Аншлюс

По пути они не разговаривают. Кальтенбруннер безучастно смотрит в окно, чуть ли не с головой укутавшись в свою зимнюю шинель, Мюллер пристально разглядывает водителя. Молодой и явно уже бывалый унтерштурмфюрер — это видно по его загнанному взгляду и ранним морщинкам вокруг глаз, по тому, как его пальцы судорожно сжимают руль. Он смотрит в зеркало заднего вида на Кальтенбруннера; должно быть, везти его куда-то пьяного в стельку давно стало для него обыденностью. На Мюллера он смотреть боится. Через полчаса они, объезжая под чутким надзором полиции руины Берлина, прибывают к обычному многоквартирному дому. Кальтенбруннер, слегка пошатываясь, выходит из машины; группенфюрер Мюллер, сухо попрощавшись с водителем, следует за начальством. Они заходят в подъезд, поднимаются на четвёртый этаж. — «Одна из его конспиративных квартир», — размышляет Мюллер, пока австриец возится со связкой ключей, пытаясь отыскать нужный. — «Интересно, сколько любовниц он сюда водил». — Здесь есть бомбоубежище, так что насчёт внезапного налёта можете не переживать, — бормочет он, проворачивая ключ в замке. — Чу́дно, — сухо откликается Мюллер. Обергруппенфюрер открывает дверь, заходит в квартиру и пропускает в неё шефа гестапо. Торопливо захлопывает дверь и запирает её на все замки. Не включая свет, снимает фуражку, шинель и сапоги и, не дожидаясь Мюллера, идёт по тёмному коридору. Его высокий абрис слабо освещается лунным светом, когда он входит в комнату с незашторенными окнами. Мюллер входит в помещение вслед за ним. Комната небольшая, из мебели здесь отличились лишь роскошный кожаный диван да кофейный столик из тёмного дерева, на котором красуются высокий графин с водой и пара стаканов рядом. Напротив дивана пара кресел; на подоконнике в горшке одиноко стоит какое-то полудохлое растение. В углу Мюллер замечает шкаф, рядом с ним — книжные полки, заставленные непонятной (но, несомненно, «правильной») литературой и несколькими фарфоровыми фигурками. Кальтенбруннер подходит к шкафу и вынимает из него… Кто бы мог подумать, виски и две рюмки. Иного Мюллер и не ожидал. — Будете? — спрашивает австриец, присаживаясь на диван. — Боюсь, сегодня я уже достаточно выпил, — с оттенком лёгкой брезгливости отвечает группенфюрер. — Как скажете, — Кальтенбруннер спешно наливает себе полную рюмку и почти сразу опустошает её. Мюллер же достаёт сигарету из портсигара и закуривает. — Так о чём Вы хотели поговорить, обергруппенфюрер? — спрашивает, хотя уже прекрасно знает, о чём. С самого начала догадался. Кальтенбруннер был очень предсказуемым человеком. С громким стуком поставив рюмку на столешницу и вытерев губы тыльной стороной ладони, он нервно отмахивается, после чего, расстёгивая китель и ослабляя галстук, говорит: — Оставьте этот официоз хотя бы на один вечер, Мюллер. Сил уже не осталось всё это слушать. Шеф гестапо беззвучно усмехается. Новый начальник РСХА не шёл ни в какое сравнение с Гейдрихом ни в уме, ни в харизме, ни в трудолюбии. Но он точно был человечнее. Не в том смысле, что обходился с «недолюдьми» менее жестоко — уничтожение евреев, цыган и прочих низших рас при нём усилилось многократно, что, разумеется, обеспечило ему определённый пиетет у высшего руководства, который он очень быстро растерял; дело в том, что Кальтенбруннер не пытался прыгнуть выше головы, не плёл сети обмана и не строил из себя чёрте что. Даже позволял подчинённым лицезреть свои слабости. Неудивительно, что он обожал Бормана. Тот, конечно, был серым кардиналом всей рейхсканцелярии, но по натуре своей являлся таким же неотёсанным грубияном-алкоголиком, как многоуважаемый герр обергруппенфюрер, так что они неплохо подходили друг другу. — В таком случае… Можете ли Вы перейти ближе к делу, Эрнст? Кальтенбруннер невольно вздрагивает. Из уст Мюллера его имя прозвучало неожиданно интимно. Этот человек определённо дурно на него влиял. Австриец закуривает в безуспешной попытке успокоиться и говорит: — Я знаю, что Вы хотите… Покинуть нашу страну. И знаю, что Вы основательно к этому подготовились. Мюллер приподнимает бровь и делает затяжку. — Многие планируют пути отступления. Гиммлер, Борман… И те, кто способен хоть немного мыслить критически. — Я знаю! — рявкает Кальтенбруннер, и голос его едва не срывается на фальцет. — И не собираюсь осуждать Вас, Генрих. Око за око, зуб за зуб. Он выдыхает горький дым, прикладывается к бутылке и делает большой глоток. — Буду откровенен. Вы — беспринципный наглец, заботящийся только о себе и плюющий на Родину и партию. Генрих насмешливо хмыкает. — Вы говорите это тому, кто вот уже шесть лет руководит гестапо? — Вы знаете, о чём я говорю! — кричит обергруппенфюрер, ударяя кулаком по столу. — Я знаю, что Вы пришли к нам не из-за идей, а из-за карьеризма и перспектив. Вы годами руководили Четвёртым отделом и успешно боролись с врагами рейха, но Вами двигала не преданность фюреру, а жажда власти! Хватит юлить, Мюллер, признайтесь же хотя бы перед нашим общим крахом! Группенфюрер делает повторную затяжку. Медленно выдыхает дым из носа и, кажется, вовсе не торопится отвечать. — Знаете, Эрнст, Вы ведь неглупый человек, — наконец говорит он, и разочарование в его голосе настолько наигранное, что Кальтенбруннеру хочется рассмеяться. — Я никогда не скрывал свои мотивы. Но разве они как-то помешали моей деятельности? Я вложил всего себя в гестапо, сделал так, чтобы оно работало слаженно и беспринципно. Упрекнуть меня не в чем. Эрнст привычно вздыхает и откидывается на спинку дивана, дымя сигаретой. — Простите, я вспылил. — Когда Вы в последний раз спали хотя бы пять часов? — внезапно интересуется Мюллер, туша свою сигарету в мраморную пепельницу на столе. Кальтенбруннер вздрагивает. Снова. Теряется пару секунд, не зная, что сказать. Наконец проговаривает — неуверенно, даже с опасением: — Ещё до аншлюса. — Понимаю. Может, Вам стоит вздремнуть? Несколько часов спокойного сна хоть немного успокоят Ваши нервы. Кальтенбруннер напивался до беспамятства, чтобы заснуть беспробудным пьяным сном, перестать тревожиться и сбежать от реальности хотя бы на пару часов. Он давно разучился спать без помощи даров зелёного змия. — Нельзя, Мюллер. Вы не один такой занятой в Управлении, — он вновь отпивает прямо из бутылки. Мюллеру хочется закрыть глаза от отвращения. Наверное, даже Лей не был так омерзителен в своём пьяном угаре, как Кальтенбруннер. — Но, чую, осталось совсем недолго. До конца. А я… Хочу его избежать. Генрих уже как-то привычно хмыкает. Этого человека ничто не способно выбить из колеи. В его взгляде — снисходительность и лёгкий интерес, не более. — Что же Вы не пакуете чемоданы? Не готовите поддельные документы? Не заметаете следы? Как я. — Я не могу бросить фюрера. Какой же из меня тогда борец, какой из меня эсэсовец, если я предам своего вождя? — начальство кладёт почти стлевшую сигарету в пепельницу. — Ну, наш уважаемый рейхсфюрер уже давно нарушил свои клятвы, и это, как видите, ему не мешает. А если даже он решил покинуть тонущий корабль, то Вас уж точно не в чем обвинить. Вы же, в отличие от него, не пытаетесь вымолить жизнь у врага, тайком с ним переговариваясь. Все мы хотим спастись, каждый по-своему. Эрнст шумно выдыхает и потирает переносицу. Хочет взять сигарету, но осекается — она уже догорела до самого фильтра. — Эта война отвратительна… — чуть ли не шепчет он. — Что ж, скоро она закончится, — в голосе Мюллера нет тоски или насмешки, лишь простая констатация факта. Война скоро закончится. Ну и что, что страна будет в руинах, а нас объявят преступниками. Всё равно меня не найдут. Кальтенбруннер вдруг резко поднимает взгляд, смотрит Генриху в глаза. Пронзительно так, осознанно. Будто и не выпил чуть ли не несколько бутылок. — Генрих, Вы… — запинается. Группенфюрер сидит собранно, с прямой, как палка, спиной, и смотрит на него этим своим невыносимым взглядом. Губы его привычно поджаты, а веки чуть дрожат. Эрнст понимает, что не может отвести взгляд, что ему нравится смотреть на него. У этого человека не было каких-то выдающихся внешних качеств — наоборот, внешность его была самой обыкновенной, непритязательной. И всё же было в Генрихе Мюллере что-то магнетическое. Привлекательное. — Можете помочь мне? Мюллер молча смотрит на него, и взгляд его красноречивее любых слов. Группенфюрер предполагал, что Кальтенбруннер попросит его о чём-то подобном, но считал, что эта вероятность крайне мала: слишком уж горд глава РСХА для такого. Пожалуй, это первый раз, когда австрияк сумел действительно удивить его. — Обратитесь к Красному Кресту. Если сумеете их заинтересовать, то они помогут с документами. — Шелленберг говорил то же самое. Вот только что мне им предложить? Чем я могу быть полезен? — голос его насквозь пропитан отчаянием, и Мюллеру невольно хочется его пожалеть. Кальтенбруннер находился в практически безвыходной ситуации. Такому человеку (если у него нет каких-то архиважных данных) ни одна организация помогать не захочет. А у Кальтенбруннера — Генрих знал — их не было и быть не могло. Он был функционером, а не стратегом. — Вы ведь знаете, по какой методике действует Шелленберг. Почему бы Вам не опробовать её? Кальтенбруннер вскинулся: — Я не собираюсь уподобляться этому мерзкому мальчишке. Он буквально продал Родину ради каких-то призрачных шансов избежать расстрела. Внезапно Мюллер рассмеялся. Так искренне, что Эрнст в который раз смутился. — По-Вашему это смешно?!.. Группенфюрер торопливо кашляет в кулак. — Неужели Вы всё ещё пытаетесь играть в патриота? Сами же ещё в сорок третьем говорили мне, что это бессмысленно и мы обречены. Кальтенбруннер в мельчайших деталях помнит начало сорок третьего: провал под Сталинградом, расцвет пораженческих настроений, речь доктора Геббельса про тотальную войну, начало конца. И, наверное, самый длинный его, Эрнста, запой — как только он узнал о Сталинграде, то мигом понял всё. Теперь он ненавидел прошлого себя: вместо того, чтобы уже тогда подготовить себе пути отступления, он просто запил и продолжил смиренно сидеть в кресле начальника РСХА. Боже, какое же он ничтожество. Доктор права, старый боец, обергруппенфюрер СС, тьфу! — Если Вам так претит эта идея, то можете попытаться выйти на контакт с Ватиканом. Он тоже активно помогает нашим людям. — Уже вышел, — безрадостно хмыкнул австриец. — Сказали, что в моих услугах не заинтересованы. Тяжёлый случай. — Мне никто не поможет, Мюллер, поймите. Если русские ворвутся в Берлин — а я уверен, что ворвутся, — я уйду в Альпы. Постараюсь переждать всё там, а потом сбегу куда-нибудь в Аргентину или Бразилию. — В Альпах Вас быстро найдут, — незамедлительно парирует шеф гестапо. — Если не русские, то американцы или англичане. — И что Вы предлагаете? Мюллер молчит. — Послушайте, Эрнст, — он наклонился ближе к столу и заговорил очень спокойно и серьёзно: — Если хотите спастись, то бегите в Испанию. Франко нам покровительствует, а потому охотно поможет со всем необходимым. К тому же там полно моих агентов. Я могу дать Вам контакты некоторых из них. Люди толковые. В кратчайшие сроки Вам новый паспорт сделают. Кальтенбруннер слушает с замиранием сердца. Но отлично чувствует в словах гестаповца подвох. — Что Вы хотите взамен? — А Вы догадливый, — Мюллер растягивает губы в кривой ухмылке. Откидывается на спинку кресла и скрещивает руки на груди. Кальтенбруннер сглатывает, предчувствуя нечто страшное. — Я хочу, чтобы Вы честно ответили мне на один-единственный вопрос. Сжав руки в кулаки и облизав пересохшие губы, обергруппенфюрер молвит: — Я Вас слушаю. — Я Вам нравлюсь, обергруппенфюрер? Конечно, Мюллер не мог не заметить те мимолётные (и беспросветно влюблённые) взгляды, которые Кальтенбруннер бросал на него время от времени. Не мог не заметить и то, как явственно начальство выделяет его на фоне остальных работников РСХА. И то, как на мгновение у него перехватывает дыхание, когда он, Мюллер, входит в кабинет. И то, как Кальтенбруннер торопливо отводит взгляд, если он долго смотрит ему в глаза. И как еле заметно смущается, когда Мюллер осматривает его лицо и тело, надёжно скрытое за тканью серой униформы. Кальтенбруннеру хочется кричать, визжать, рыдать от ядовитой смеси стыда, досады и страха. Все эти месяцы он гнал, гнал прочь от себя эти мысли, списывая их на алкоголь, переутомление и что-то ещё, но Мюллер, как всегда, оказался гораздо проницательнее. Хочется броситься к нему, хочется вцепиться в его бледную шею и задушить его к чёртовой матери. Теперь, когда Мюллер сказал это вслух, всё стало очевидно. Наверное, война свела Кальтенбруннера с ума, раз ему понравился его же подчинённый. Ему, человеку, который самолично отправил в минюст предложение об обязательной кастрации гомосексуалистов. Ему, человеку, который радел за ужесточение наказаний за мужеложство. Ему, человеку, который был известен за свои многочисленные интрижки с молоденькими фройляйн. — Вы арестуете меня, если я отвечу утвердительно? — чуть ли не шёпотом спрашивает он. Ниже пасть всё равно невозможно. — Сначала я думал об этом, но по мере ухудшения ситуации на фронте понял, что это абсолютно бессмысленно. Сомневаюсь, что новый начальник РСХА дал бы мне такие же привилегии, как Вы, и угощал меня настолько же хорошим алкоголем, — саркастично говорит он. — К тому же Вы мне никогда не мешали. Устранять Вас было бы невыгодно. Кальтенбруннеру хочется провалиться сквозь землю от стыда. Он кладёт руку на лицо, пытаясь хоть как-то отгородиться от общества шефа гестапо. Но ответить ему он обязан. — В таком случае Вы… Вы правы, группенфюрер. Вы мне нравитесь, — слова даются тяжело, очень тяжело. Трудно осознать столь сокрушительный провал. До чего он докатился? Как он мог так низко пасть?.. Нет, пал он тогда, когда его взгляд впервые задержался на силуэте Мюллера чуть дольше обычного, просто не осознавал этого. А Мюллер усмехается. Чёрт возьми, он усмехается. Встаёт с кресла и, обойдя стол, подходит к дивану. Садится рядом с Кальтенбруннером, нарочно соприкасаясь с ним коленями. — Вы безумец, Эрнст, Вы знаете это? Эрнст долго смотрит на него. — Да. Он не сопротивляется, когда Мюллер хватает его за плечи и валит на диван. Не сопротивляется, когда Мюллер нагло седлает его и тянется к его ремню. Не сопротивляется, когда группенфюрер расстёгивает его брюки и вынимает из них полувставший член. Шеф гестапо проводит по нему сухой мозолистой ладонью, трёт головку большим пальцем, и Кальтенбруннер протяжно воет, запрокидывая голову, жмурясь и отчаянно краснея от стыда, перемешанного с премерзким желанием. Плоть быстро наливается кровью, твердеет. Обергруппенфюрер не чувствует ответного возбуждения. Достаточно нескольких удивительно уверенных (хотя чему удивляться? это же Мюллер, он всегда всё делает уверенно) движений, скупого прикосновения чужой ладони к шрамам на лице и этой же ладони в волосах, чтобы Кальтенбруннер был готов умолять его не останавливаться. — «Причёска будет испорчена», — машинально подмечает он, стараясь не стонать слишком громко, когда Генрих грубо хватает его за волосы. Руки Кальтенбруннера ложатся на мюллеровскую талию и скользят вверх, к рёбрам, а затем к груди и плечам. Мюллер крепче стискивает ногами его бёдра; Эрнст отмечает его сосредоточенность. Тёмные волосы группенфюрера растрепались, несколько прядей упали на покрытый испариной лоб. Красиво, на самом деле. Но Кальтенбруннер не может об этом думать, когда рука шефа, мать его, гестапо неумело, но всё же до ярких искр удовольствия под веками правильно двигается по его члену. Эрнст хочет как-то помочь своему невольному партнёру, хочет, чтобы и он получил хоть немного удовольствия, но когда он пытается прикоснуться к ремню, то Мюллер грубо хватает его за тощее запястье и отводит руку в сторону. — «Идиот…» — проносится в голове. А когда всё заканчивается, Мюллер отстраняется. Невозмутимо встаёт с дивана и наливает себе воды. Опустошив весь стакан, он оборачивается к Кальтенбруннеру; тот лежит неподвижно, закрыв глаза ладонью. Рубашка сильно задралась, обнажая живот с заметными очертаниями мышц, покрытый теперь белёсыми каплями. Фигура у австрийца была поджарой и, стоит признать, довольно ладной. — Зачем?.. — спрашивает он спустя несколько минут бесконечно долгого молчания. — Зачем Вы это сделали? — его австрийский акцент режет слух ещё сильнее, чем обычно. Вряд ли Мюллер понял бы даже половину его слов, если бы не был баварцем. Мюллер улыбнулся одними губами. — Вы ведь этого хотели, обергруппенфюрер. Иначе Вы бы… Сопротивлялись. Он не сомневался, что при желании Кальтенбруннер мог бы сбросить его с себя одной рукой — разница в силе между ними была немаленькая. Да и в габаритах — тоже. Но Кальтенбруннер этого не сделал, и он даже не представлял, насколько многое это о нём говорило. Он убирает руку с лица и нервно смеётся. — Вы сошли с ума, Генрих. Вы псих, — он кашляет, но продолжает смеяться. А Мюллер думает, насколько же сюрреалистично это выглядит со стороны. Он только что отдрочил своему начальнику, а тот признался, что давно питал к нему весьма недвусмысленный интерес. Теперь же он, Генрих, пялится на полуголого Кальтенбруннера, слушая его пьяный лепет напополам с истерическим хохотом и преспокойно попивая воду. Фантасмагория, не иначе. Но усмотреть выгоду можно во всём. — Возможно. В таких условиях трудно сохранять рассудок. Вдоволь насмеявшись, обергруппенфюрер достаёт из кармана кителя платок, тщательно вытирается и швыряет его куда-то в угол. Торопливо надевает галифе и застёгивает ширинку. Закуривает. Только сейчас он вспоминает о своей бедной жене, о Лизель, с которой он не созванивался уже несколько месяцев. — Вы ведь женаты, Генрих, — говорит он, выдыхая дым. Выходит донельзя обречённо и бессмысленно. — Вы тоже, — невозмутимо отвечает Генрих. — Но это же не помешало Вам завести роман с графиней фон Вестарп, верно? Ответить Кальтенбруннеру было нечего. Этот мерзкий человек держал его на мушке. Он знал про него абсолютно всё. — Вы мне поможете? — говорит Эрнст, просто потому что больше нечего сказать. Эрнст Кальтенбруннер — пьяница, бабник и дилетант. Но для Мюллера он ещё и начальник. Начальник под его колпаком. Разве можно отказать начальнику?