Каждый новый четверг

Кошмары Акире снились столько, сколько он себя помнит. Ему часто снились люди, в основном беспокойные сны были связаны с отцом. С каждым годом справляться с ними стало проще, легче, и в конце концов они сошли на нет. Почти. После матча он никак не ожидал, что сон будет снова обрывистым и беспокойным. Ему почему-то снился Эндрю, который злобно улыбался, пока издавался над ним. Позади нерушимой тенью стоял Аарон, улыбки на его лице не было, нет, но глаза – зеркало души. И Акира видел в них своё измученное выражение лица, неуместное и ненормальное наслаждение, играющее на дне зрачков Аарона, но боль физическая была ему не страшна – его ломали морально. Акира терялся в догадках, значит ли этот сон хоть что-нибудь, или это дурное воображение так жестоко играет с ним? Парень вытирает холодный пот со лба и плетётся на кухню, чтобы выпить стакан воды. И когда Акира возвращается обратно в комнату, на душе всё ещё тяжело, остаётся какой-то неприятный осадок после короткого кошмара, дневник на столе выглядит слишком притягательно и... 07.09.2006 Игра была невероятной, даже если мой брат Крис продул печально известной команде Лисов. Между собой ученики их называли стайкой ебанутых, если избегать оскорблений – лузерами. Когда настало время перерыва, чтобы обсудить тактику игры, я замечал только то, как все склонились над Эндрю, говоря ему что-то, что расслышать мне никак не удавалось. Он был небольшого роста, и игроки, которые были значительно вышевыше Эндрю, закрывали его собой, но я всё равно успел разглядеть злое, перекошенное выражение его бледного лица. В следующую секунду Эндрю сильно пихает в грудь широкоплечего и крепкого парня с тёмной кожей, у него ещё такая забавная причёска в виде шипов, что это выглядит абсурдно. Ники удаётся быстро среагировать и встать между ними, чтобы предотвратить начинающуюся драку, и они разъяренно смотрят друг на друга, но больше не кидаются, обмениваясь безмолвными оскорблениями. Эндрю ни с кем не был особенно близок, я это понял по тому, что никто не стал его успокаивать и переживать за него, в отличии от темнокожего паренька. Эндрю скорее опасались, осторожно обходя стороной, и только Ники остался стоять рядом вместе с Аароном и какой-то неизвестной мне девушкой, пока Кевин что-то напряжённо говорил, слабо жестикулируя. Эндрю только больше и больше хмурился, я подумал, что он и его ударит сейчас, но он только взглянул на тренера, лица которого я не видел, и кивнул. Таймаут подошёл к концу. Эндрю больше не стоял на воротах неподвижной статуей, но и напрягаться тоже не стал. Ему легко давался любой мяч, который изредка попадал в ворота, и с невероятной скоростью и силой он летел обратно в середину поля. Я сразу понял: Эндрю начал играть, и команда Криса стремительно теряла хватку и преимущество. Они были слишком растеряны и ошарашены, у Кевина словно открылось второе дыхание, во вражеские врата летел гол за голом, но Эндрю не улыбнулся даже на секунду, в отличии от остальных. Экси ему попусту неинтересен, мне хотелось подойти к нему в ту же минуту и спросить, почему он стоит на поле и что его удерживает? Крис выглядел огорчённее остальных, когда его команда потерпела поражение. Я знаю, он привык был лучшим, и проигрыш для него сродни смерти и самому страшному унижению. Кристофер обязательно несколько дней будет ходить хмурым и безрадостным. Он совсем печально смотрел на меня, сидящего на трибунах, и моё сердце ныло вместе с его в унисон. Язык жестов, который мы с ним когда-то давно вскользь учили из умысла скрываться от родителей, оказался тогда как раз кстати. Я ему показал... нет, сказал. – Ты был крут. Покажи им всем в следующим раз. Я запомню его улыбку навсегда: поверженную и одновременно благодарную, с искорками в глазах. Ники обернулся на нас и остановился, когда я складывал руки и пальцы в слова, Кевин попытался его потянуть за собой в раздевалку, но он слишком был поражён чем-то. Оказывается, как потом сказал сам Ники, он не знал, что мы братья, и слишком удивился тому, как сильно мы с Крисом непохожи. Но главное не это, а то, что Эндрю... Эндрю! Обернулся, хотя всё это время вёл себя безразлично по отношению ко всему. Его глаза уже не были такими злыми, как во время второй части игры и таймаута, но всё ещё оставались недовольными. Взгляд Эндрю, медленный и жгучий, остановился сначала на Крисе, а потом еще дольше задержался на мне. Мне удалось внимательнее разглядеть его лицо... Я видел Аарона в двух шагах от себя, но Эндрю, несмотря на то, что он полная копия своего близнеца, кажется намного красивее и притягательнее. Есть в нём что-то особенное, что я сам не могу объяснить для себя. Возможно, дело в его твёрдой походке, непреклонной уверенности в себе и в холодном поведении? Сонливость всё-таки взяла вверх, и писать уже совсем расхотелось. Его всё больше затягивала пучина размышлений об Эндрю, и думать столько о нём казалось чем-то запретным и неправильным. В их семье никогда не поднималась тема ориентации, но Акира всегда знал, что обязан в будущем жениться на женщине, которую подберёт ему отец, или хотя бы одобрит, они обязательно лет так в двадцать четыре или двадцать пять должны завести ребёнка, за несколько лет до его рождения – свадьба, роскошная и с кучей родственников. И вроде бы сроки поджимали, но Акире так не хочется жить в несчастье с какой-то незнакомой ему девушкой. Он знал точно, что любви с его стороны не будет. Будет долг, привязанность, давление отца, богатая жизнь, но Акире хотелось жить. Жить самому, выбирать себе человека самому, и ему было слишком страшно задумываться о том, чтобы провести свою жизнь с женщиной. Или не с женщиной. Он лежал на кровати, сон пропал так же быстро, как и появился, в голову полезли настойчивые мысли, ему бы их прогнать подальше, да не получается. Акира вдруг осознал, что его девушки никогда не возбуждали, он никогда не смотрел в их сторону, в то время как парни привлекали его своими глазами, улыбками, красивыми телами. Это неправильно, неправильно, неправильно. Голос в голове кричал и кричал, но вскоре затих, потому что природу свою не поменять. И Акире безумно страшно, кончики пальцев дрожат едва ли заметно, когда он смотрит неверяще на них. Уж лучше поменять природу, сломать её и сжечь, но возможности не было, нет и не будет. Он уснул часом позднее, когда сил, чтобы думать, больше не осталось. Утро прошло гораздо спокойнее, чем любое предыдущее. Акира проснулся бодрым, несмотря на то, что мало спал, но самое главное – с чистой головой, лишенной всяких дурных мыслей. Кристофера дома не было, будить его не пришлось, а это означало только то, что он остался ночевать у друзей и заливал вместе с ними горе алкоголем после разгрома его команды. Сегодня отец был необычайно добрым, возможно, потому что у него впервые за долгое время действительно выходной. Каждое утро его телефон разрывался звонками и сообщениями, права игнорировать которые он не имел, а сейчас было подозрительно тихо. Когда Акира умылся и прошёл на кухню, отец сидел за кухонным столом и пил кофе, и что ещё более удивительно сидел он вместе с матерью. Они тихо беседовали, улыбаясь друг другу. Отец был в простой футболке и шортах, и Акира давно не видел его таким домашним и тихим. Раньше Энтони всегда ходил с самого раннего утра хмурый, недовольный, в сторогом, идеально выглаженном костюме, а сейчас он был простым папой, какие у других обычных семей. – Доброе утро, сынок. – Акира смотрит на отца удивлённо, когда понимает, что обращаются к нему. Сынок – так папа называл его в далёком детстве. Он неловко присаживается за стол, и мама пододвигает к нему тарелку с аппетитными тостами, рядом встаёт кружка с дымящимся кофе. – Сегодня я не планирую выбираться из дома, можешь взять мою машину. Ключи на тумбочке. Акира настолько поражён, что ему и ответить нечего. Конечно, у него были права, отец настоял на том, чтобы их получить, и сегодня третий раз, когда он позволяет взять свою машину. Парень благодарно кивает, но улыбка на губах так и не появляется. – Спасибо, отец. Я буду осторожен. – фраза выходит какой-то скомканной, ненастоящей. Как бы парень не пытался заставить себя говорить менее формально, у него не получалось. Завтрак остаётся недоеденным, и всё-таки волна детской радости поднимается выше, к самой груди. Акира торопливо выскакивает из дома и даже забывает надеть дома рубашку сверху или легкую куртку, на нём остается только утепленная белая водолазка, которая в осеннюю погоду не слишком сильно греет. Беспокоиться о холоде причины нет, потому что его в гараже ждёт она. Машина марки рендж ровер, массивная, блестящая, цвета ночной фурии. Акира крутит связку ключей, открывает машину, предварительно снимая сигнализацию, и наконец садится за руль. Учебная сумка летит на пассажирское седение сбоку от него, и парень не может сдержать восторженный вздох, когда ведёт руками по рулевому колесу, а по салону разносится приятный скрипящий звук начищенной гладкой кожи. У Энтони в салоне всегда чисто, стоит приятный запах ванили, и только игрушка, висящая посередине салона, выдаёт в нём обычного человека и любящего мужа. Это была совсем крошечная плюшевая игрушка кота в сапогах из популярного мультфильма, и пусть отец был далёк от чего-то детского и беззаботного, но это не помешало ему по просьбе своей жены украсить салон автомобиля приятной безделушкой. Акира вставляет ключ в замок зажигания и поворачивает его по часовой стрелке до момента, пока не зажигается приборная панель. Парень включает радио, пристегивается и трогается с места. Рендж ровер мягко и плавно едет, двигатель почти не слышно, что создает приятное уединение с музыкой. До университета ехать около десяти минут, которые парень хотел провести в тишине, прерываемой музыкой и его пением, но Ники перечеркнул все планы неожиданным звонком. У Хеммика всегда такая привычка была – звонить невовремя, в самый неподходящий момент, и Акире ничего не остается, кроме как снять трубку. – На связи. – коротко оповещает парень на выдохе. Из-за поворота выскакивает машина, пулей проносится мимо, и Акира едва ли не врезается в неё. Он злобно сигналит чужой машине, снижая скорость и призывая водителя к более спокойному вождению, но тому уже нет дела, тачка уносится куда-то далеко и только больше набирает темп езды. – Твою мать! – Акира? Что у тебя там происходит? Ты в порядке? – И ещё одна дурная привычка была у Ники: тараторить один вопрос за другим. – В норме. Ты чего звонишь-то? – Акира нервно усмехается, косит взгляд в сторону, опасаясь ещё одного такого же экстремального водителя. Он рукавом вытирает холодный пот со лба, постепенно расслабляясь. – Я, блять, опаздываю! – возмущённо ругается Ники. И у Акиры даже есть догадка почему: всё дело в Эрике, парне Хеммика. Эрик живёт в Германии, видятся они очень, очень редко, поэтому часто сидят друг с другом на телефоне. – Дай-ка угадаю. – саркастично начинает парень, зачесывая волосы назад свободной рукой. – Ты сидел с Эриком до поздней ночи и проспал? – Ну и что? Это же Эрик. – Ники жалобно тянет слова, кажется вот-вот начнёт снова возмущаться или хныкать, но Акира прерывает грядущую унылую браваду. – Успокойся. Я сегодня на машине, заеду за тобой. – Акира тяжело выдыхает, но всё-таки настраивает навигатор на другой адрес и сворачивает по дороге. Ники – ужасный болтун, и, конечно, он не мог не рассказать, где и как живёт. У Акиры с самого рождения что-то вроде феномельной памяти, или по крайней мере что-то приближённое к ней, поэтому он безошибочно помнит и улицу, и дом. Как только Ники хочет что-то сказать, возможно возразить или наоборот обрадоваться, парень сразу прерывает дальнейший диалог. Ему ведь ещё в дороге как-то предстоит терпеть разговоры Ники об Эрике, о гадких и подлых преподавателях, как выражался он сам, о том, что распродажа на его любимую обувь кончилась, и бог знает о чём ещё. Из телефона несколько секунд раздаются противные гудки, и вскоре музыка начинается по новой. Ники больше не пытается дозвониться или дописаться, смиренно ждёт, пока за ним приедут. Хеммик не сразу обращает внимание на рендж ровер, который плавно тормозит совсем рядом с ним. Он ожидает машину попроще, скромнее, и Акире приходится посигналить и спустить окошко, чтобы его наконец заметили. Ники слабо подпрыгивает и дёргается от громкого гудка машины, а после удивлённо таращится на своего нового друга, который выглядывает из окошка. Его макушка удивительным образом сливается с белой водолазкой и слишком ярко контрастирует с темным, угрюмым салоном. – Ты как белая ворона. – выдаёт Хеммик с улыбкой на губах, делая несколько шагов навстречу и заглядывая в окошко. – Ну или как синий чулок. Или как... – Я понял. – с притворно милой улыбкой выдает Акира. Конечно, от Ники это не было оскорблением, скорее комплиментом, но привычная реакция полезла наружу. Ему хотелось бы быть как все: брюнетом, а не с белыми волосами, с тёмной, медовой кожей, как у Ники, а не с форфоровой, помимо прочего его выделяли от остальных глаза. Глаза у Акиры светлые-светлые, серые смешанные с голубым цветом, на солнце они приобретали лёгкий, едва различимый фиолетовый оттенок, а ресницы, густые длинные и белые, только больше подчеркивали взгляд. Господи, как же ему хотелось янтарные глаза или цвета горячего шоколада, но природа наградила уродством, как общество называло его болезнь. Когда Ники начинает возмущаться и что-то щебетать, Акира закрывает окошко, едва ли не придавливая ему кончики пальцев, но Хеммик успевает дёрнуть руки на себя и кинуть строгий взгляд, а после его губы снова окрашивает улыбка. Улыбка его растёт с каждой секундой, и становится настолько широкой, когда он садится на пассажирское сидение, что начинает казаться, будто уголки рта вот-вот порвутся. Акира трогается с места, косит взгляд на Ники, который слишком загадочно молчит, и снова вздыхает. – Ну что ты так смотришь? – голос Акиры какой-то уставший, измученный, но на лицо всё равно ползёт глупая улыбка, схожая с улыбкой Хеммика. – Ничего. У тебя есть такая малышка, ты молчал! Мы обязаны на ней скататься в "Райские Сумерки". – Ники бесцеремонно залезает в бардачок, что-то там выискивает. Находит отцовскую пачку сигарет лимитированной коллекции, вещи по мелочи и, прости господи, пачку презервативов. – Воу, воу! Наш Акира занятой человек? Повезло же кому-то с таким красавцем. – Это не так. – Акира чувствует подступающий к груди жар, который следом разливается и по телу. От смущения щёки горят вместе с ушами, и чувствовать такое ему непривычно и чуждо. Возникшие чувства мешали нормально сфокусировать внимание и расслабиться. Было ли это из-за комплимента или из-за невинного подшучивания? – Ставлю сто баксов, что тебе нравятся парни. – Ники продолжает подкалывать, измываться, и теперь к красноте лица теперь добавляется лёгкая дрожь пальцев, которую парень старательно игнорирует, покрепче сжимая руль. – Мне никто не нравится, ясно тебе? – Пререкание больше шуточное, чем серьёзное, и всё же было непозволительно давать слабину, даже перед Ники, который всё больше втирается в доверие и заставляет улыбаться каждый раз при разговоре. Ники, к счастью для Акиры и к несчастью для него самого, ответить не успевает, потому что они доезжают до университетской парковки. Где-то неподалёку стоит привычная компашка Хеммика, которую остальные ученики с ужасающим шепотом называют монстрами. Монстры – это как-то громко сказано, думает Акира, а потом всё-таки думает, что не так уж и громко. Может вполне взаправду? Кевин выглядит так, будто пил всю ночь не просыхая, Аарон зевает и держит руки скрещёнными на груди, невозмутительно озираясь по сторонам, а Эндрю... О, Эндрю выглядит как самый настоящий и самый красивый ночной кошмар. На нём сегодня длинное пальто, волосы идут волнами, прикрывая уши, а взгляд страшно-страшно злющий и обращён прямо на Ники, который зачем-то тащит за собой и Акиру, крепко держа за рукав водолазки. Вообще-то, план был совсем другим: припарковаться, взять сумку, обойти компашку Ники стороной, хотя слишком сильно хотелось посмотреть на Эндрю поближе, и зайти в корпус. Ники часто пытается что-то решать за других, и в обычной ситуации Акира бы просто отдёрнул рукав и ушёл, но какая-то неведомая сила или притяжение тянули его туда, в самую сердцевину компании. Эндрю не отводил взгляда от Ники даже на секунду, и, когда они подошли ближе, парень разглядел сигарету у Миньярда, зажатую между губ. И второе, что слишком сильно выделяется на фоне остального – это выразительные глаза. У Акиры ком в горле застрял, который он проглотил, когда увидел Эндрю ближе, чем следовало. У него гладкая на вид кожа, светлая, как у вампира, а глаза с каким-то золотым отливом, похожие на цвет орехового пралине, такие же сладкие и тягучие. Акира ловит собственное рваное дыхание, когда Эндрю медленно ползёт взглядом к нему, неприлично долго смотрит в глаза, а Ники спешит представить его, держа руку на плече. – Я уже познакомил его, – тычет в щеку Ники, – с остальными. А ты вечно где-то пропадаешь. Кевин всё ещё остается помятым и отстранённым, он присаживается на лавочку вместе с уставшим Аароном, пока Ники обвиняюще указывает пальцем на Эндрю. – Ну так познакомь. Ответ Эндрю саркастичный, видимо натура у него такая, язвительная и колкая. Ореховые глаза становятся темнее, с пляшущими языками пламени, и улыбка на лице блондина предстаёт перед всеми какой-то кривой, похожей больше на усмешку. Акира быстро анализирует поведение Эндрю, замечает странную мимику, дрожащие пальцы на руках, которые он спешно прячет, заламывая их. Очевидно как ясный день, что у Эндрю ломка, причём значительная, потому что глаза у него то бегающие, то заторможенные. И больше всего Акиру сейчас беспокоит не светловолосая его проблема, а проблема другого характера, относящаяся к физическим: он все ещё в одной белой водолазке и бежевых штанах, холод пробирается под одежду, больно колет иглами-шприцами и кусается, как дикая собака с пеной у рта. Эндрю скрещивает руки на груди, рукава пальто слегка задираются, но рук всё равно не видать из-за чёрных повязок. Митенки?– проносится в голове у Акиры. Если Аарон выглядел совсем простым человеком со своими травмами и загонами, то Эндрю, помимо того, что травмированный, так ещё и сплошная загадка. Улыбка его становится похожей на звериный оскал, взгляд остреет, задерживаясь на волосах Акиры, и ползёт то ниже, то выше, осматривая бледную кожу и необычные глаза. Но Эндрю упрямо молчит, хотя выглядит так, будто хочет обронить оскорбление или издевательство. Акира только удивлённо хмыкает и приподнимает бровь, копируя его позу, пока Миньяр, очевидно, корчит страшные рожицы специально, чтобы... Чтобы что? Спугнуть и отвадить? Ники с подозрением смотрит сначала на своего кузена, следом на Акиру. – Эндрю! – восклицает Ники, – Прекращай кривляться, иначе и он сбежит. – Да и пусть, я лично ковровую дорожку расстелю. – Эндрю гогочет, несдержанно и как-то резко посмеивается. Вмиг он становится серьёзнее, всё-таки перестаёт кривляться, как сказал Ники, и указывает пальцами, между которыми зажата сигарета, на Акиру, будто бы в чём-то обвиняет, хотя по существу ничего не произошло. – Возишься с Ники из-за нашего Кевина-калеки-Дэя? – Келеки? – удивлённо и неосознанно спрашивает Акира. С каких пор Кевин калека и почему Эндрю вдруг упомянул это? Акира, привыкший к насмешкам, пропускает мимо ушей ядовитый сарказм, льюшийся из уст Миньярда, ему не в первой чувствовать чужое отторжение и непринятие. Если уж кто и возился, то это Ники, который всегда тепло к нему относился. – Меньше в лыжи играть надо. – настроение у Эндрю меняется со скоростью вращаюгося флюгера на ветру, но Акира ничуть не удивляется, ему совсем не смешно, в отличии от Миньяра, который снова невпопад посмеивается, смотря на Кевина, который ничего не услышал и продолжал понуро сидеть со вторым Миньяром. И Ники тоже не слишком-то весело, потому что над инвалидами, каким, очевидно, Эндрю считал Кевина, не смеются и не шутят, это выглядит некрасиво, местами даже противно. – Как же он тогда в экси играет? – Акира решает проигнорировать глупую шутку Эндрю. Может же он нормально общаться, правильно? – Иди и сам спроси у него. – не может, понуро замечает Акира, и первоначальное очарование парнем напротив куда-то улетучивается. Эндрю щелчком отбрасывает сигарету, смотрит на свой телефон, отслеживая время, и в одиночку выдвигается к учебному корпусу. Ники вспоминает свою первоначальную причину тревожности, тоже проверяет, сколько осталось свободного времени до начала пар и удивлённо таращит брови – опаздывают. Хеммик подходит к остальным на лавочке, щипает Кевина за плечо, заставляя зашипеть от лёгкой боли и подняться. Дэй хотел было отвесить другу подзатыльник, но Ники ловко уворачивается и показывает ему язык. Кевин свою пассивную агрессию заталкивает куда-то подальше и всё-таки тоже начинает шагать к корпусу, что-то бубня себе под нос. Эндрю, который уже стоял на крыльце и наблюдал за ними, выкрикнул: «Истеричка!». Кажется, они все были близки, раз уж Миньярд позволял себе подробную фамильярность на публику, пока Аарон поддакивал близнецу, а Ники строго смотрел на них, но с улыбкой. Вскоре все зашли в здание, но самый первый, конечно, Эндрю, которого уже было не видать – сбежал в свою аудиторию. Остальные тоже начинали разбегаться по своим импровизированным тюрьмам, и среди всех лисов, помимо, кажется, Аарона и самого не-лиса-Акиры, все шли как на каторгу или исправительные работы. Акире потрясающе давался французский, отчасти потому что виделся ему языком страсти и нежности одновременно. У французов сама по себе речь романтичная, мурчащая, слишком похожая на испанский, но шарм был совсем другим. Отец отдал его на курсы совсем в раннем возрасте, когда едва ли ребенку исполнилось три года. К семи годам Акира уже спокойно разговаривал на английском, был где-то в середине обучения испанского, французского и немецкого языков. Энтони сразу уловил, что Кристофер, в отличии от другого сына, имеет совсем другой склад ума, куда более уклоненный в тактику и хитрость, в нём было некое высокомерие, которому отец не позволил возрасти в сыне выше дозволенного. Высокомерие утихло, осталось захороненным где-то там, в детстве, но бесследно не исчезло, а из пепла востало, как феникс, в новом обличии: в лице Гордости. Гордость славится своим неповиновением, отстаиванием границ, взаимному уважению, но отца это тоже не устроило, от того в семье и пошёл разлад. Чтобы научить Кристофера послушанию и дисциплине, глава семейства отдал его в спорт. Началось всё с футбола, продолжилось экси, но долгие годы тренировок и строгие тренера, которые сменяли друг друга как времена года, не смогли сломить характер Криса. Все шишки начали падать не только на него, а делиться наполовину вместе со вторым сыном, Акирой. Пусть он был умён не по годам, более послушным и тихим, намного более простым и честным, но отцу всегда чего-то не хватало. Акира, по мнению Энтони, был бесхребетным, что не совсем являлось правдой, потому что Кристофер смог большими усилиями и брата младшего научить быть гордым и хитрым. В то время как Крис показывал свой характер независимо от места, где он находился, Акира подключил свой ум: чтобы ладить с отцом и без проблем существовавать в стенах дома, необходимо только делать так, как он говорит. За порогом неизменно ждала свобода. Свобода действий. Свобода слова. Это было запретно-притягательно, и Акира хотел бы сказать, что свободен, но лет в четырнадцать ударило жестокое осознание того, что ему симпатизируют парни. И всё было бы не так плохо, если бы ему нравились ещё и девушки, но ни через год, ни через два, и даже через четыре этого так и не случилось. Свобода закончилась на этом моменте, и вариантов было немного, скорее даже два, а это кажется намного более меньшим, чем могло бы быть. Ему суждено прожить несчастную жизнь, но при этом остаться с семьёй, либо же отречься от всех, но остаться верным себе и своей любви. Вскоре пары подошли к концу, ученики спешно собирались, как попало забрасывая тетради и ручки в учебные сумки. Каждого дома кто-то ждал, кого-то семья, кого-то друзья и просто близкие, и Акира уныло плелся домой, потому что кроме учёбы, даже за пределами университета, не ждало ничего. Сегодня даже не было занятий в музыкальной школе, по четвергам преподаватели не брали дополнительных учеников. Вечер предвещал быть таким же, как и все предыдущие, но сообщение Ники заставило коротко улыбнуться. – Йоу, снупи! Я сегодня закатываю вечеринку в честь... Ещё не придумал в честь чего! Но ты всё равно приходи. Улыбка потому то и была короткой, Акиру наверняка никуда не пустят, потому что никогда, соответственно говоря, и не пускали. На сообщения отвечать нечего, поэтому парень привычно забрасывает его куда-то в сумку. Машина давно ждёт на парковке, и от этого осознания тепло на душе. Всё ещё непривычно вот так брать чужую тачку, пусть и принадлежала она его семье. Музыка приятно льется чистым звуком из колонок рендж ровера, в салоне по-прежнему стоит ненавязчивый запах ванили, оседающий воспоминаниями глубоко в душе. Дорога до дома отчего-то короче, чем утром, потому что Ники на этот раз от дороги не отвлекает и никаких происшествий не происходит. Дома ждёт тёплый обед, и мама намного счастливее обычного, поэтому заботливо встречает у двери, целуя в щеку. Акире слишком странно обнимать её в ответ и не чувствовать какой-то её привычной ко всему отчужденности. – Проходи на кухню, я приготовила обед. – говорит Агата, когда сын разувается и убирает обувь. – Мы с папой сегодня уезжаем вечером с ночёвкой к друзьям, отдыхайте с Кристофером, можете сходить куда-нибудь. Акира застывает сидящим возле тумбочки для обуви, поднимает голову, чтобы посмотреть на маму. В глазах стоит немой вопрос, который как-то иначе растолковать нельзя. – Мы с папой многое обсудили. – с большими паузами говорит женщина, словно остожничает, позволяет сыну принять информацию и уложить в голове, будто сама не верит в сказанное, – Вы уже выросли. И даже мы не в праве запрещать вам отдыхать так, как вы хотите того сами. Акира поджимает губы, всё-таки поднимается с места, когда первоначальный шок понемногу сходит. Мама больше не стоит в проходе, она всегда пропадает куда-то тенью. И обедать уже расхотелось, поэтому обед возвращается в холодильник, а ноги сами несутся в комнату на автопилоте. Удача повернулась к нему лицом, вечеринки, на которых бывал Акира, не пересчитать по пальцам, но они были другого характера, слишком официальные и скучные. То были деловые встречи отца, куда все приходили с семьями, чтобы подтвердить свой статус. На них полагалось мало, но красиво и по делу говорить, статно себя вести, выглядеть, как с обложки журнала, а иногда даже использовать макияж, чтобы скрыть дефекты во внешности. В шкафу целая куча рубашек, водолазок и пиджаков, брюк и туфлей, галстуков и бабочек, а вот простой подростковой одежды гораздо меньше. Парень выдыхает, выискивает в своём гардеробе светлые рваные джинсы, удивительным образом сочетает вместе с ними хлопковую свободную рубашку, а сверху надевает майку без рукаков с надписью посередине. Время незаметно приблизилось к вечеру, и Акира успел сходить в душ и собрался, а когда выглянул в окно, то увидел как отец вместе с матерью действительно уезжают, но на такси, а не на своей машине. Это может означать только одно: отец будет выпивать. В такое время он никогда не беспокоит звонками и сообщениями. У брата сегодня тренировка допоздна, но Акира всё равно сообщает ему о том, что сегодня уходит к друзьям. Совесть остается чиста, когда он снова прыгает в машину и выдвигается уже в сторону дома Ники, который ждёт его. Ждёт! И это действительно приятно, это подначивает набрать скорость на добрых 20-25 единиц больше обычного. Дорога проходит как в тумане, в груди ненормально клокочет сердце, хочет вырваться наружу вместе с душой. Это первая вечеринка, на которой Акира побывает. Первая нормальная тусовка с нормальными ребятами, а не с пижонами в галстуках и брючках, которые едва ли переносят бокал шампанского.