипит от этих его движений — и разминает затёкшую шею. — Это не мне решать, герр обергруппенфюрер. — Бросьте эту театральщину! Вы ведь всё понимаете, — Кальтенбруннер торопливо закуривает. Куревом в его кабинете воняет так сильно, что даже открытое настежь окно не помогает. Мюллер понимает. Но откровенничать с начальником не собирается. — Паникёрство нам всё равно не поможет. Не стоит так нервничать. — Не стоит нервничать?!.. — обергруппенфюрер, подобно истеричному и непослушному ребёнку, резко вскакивает из-за стола. В этой темпераментности хорошо угадывается его австрийская натура: больше экспрессии и аффектации, меньше отстранённости и хладнокровности, присущих немцам. Все австрийцы, которых знал Мюллер, были такими. Видимо, сказывалось близкое соседство с эмоциональными итальянцами. — Дрезден в руинах, Мюллер! Да что там Дрезден — весь рейх! Русские наступают семимильными шагами, а мы сидим тут, как ни в чём не бывало, и пытаемся сделать вид, что всё хорошо, что дела идут нормально!.. Нет, это не паникёрство. Это обречённая истерика, осознание того, что своей стране ты уже никак не поможешь, несмотря на то, сколь многое для неё сделал, с каким рвением её защищал. Шеф гестапо молча слушал начальника и не мог понять одного: почему Кальтенбруннер высказывает это всё именно ему? Он не сомневался, что обергруппенфюрер больше ни с кем не делится своими опасениями. По крайней мере, в таком состоянии. — «Адъютанты — плохие слушатели. Они не умеют держать языки за зубами», — пронеслась мысль у группенфюрера. Вероятно, Кальтенбруннер считает, что он, Мюллер, ему лоялен. Австриец не дурак, знает, что в РСХА его никто не любит. Но группенфюрер Мюллер, в отличие от Шелленберга или Олендорфа, никогда не интриговал против него (по крайней мере, в открытую), послушно исполнял приказы и даже не пытался их оспорить. Разумеется, Мюллер ни на йоту ему не предан. Просто интриговать против начальства ему невыгодно, да и портить с ним отношения не хочется, а то мало ли что. Не хватало ещё сесть в лужу из-за собственной недальновидности, как бездарный оппортунист Небе. Мюллер умеет молчать, когда нужно, — ценное качество в нынешних условиях. Кальтенбруннер подходит к окну, нервно выдыхая густой сизый дым изо рта. У него красивый профиль — орлиный нос, тонкие губы, глубокие шрамы. Многим он казался уродливым и неказистым, но не Мюллеру. Группенфюрер был из тех, кто мог видеть красоту даже в самых отвратительных вещах. — Мы мертвецы, Мюллер. Всё кончено. Большой ошибкой было нападать на русских… — он вновь торопливо затягивается. Выдыхает дым на этот раз через нос и продолжает: — Но если Вы думаете, что я вероломно предам фюрера, как Гиммлер с его прихвостнями, то Вы грубо ошибаетесь!.. Шеф гестапо с самого начала, узнав о тайных переговорах рейхсфюрера с союзниками, понял, что от Кальтенбруннера это долго скрывать не получится — тот обязательно узнает, но вряд ли доложит Борману или Гитлеру, которые были у него в большом пиетете и на которых он пытался равняться. — «Нашёл, называется, на кого равняться. Бывший сутенёр и наркоман-истеричка — так себе примеры для подражания», — отмечает Мюллер и незаметно усмехается. Наверняка обергруппенфюрер или плюнет на свои неприкосновенные идеалы и станет пытаться как-то договориться с Красным Крестом или американцами, или последует совету Бормана: наворует золота и сбежит в какую-нибудь банановую республику. А Бормана он любил, даже очень, так что советы его мимо ушей не пропускал. Всё-таки своя шкура (почти) всем дороже. — Поступайте, как считаете нужным, обергруппенфюрер. Кальтенбруннер, созерцавший вечерний Берлин, раздражённо оборачивается: — Вот вечно Вы… Ничего человеческого от Вас не дождёшься, — он ненавидит безэмоциональность Мюллера. Из-за вечного спокойствия группенфюрера он ощущает себя ещё более паршиво. — Что же Вы от меня хотите в таком случае, обергруппенфюрер? Этот вопрос, несомненно, наглая и хорошо спланированная провокация, потому что Кальтенбруннер хочет от него многого. Хотя бы того, чтобы Мюллер наконец-то выдал хоть какую-то эмоцию. Австриец никогда не видел его взбешённым или напуганным, лишь изредка наблюдал лёгкое раздражение в тёмных — таких пугающе безразличных — глазах, когда гестапо не справлялось с поставленными задачами. Хотя бы того, чтобы перестал поучать его. Хотя бы того, чтобы прекратил так по-странному влиять на него. Кальтенбруннер уважал Мюллера гораздо больше остальных своих подчинённых. Во-первых, потому что он был баварец, мюнхенец — и говорил на простом, «деревенском» диалекте. Из-за этой особенности некоторые звали его «гестапо-мельником». Кальтенбруннер терпеть не мог хохдойч и предпочитал ему родной австрийский вариант немецкого, который многие здесь, в Берлине, просто не понимали. А Мюллер понимал. Это уже внушало определённое уважение. Во-вторых, потому что он был крайне исполнительным, разумным и, пожалуй, даже незаменимым человеком, а такие люди ценились всегда и везде. В-третьих… Было что-то третье, что-то такое, что Кальтенбруннер до сих пор не мог определить. Наверное, личные качества. Почему-то именно в обществе Мюллера обергруппенфюреру нравилось находиться больше всего. Если на других подчинённых он мог срываться чуть ли не часами, то при главе гестапо удивительно быстро успокаивался. Он не знал, почему так происходит, и из-за этого часто раздражался даже от простых слов группенфюрера, кричал на него и прогонял. А через пару дней вновь вызывал, потому что в этой чёртовой конторе доверять было больше некому. Мюллер казался для Кальтенбруннера человеком-загадкой, но сомнений, что он вонзит ему нож в спину, у него не было. Не вонзит, но вот хитрить будет постоянно. Поэтому Кальтенбруннер его и боялся. Он знал, что Мюллер знает о своём странном влиянии на начальство, что оно — пусть и негласно, — благоволит ему, а потому он может позволить себе тонко манипулировать им, может вынудить принять такое решение, выгодное лишь ему одному, может обмануть так, что обергруппенфюрер и не поймёт этого, может запросто вить из него верёвки. Кальтенбруннер ненавидел его за это, напивался, мыслями о войне и смерти вгонял себя в депрессию, а потом осознавал, что не может излить душу хоть кому-то. Все в Берлине были ему чужаки и он сам был для всех чужак, а чужаков в Германии никогда не любили. Даже его любовнице, графине фон Вестарп, не было до него особого дела: ей со дня на день рожать двойню, ей некогда слушать душевные терзания отца её детей. А Мюллер слушал, иногда отстранённо кивая, и видно ему, что группенфюрер разделяет его мысли, но у него-то есть план, как выйти из игры, у него-то уже всё схвачено. И Кальтенбруннер уже стоял в шаге от того, чтобы начать уговаривать Мюллера взять его с собой. Как бы он не был предан фюреру, собственная жизнь ему всё-таки дороже. И опять он пил, обвиняя себя в измене и предательстве, звал главу гестапо к себе, высказывал ему всё, о чём так долго думал, попадая таким образом в колесо Сансары, замкнутый круг, который он любил и ненавидел одновременно. — «Я хочу, чтобы ты перестал думать обо мне, как о глупом истеричном пьянице. Чтобы наконец-то услышал меня», — думает он, но вслух говорит совсем другое: — Бесполезно требовать от Вас преданности рейху, когда половину руководства уже можно объявить государственными изменниками. Я хочу, чтобы Вы исполняли свои обязанности. До конца. — Вы думаете, я предатель? Кальтенбруннер знает, что Мюллер — карьерист похлеще Шелленберга, а не доктринёр и фанатик… Как он сам. Теперь, когда конец как никогда близок, он осознаёт, что слепо чтил идеалы, преступность и мерзость которых не знает границ, но оставить и предать их он уже никогда не сможет. Даже стоя на эшафоте или у расстрельной стенки. Мюллер — прагматист, который не бросит дело своей жизни, пока оно не будет уничтожено. Он понимает, что сепаратные переговоры окончатся полным провалом, а потому предпочитает полностью уйти в работу, даже если через пару месяцев работать будет негде. Такой человек, безусловно, подготовит пути отступления, но на измену не пойдёт. — Не корчите из себя дурачка. Вы знаете моё мнение о Вас, — обергруппенфюрер вновь затягивается, и почти стлевшая сигарета обжигает ему пальцы. Он кашляет и метко бросает окурок в чашку с остатками давно остывшего кофе. Окурок протестующе шипит, но быстро намокает и тухнет. Кальтенбруннер вновь усаживается в кресло. — Разумеется. Но я считаю своим долгом известить Вас о моих намерениях. Уверяю, я не собираюсь бегать за американцами. Я считаю это унизительным: делать врагу поблажки, пытаясь таким образом выторговать собственные жизни. — Правильно мыслите. Жаль, что рейхсфюрер не разделяет Вашу точку зрения… — Кальтенбруннер тяжело вздыхает. Когда он вот так вздыхал — а делал он это постоянно, — Мюллеру становилось его немного жаль. Потом он вновь встаёт с кресла. — «Сейчас пойдёт за выпивкой», — машинально думает группенфюрер и не ошибается: австриец подходит к массивному шкафу из тёмного дерева. Спустя мгновение в его руках оказывается бутылка Камю. — «Наверняка одна из последних в его коллекции. Сейчас такого добротного коньяка у нас уже не купишь». — Хотите выпить? Мне кажется, Вам это нужно. У Вас глаза красные. — Я всю ночь не спал. Дело Небе не даёт покоя, — шеф гестапо устало потирает переносицу. Обергруппенфюрер возвращается в кресло — то вновь противно скрипит, когда он садится в него. У Мюллера непроизвольно дёргается глаз. — Да, вот, кого действительно ждёт петля, — Кальтенбруннер достаёт из-под стола рюмку для группенфюрера (его собственная ещё с самого утра стояла на столешнице) и наливает коньяка себе и ему. Поднимает рюмку: — За наше здоровье… И за благополучие Германии. — «Налил мне — а я ведь не сказал, что хочу. В этом весь Кальтенбруннер — всё делает по-своему. Поэтому его и не любят», — продолжает размышлять Мюллер, но рюмку всё-таки берёт. Они выпивают, не чокаясь. Мюллер не особо любит алкоголь. Конечно, может выпить пару рюмок приличия ради, но пьянствовать, как начальство, не будет никогда. Пьяные люди вызывают у него отвращение. Алкоголизм Кальтенбруннера был одной из главных причин, почему группенфюрер почти ни во что не ставил своё начальство. Выпив коньяк, Кальтенбруннер достаёт из нижнего ящика стола белый платок и нервно вытирает лицо; несколько тёмных прядей выбивается из зачёсанной набок чёлки, падая на высокий лоб. — Не желаете ещё? — спрашивает он, глядя на Мюллера потемневшими от отчаяния глазами с чересчур расширенными от выпитого спиртного зрачками. — Не отказался бы, — Мюллер отказался бы, но он действительно очень устал. Выпивка у Кальтенбруннера была добротная, это стоило признать. Всегда помогала Мюллеру собраться с мыслями. Кальтенбруннер устало, но искренне улыбается и вновь наливает себе и собеседнику рюмку коньяка. Затем третью, четвёртую… Пятую Мюллер пить отказывается. Спрашивает, может ли уйти. — Куда Вы, группенфюрер?.. — желтозубо скалится австриец. Он ослабляет душащий его галстук; золотой крест за военные заслуги на его шее покачивается, подобно маятнику, блестит в свете ламп. — Рабочий день почти окончен. Если хотите, я даже могу отпустить Вас пораньше… — Ну что Вы, обергруппенфюрер, не стоит. Дел ведь сейчас невпроворот. — Я настаиваю. Ценю Ваше рвение, но дела могут и подождать. Когда Вы в последний раз нормально спали? Мюллер молчит, в который раз окидывая начальство холодным, беспристрастным взглядом. — Думаю, Вам тоже стоит уйти сегодня пораньше. Не сочтите за дерзость, но Вы выглядите… Нездорово, обергруппенфюрер. У Вас, случаем, не болит голова? — Знали бы Вы, как сильно… — Кальтенбруннер понимает, что выпил уже столько, что ни один документ прочесть не сможет. Перед глазами всё плывёт; лицо Мюллера и вовсе как в тумане. Только глаза всё такие же резкие и пронзительные. Необыкновенные. Кальтенбруннер смаргивает, пытаясь списать эти странные мысли на воздействие алкоголя. Под ним и не только о глазах подчинённых размышлять начнёшь. — Вы, пожалуй, правы. Я… Я в последнее время совсем оскотинился. Всё из-за нервов, Мюллер, нервов… — он усиленно трёт переносицу. Затем выпивает ещё немного коньяка и возвращает почти пустую бутылку в шкаф. Его глаза горят каким-то нездоровым блеском, когда он поднимает взгляд на группенфюрера. Он говорит: — Поедемте со мной. Я хочу обсудить с Вами кое-что. Меня уже тошнит от этого места. У Вас же нет планов на вечер? — Нет, если исключить работу, — шефу гестапо претит сама идея ехать куда-то с герром обергруппенфюрером, но разум привычно берёт верх над чувствами. Стоило окончательно загнать начальство под колпак — и наконец-то у него, Мюллера, появился шанс. — Но если Вы настаиваете… И Кальтенбруннер, по-наивному искренне улыбнувшись, вызывает адъютанта и велит ему готовить машину.