kyōnetsu

      

***

      Ночь Единения была в самом разгаре, и её атмосфера поглощала все живое вокруг, превращая лес в дремучую, кипящую смесь страстей, инстинктов и неукротимой силы. В воздухе витали феромоны, словно густая, невыносимая вуаль, заполняющая каждую клеточку тела. Итачи сжался, ощущая, как эти чуждые, резкие запахи — феромоны альф, еще больше усиливающиеся в гоне, — проникали в его сознание, отравляя его сдержанность и спокойствие. С каждым новым вдохом его тело реагировало на эту агрессию, как на раздражитель, заставляя его настороженно сжимать челюсти. Как альфе, ему было невозможно игнорировать этот поток дикости, накатывающий волнами, как звуки битвы, как вызов, на который он не хотел и не мог откликнуться. Всё это вызывало у него не просто неудобство — он ощущал, как его инстинкты напрягались, как если бы он оказался в центре штормящего океана, который вот-вот поглотит его. Но даже более неприятным, более удушающим был запах омег, — их сладковато-терпкие ароматы, смешивающиеся с запахом горячего тела и страстной потребности. Он чувствовал, как его нутро отказывается от них, как эти ароматы и природный зов заставил его чувствовать не просто отвращение, а внутреннее сопротивление. Да, Итачи был альфой, и его тело должно было откликаться на зов этих омег, но вместо этого в его душе возникало ощущение пустоты, а в теле — лишь отторжение. С каждым мгновением, когда он ощущал их запахи, его внутренний мир становился всё более и более отдалённым от всего происходящего. Он обводил взглядом множество омег, но в их лицах, в их поведении он не находил ничего, что бы пробудило в нем те чувства, которые должны были бы разгореться при встрече с его истинным. Итачи был здесь, среди них, но всё, что он ощущал — это пустота. И в этот момент его охватывала почти болезненная тоска. Пять лет — целых пять лет, — как одна Ночь Единения сменяла другую, и каждый раз его истинный не появлялся. Итачи ощущал, как это начинает вытекать в его душу, как дождь, постепенно наполняющий чашу — неощутимый, но болезненно явный. Ему уже двадцать три года, и в его жизни не было того самого, кого он должен был найти — того, чье присутствие должно было бы наполнить его мир, превратить его сердце в огонь, в котором он бы сжёг всё, что не стоило бы рядом. Но нет. Он оставался один. Одиночество ощущалось особенно в этот момент, среди стаи, среди того, что должно было бы быть его домом. Для альфы, особенно для будущего вожака, не найти своего истинного было не просто странно — это было словно публичное клеймо. Это было нарушением самого закона природы, осуждение, которое не скрыть. Это не просто разочарование — это как камень, осевший на груди и каждый раз всё сильнее сдавливающий её. Все ожидали, что Итачи найдёт свою пару, что он будет тем, кто поведет в будущем стаю. Но для него эта ночь, обряды и поиски были не более чем пустой игрой, в которой он не был игроком. Альфа тихо вздохнул, его взгляд скользнул по омегам снова, но никакой искры, никакого толчка, который должен был бы распалить его сердце, он не ощущал. В их глазах не было самого жаркого пламени, которое должно было бы возникнуть, если бы среди них был его истинный. Всё было как холодное, бесцветное море — однообразное, лишённое живой силы. Он уже чувствовал, как его нутро напрягается от скуки, от пустоты, которая заполняла его. Итачи не понимал, почему старейшины так свято почитают эту ночь, почему они готовы пожертвовать всем ради неё. Почему для них это было столь важным, столь неприкосновенным? Они, казалось, забывали о том, что не все рвались в эту ночь с теми же жгучими желаниями, с той самой страстью, что должна была бы проснуться внутри. Для Итачи Ночь Единения была только устаревшей традицией, которая не имела смысла в его мире. Да и в его сердце не было места для нее — для бессмысленных ритуалов, которые только углубляли его одиночество. Впрочем, он не так часто зацикливался на том, что его семейное положение остаётся неизменным уже долгое время. Итачи двигался сквозь это скопление медленно, отмечая про себя знакомые лица, но не придавая им ровным счётом никакого значения. Он только кивнул в сторону друзей своего младшего брата — Суйгецу и Дейдары, мельком зацепив их взглядами. Стоило сделать еще пару шагов в сторону, намереваясь окончательно покинуть это сборище, Итачи понимает, что в тот же миг что-то изменилось — среди всей этой душной мешанины феромонов он внезапно уловил нечто совершенно иное, отличное от всего, что окружало его прежде, — запах, настолько насыщенный, глубокий и опьяняющий, что всё внутри мгновенно напряглось, а тело враз забыло о спокойствии. Дыхание невольно сбилось, сердце пропустило удар, а затем ускорилось, посылая по венам странную, нехарактерную дрожь, которая исходила откуда-то из самой глубины. Итачи замер, расширенными глазами всматриваясь в собравшихся, охваченный неясным, но неумолимо нарастающим предчувствием, и когда его взгляд наконец наткнулся на источник этого безжалостно пленяющего аромата, он будто провалился в никуда. Перед ним, всего в нескольких шагах, стоял… Саске. На долю секунды всё вокруг померкло — звуки, запахи, движения, чужие феромоны — всё исчезло, перестало существовать, уступая место единственной, необратимой истине: этот запах, этот бесстыдно сладкий, тягучий аромат ванильного крема с нотками терпкого шафрана, от которого перед глазами плыли алые блики, принадлежал его младшему брату. Итачи по-доброму улыбнулся, неосознанно приветствуя его легким кивком, как если бы хотел просто пожелать удачи, но его тело уже не подчинялось разуму. Запах Саске стал гуще, тяжелее, проникая в лёгкие и заполняя их так, что отступило даже желание бороться с собственными инстинктами, отступило всё, кроме одного: его истинный был перед ним. И в этот же миг, с безжалостной точностью вгрызаясь в сознание, пришло осознание второго, не менее неотвратимого факта: у Саске началась течка. Глухо, на грани слышимости, Итачи отметил, как натянуто дернулся уголок его собственной улыбки, когда в следующую секунду его охватил гон — невыносимый, всепоглощающий, безжалостный. Инстинкты пронзили его, заставив мышцы напрячься, дыхание стать тяжелее, а разум — помутнеть от переполняющего желания обладать. Итачи должен был отвернуться, сделать вид, что ничего не произошло, что это глупая ошибка, нелепая случайность, сыгравшая с ним злую шутку в эту ночь. Но вместо этого он стоял как прикованный, наблюдая, как мир вокруг постепенно сужается до одной-единственной точки, до одного существа, чьи глаза лихорадочно блестели в лунном свете, а феромоны, такие насыщенные, глубокие, пряные, тянули его, словно путы, с каждым вдохом проникая глубже, оплетая сознание, разрывая остатки здравого смысла. Это невозможно, это должно быть ошибкой, его разум сопротивлялся, кричал, пытался ухватиться за логику, но тело уже давно не принадлежало ему — внутри поднималась волна зова, непреодолимого, требовательного, животного, впивающегося в каждую его клетку, разрывающего на части все принципы, все устои, всё то, что он привык считать правильным. Альфа украдкой скользнул взглядом по старейшинам, — они знали, что природа сильнее воли, что истинные не могут идти против предназначенного, что их тела и души принадлежат друг другу с самого рождения, и нет в мире силы, способной это изменить. Они не вмешивались, не пытались предостеречь, лишь наблюдали, как разворачивается предначертанное. Фугаку, вожак стаи, стоял в тени, напряженный, словно натянутая тетива, и в его взгляде смешались столько эмоций, что их невозможно было разобрать: удивление, злость, осознание неизбежного, что-то похожее на страх, на протест, на бессилие перед очевидным. Отец не говорил ни слова, но когда их взгляды встретились, когда напряжение достигло апогея, его губы дрогнули, а после он кивнул — не то соглашаясь, не то признавая свое поражение перед законами, которые нельзя нарушить. Итачи должен был отступить, развернуться, уйти, заставить себя забыть этот запах, этот взгляд, этот зов, который звучал в каждом ударе его сердца. Но прежде чем он успел пошевелиться, осознать, что нужно делать и как собрать волю в кулак, Саске сделал шаг вперёд. Его ладонь, горячая, подрагивающая, касалась запястья Итачи, пальцы обвились вокруг него, — цепкие, такие хрупкие, но вместе с тем настойчивые. Итачи… вздохнул. Феромоны омеги захлестнули его с головой, давая принять, что они действительно для него сладкие, манящие, и… созданные только для него. Они уже смешались с воздухом, с кровью Итачи, с его сущностью, прошлись по венам жидким огнём, разорвали последнее сопротивление. Альфа больше не мог думать. Только чувствовать. Привычный мир потерял очертания, растворился в пульсирующей темноте ночи, в хаотичном переплетении теней, в движениях тех, кто всё ещё оставался на площади. Итачи уже не слышал, не видел, не чувствовал ничего, кроме одного — пронзительного, властного аромата, пробирающегося под кожу, захватывающего сознание, сковывающего мышцы, заставляющего сердце биться в какой-то лихорадочной, чуждой ему ранее агонии. Он двигался, не помня, куда ведут ноги, не замечая ни пространства, ни времени, ни окружающих. Вопросы теряли смысл, логика распадалась на отдельные, бесполезные крупицы, намертво застрявшие в где-то в глубине сознания, но уже не способные пробиться сквозь плотную завесу жара. Как они дошли до дома? Кто первым шагнул в сторону? Были ли между ними слова, взгляды, осознание происходящего? Или всё это превратилось в неразличимый, скомканный вихрь движений, из которого Итачи вынес только одно — ему нравился этот аромат, этот зовущий, пробирающий до дрожи запах, от которого голова шла кругом и сводило мышцы, от которого он был готов даже разорвать всю эту реальность на куски, если бы кто-то попытался разлучить их. Рука Саске все ещё была опасно горячей, его пальцы все ещё сжимались на запястье, как бы удерживая его в этой безумной гонке, и Итачи шёл за ним — ведомый, затуманенный, опьянённый. Вспышка лунного света, выхватившая их силуэты, быстрый шаг, треск сучьев под ногами, резкий вдох — и вот уже дверь с глухим щелчком отворяется перед ними, приглашая, подталкивая, впуская в тёмное пространство. Итачи уже корёжит, выворачивает наизнанку огненно-алая, слепящая агония, вспыхивающая в каждой клетке тела. Его уже лихорадит, кожа горит, спина выгибается от изнуряющего жара, проступающего сквозь поры каплями пота. Губы чуть ли не разбиты, клыки вспарывают нежную мякоть, и вкус собственной крови — терпкий, металлический, дразнящий — ложится на язык, еще больше распаляя, сводя с ума. Челюсти ноют от желания впиться, сжаться, удержать. Внутри клубится первобытная, слепая, безжалостная ярость, сплавленная с желанием довести омегу перед собой до оргазма. Ему хочется содрать с себя кожу, вывернуться наизнанку, выблевать прямо под ноги это нестерпимо-навязчивое, пропитанное природным безумием естество. Но вместо этого он только сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони до крови, и втягивает носом воздух, пытаясь удержаться, не сорваться, не утонуть. Он растворяется в нарастающем напряжении, и вся концентрирующаяся в нём энергия тут же сползает вниз, приливает горячей, тянущей болью в пах, пульсирует, отдаваясь в пояснице и в самом низу живота. Жёсткая ткань джинсов неприятно давит, впивается, заставляя его судорожно втянуть воздух сквозь стиснутые зубы. Ладони вспотели, дрожащие пальцы аккуратно вцепляются за края рубашки, а взгляд блуждает по распластанному по его кровати Саске. Грудь судорожно вздымается, прерывистое дыхание превращается в тихое, почти жалобное рычание, разрывающееся на коротких выдохах. Где-то на задворках угашенного гормонами сознания его человеческая сущность вопит, рвётся, пытается напомнить, что всё это — ошибка, что он не может, не должен, что всё слишком поздно и слишком рано одновременно. Но этот голос тонет в гуле крови, смывается с голых нервов, разлетается пеплом под натиском желания. Итачи склоняется ниже, позволяя собственному дыханию растечься тёплой волной между ними, наполняя узкий просвет между их телами ощущением удушливой близости, от которой сладко ноет в груди. Он делает ещё один шаг и замирает, словно наталкиваясь на невидимую преграду, и, нахмурив брови, вглядывается в лицо лежащего под ним омеги. Чужие глаза, раскосые и тёмные, глубже ночного неба над безмолвным, усыпанным неоновыми огнями Японией, вспыхивают озорным блеском, словно предвкушают нечто, что остаётся для Итачи за завесой тумана. В них скользит что-то опасное, почти игривое, и этот взгляд режет пространство между ними, точно лезвие, вспарывающее ткань ночи. Саске смотрит из-под длинной, чернильной чёлки, так низко спадающей на лоб, но от этого он кажется только притягательнее, только сложнее, только больше. Во взгляде младшего нет страха, нет подчинения, нет смущения — только пронзительный, обжигающий, раздевающий Итачи до самых костей, явный интерес. Саске кусает себя за нижнюю губу, — почти нервно, почти поддразнивающе, — но взгляд у него спокойный и прищуренный. Он не отводит глаз, не отступает, не дёргается, даже когда горячее дыхание Итачи касается его скулы, проходит по линии челюсти, медленно опаляя кожу. Альфа смотрит на него практически не моргая, даже не дыша. Саске медленно ведёт языком по своей нижней губе, задерживаясь в уголке рта, и Итачи ловит себя на том, что повторяет этот жест мысленно, ощущая фантомный привкус и жжение. Итачи не выдерживает — срывается, впивается в губы омеги с голодной, беспощадной жадностью, чувствует, как острая соль чужой крови растекается по языку, пульсирует в такт горячему, сбившемуся дыханию. Клыки разрывают нежную кожу, оставляя рваные отметины притяжения, раздирая до боли, до резкого, обжигающего стона, что срывается с губ Саске, — короткого, жалящего, дрожащего в воздухе между ними. Итачи сжимает его, придавливает, загоняет глубже в это жаркое, липкое ощущение, в необходимость поддаться, слиться, раствориться. Его тело, пылающее от вскипающего гона, жаждет, требует, сжигает изнутри, и он заглушает этот голод, разрывая поцелуй и вновь впиваясь в него, погружаясь, ломая границы хищно, до дрожи в мышцах. Голову затягивает туманом, мутит, дурманит, а внутри бьётся одно, единственное, болезненно-яркое осознание: мой. Воздуха катастрофически не хватает, лёгкие будто залиты густым медом, каждый вдох даётся с трудом, наполняется терпким ароматом шафрана, сладостью ванильного крема, приторной и дурманящей, заставляющей инстинкты взвыть, вывернуть позвоночник натянутой струной. Омега дрожит под ним, рот раскрывается навстречу, будто сам зовёт, требуя большего. Алые, вздувшиеся губы блестят слюной, мягкие, податливые, — Итачи не может оторваться, медленно проводит языком по нижней губе, оставляя за собой влажную дорожку, захватывает её зубами, чуть оттягивает, ощущая, как чужое дыхание сбивается, становится шумным, рваным, вплетается в их общую лихорадку. Тесно. Влажно. Горячо. Джинса натерла кожу до болезненной чувствительности, каждый неосторожный толчок бедер обжигает, но отстраняться не хочется. Итачи двигается глубже, цепляется за чужой язык, пьёт его стоны, погружается в тепло, скользит внутрь, прожигает взглядом расширенные зрачки, зарывается пальцами в волосы омеги, сильнее прижимает его к себе, чувствуя, как между ними наэлектризованно трещит воздух. Гон полыхает огнём в венах, требует, раздирает изнутри. Но этого всё равно мало. Тёплая, податливая кожа под его пальцами обжигает, пока Саске выгибается навстречу старшему, будто сам подталкивает ладонь выше, ближе к рёбрам, туда, где бешено колотится сердце, отбивает отчаянный, лихорадочный ритм. Свитер под пальцами сползает вверх, обнажая худое тело, а кожа под ним дрожит, вибрирует от прикосновений. Грудная клетка вздымается, Саске шумно выдыхает, закусывает губу, но Итачи замечает, как подрагивают ресницы, как трясутся длинные пальцы, вцепившиеся в его запястье. Альфа нетерпеливо срывает застёжку на брюках, ловко, почти привычно расстёгивает молнию, и в это мгновение мир сужается до одного лишь осознания — всё, что ему нужно, всё, чего он искал, всё, без чего он не сможет, сейчас в его руках. Саске дёргается, как потревоженный зверёк, но тут же подаётся навстречу, вжимается, вцепляется в Итачи — его пальцы впиваются в плечи брата, ногти царапают кожу сквозь ткань. — Итачи, — голос младшего дрожит, ломается, превращается в сбивчивый поток горячего дыхания, липкого, отчаянного, — мне так жарко, — он не говорит — он молит, выдыхает, выскуливает, жмётся ближе, точно боится, что его бросят. Грудь вибрирует, горло стягивает судорогой, альфа внутри скребётся, скалится, требует больше. Желание, болезненно ноющее под кожей, вплетается в горячий воздух, густеет вокруг, давит. Всё, что он видит — это Саске: раскрасневшийся, вялый от жара, с полуоткрытым ртом, с блестящими от слёз глазами. Итачи не помнит, как его ладонь оказывается у чужого бедра, как пальцы скользят вверх, к паху, как оглаживают тонкую кожу под резинкой боксеров. Он чувствует дрожь, тугие судороги удовольствия, и то, как Саске коротко всхлипывает, стонет, дёргается, но не отстраняется. Холодный воздух режет, когда ткань сползает вниз, и омега вскидывается, зажимается, точно осознавая, что теперь полностью, до последнего открывается перед ним. В глазах Итачи вспыхивает дикий огонь — ему хочется рвать, метить, заполнять брата собой, оставить на этом теле тысячи следов, впиться клыками так глубоко, чтобы больше никто не смог забрать у него это сокровище. Итачи резко разворачивает его к себе спиной, как тряпичную куклу, а Саске с приглушённым стоном врезается лицом в простыню, судорожно хватает воздух одними губами, издаёт тихий, сдавленный звук — то ли протест, то ли стон, — а его тело тут же подаётся назад, завлекая, умоляя. — Тише, всё хорошо, — горячее дыхание Итачи обдаёт чувствительную кожу, он шепчет ласково, и одновременно обволакивает омегу новыми волнами густых феромонов, — тёмных, вязких, пропитанных безумной, неистовой жаждой обладать. Саске от этого течёт еще сильнее. Старший в нетерпении приоткрывает рот, оголяет клыки и вонзается ими в тонкую кожу за ухом. Сладкий, чуть металлический привкус крови взрывается на языке, пульсирует вместе с бешено скачущим ритмом сердца. Саске под ним дёргается, извивается, тянется назад, забрасывает руки за спину, хватается за его запястья. Альфа чувствует, как чужие пальцы дрожат, как отчаянно цепляются за него. Бедра Саске судорожно дёргаются, пытаются прижаться назад, — он ищет опору и спасение в этом горячем, изматывающем наваждении. Итачи чуть ли не теряет самообладание от соприкосновения своего выпирающего члена с голой задницей брата. Он почти заботливо облизывает место укуса, слизывая кровь. Старший ощущает, как под ним Саске подрагивает, как издаёт этот пронзительный, полный желания звук — то ли жалобный, то ли требовательный. Волна какого-то извращённого наслаждения от чужой покорности и податливости прокатывается от загривка по позвоночнику, и даже чуть ниже, прошибая до самых пят. Возбуждённый до предела и взвинченный, Итачи потирается пахом о подставленную задницу. Джинса скребет мягкую кожу и Саске стонет, пытаясь насадиться, но грубая ткань не позволяет. Омега, будучи растерянным и охваченным только желанием, не сразу понимает в чем проблема, он смотрит куда-то перед собой. Его дыхание начинает шумно и беспорядочно вырываться из интенсивно сжимающихся лёгких, а увлажнённый анус ритмично сокращается, пачкая своими маслянистыми выделениями простыни. Итачи замечает, как съёжившегося от его усилившегося запаха и близости Саске пробирает крупная дрожь. Он видит рябь мурашек, покрывших бледную кожу в области шеи и ключиц, и шумно сглатывает. Невыносимо. Он опускает свой сверлящий взгляд на образовывающуюся маленькую лужицу, а затем, с силой сжав челюсть при виде тонких струек, испачкавших внутренние стороны соблазнительных бёдер, окончательно теряет рассудок. Вена на шее Саске в области запаховой железы принимается бешено пульсировать, демонстрируя степень внутреннего волнения и трепета, а пульсация между ягодицами становится интенсивнее, заставляя жалобно проскулить, чтобы хоть как-то унять неприятное жжение вокруг опухшего сфинктера. — Ах, нии-сан, поторопись, — выдыхает Саске и нервно облизывает губы, непроизвольно напрягая мышцы паха. В лобке и между ног больно тянет, а в намокшем анусе нестерпимо зудит от инстинктивной потребности погрузить в себя кое-что твердое, большое и очень горячее. — Подожди, надо тебя растянуть, — выдаёт Итачи как можно спокойнее, хоть и понимает, что его очевидно выдаёт голос. Спина мгновенно покрывается холодной испариной, а Итачи, находясь чуть ли не на грани срыва, сильно напрягает бёдра, потому что реакция собственного тела не заставляет себя ждать. Его нижнее белье пропитываются естественной жидкостью, член только тяжелеет, доставляя ощутимый дискомфорт. Подначивая брата, омега елозит мокрой задницей по чужому напряженному паху, распаляя лишь сильнее, и до хруста гнётся в пояснице, когда Итачи вдруг жестко комкает его ягодицы шершавыми ладонями и бесцеремонно раздвигает их в стороны. Он забирается пальцами в складку между упругими половинками, прямо к сосредоточию омежьего естества, что требует проникновения, обильно истекая смазкой. Саске отчаянно сжимает мышцы ануса, пытаясь остановить ритмичное сокращение и вязкое желание, собирающееся густыми каплями между его ног, но оно неумолимо просачивается из плотно сомкнутого припухшего сфинктера и пачкает подставленные пальцы альфы. Чуть ли не остервенело, Итачи растирает по трепещущей дырочке вязкие выделения. Призывно подрагивающий член младшего напрашивается на ласку, а выступившая из уретры молочно-белая капля напрашивается на то, чтобы её скорее смахнули и размазали по скользкой бархатистой поверхности. Брови ломко изгибаются, а бёдра начинают конвульсивно трястись, будто в преддверии долгожданной разрядки, когда крупная шершавая ладонь принимается двигаться по его распалённой плоти, оглаживая пальцами каждую вздувшуюся вену. Итачи массирует под чувствительной уздечкой, вырывая надрывные постанывания. Саске дёргается от интенсивной стимуляции своего члена и влажного текущего ануса, который до сих пор увлечённо гладят узловатые пальцы, а брат прикусывает кожу на его шее. Прерывистое дыхание, переливающаяся в тусклом свете испарина, розовые пятна, расползающиеся по шее, плечам, тяжело вздымающейся груди, и влага, — сопровождают каждое действие альфы. — Я хочу… — отчаянная мольба срывается с губ Саске. — хочу кончить. Итачи не отвечает, он только ведёт ладонью вниз, крепко захватывая тяжёлую мошонку. Младший насаживается задом на чужие, по-прежнему ласкающие пальцы и громко стонет. Он хлопает намокшими ресницами, смаргивая мутную плёнку, застилающую глаза, и гулко сглатывает. Явно того не желая, альфа медленно выпускает из цепкого захвата чужие яйца, сдвигая кулак так, чтобы полностью сомкнуть ладонь на пульсирующем органе. Усилив нажим пальцев на липком от предэякулята омежьем члене, Итачи снова проникает на одну фалангу в засасывающую влажную тесноту. А Саске только позволяет горячим спазмам удовольствия стремительно распространиться по своему телу и сконцентрироваться в лобке. Брат с новым чавкающим толчком до костяшек вбивается в хлюпающую, текущую дырку, а другой рукой начинает рвано водить вверх-вниз по побагровевшему члену. Омега донельзя мокрый между ног. Настолько, что будь Итачи обнажён по пояс, то эта влага, льющаяся по его запястью уже покрывала бы и яйца, и низ живота, стекая по вздрагивающим ляжкам Саске. — Ещё, нии-сан! — просит младший, обессиленно уткнувшись лбом в подушку. Вбиваясь уже тремя пальцами в горячее тело и торопливо водя ладонью по чужой твёрдой плоти, альфа ощущает куда больше, чем простое удовлетворение. Он с уверенностью может сказать, что удовлетворен куда больше брата, даже не удосужившись к себе коснуться. Он чувствует ускоренное сокращение растянутых мокрых мышц вокруг своих пальцев и слышит нежное урчание, которое разомлевший и подмахивающий бёдрами Саске явно не в состоянии контролировать. Итачи расслабляется, принимаясь неспешно надрачивать брату, и чуть ли не выдаивать из раздувшейся от притока крови головки вязкое беловатое семя. Оно льётся по костяшкам его напряжённой руки и старший с трудом удерживает себя от желания слизать весь этот беспорядок, с упоением впитывая в себя всего Саске. Омега протяжно мычит, и мелко-мелко сотрясается, импульсивно сжимая бёдра и мышцы ануса. Итачи осторожно вытаскивает свои пальцы из влажных шелковистых тисков и несколько раз проходится по опухшему отверстию, отчётливо ощущая горячее напряжение взбудораженной плоти. Склизкие края сморщенного сфинктера трепещут, побуждая альфу к тому, чтобы снова размашисто их огладить, бесстыдно размазав просачивающиеся сквозь пальцы природные соки, а протяжный стон подначивают к тому, чтобы повторять это каждый день. Разыгравшиеся гормоны Саске тут же отзываются на откровенные прикосновения дразнящих пальцев, вырываясь из-под контроля. И от этого старший практически кончает себе в штаны, как перевозбужденный подросток. Он тут же припускает низ с бельем вместе, желая избавиться от неприятного ощущения в паху. — Я хочу тебя внутри. — Не пожалеешь? Мы случайно можем сцепиться, — напоминает старший, переводя сбившееся дыхание. — Можем, — поддакивает Саске, призывно вильнув бёдрами. Альфа шумно выдыхает и нервно обхватывает свой липкий, болезненно пульсирующий член ладонью, несколько раз проводя по всей возбужденной плоти. Итачи проводит мокрой головкой по каждой аппетитной половинке. Он слышит, как голос брата с хриплыми пленительными нотами, срывается на протяжный стон, когда только подставляет головку к жаждущей дырочке. Саске робко заводит руку за свою спину, застенчиво касаясь пальцами тёплой кожи, увитой вздутыми венами, но альфа отталкивает ладонь от своего члена, переплетаясь с ним пальцами. Он терпеливо зажимает кончик головки на несколько секунд и убирает руку только когда понимает, что успел оттянуть эякуляцию готовую вот-вот позорно выплеснуться от невинного прикосновения чужих пальцев. Саске хотел было что-то сказать, но уже чувствует, как между его раздвинутых ягодиц умещается чужая плоть, и понимает, что только от одного этого необычного ощущения его анус снова обильно увлажняется, смазываясь изнутри. С непривычки, омега только сильнее сжимает брата, неуклюже подаваясь назад. Он сдавленно мычит, потираясь мокрой задницей о твёрдый изнывающий член внутри себя, начиная плавно двигать тазом. Итачи прикрывает веки, стискивая челюсть почти до боли, и негнущимися от напряжения и влажными из-за выделений пальцами, рефлекторно касается чужого выпяченного зада в необъяснимом для себя порыве. Он проводит свободной ладонью по собственным всклоченным волосам, тормозя елозящего омегу усилившейся хваткой на тёплой ягодице. — Саске, — голос низкий, рокочущий и пробирающий до дрожи, — хочешь другую позу? Омега сглатывает вставший поперёк горла ком и проталкивает слова сквозь непослушные губы, повторяя едва слышно: — Нет, я… Хочу сзади. — Хорошо. Итачи закатывает глаза от удовольствия, чувствуя, как сантиметр за сантиметром его член проникает в мокрую засасывающую глубину, в сопровождении протяжных стонов брата. Омега заламывает брови, когда ощущает, как с очередным хлёстким ударом мощных бёдер об его испачканную в соках промежность из него вышибает весь дух и закладывает уши. Смазка с чавканьем разлетается в разные стороны, обильно оседая на ляжках, а Саске инстинктивно хватается за простынь, чтобы не скользить по постели так быстро. Сердце младшего стучит где-то в горле, мокрые ресницы дрожат от частых движений, а голова кружится от крепких ароматных запахов их бьющихся друг о друга потных липких тел. Ноздри Итачи раздуваются, втягивая этот смешанный тяжёлый феромон, который он неосознанно источает вместе с постанывающим Саске. Он не сводит горящего взгляда с блестящей распухшей промежности и туго обхваченного вокруг его члена напряженного сфинктера. Итачи сплёвывает вниз, осторожно выскальзывая из влажного нутра, и головкой размазывает по раскрытой розовой дырке собственную слюну. — Блять, ты извращенец, — вырывается из уст омеги, когда он, прижимаясь щекой к подушке, оборачивается назад. — Да, — подтверждает старший, и после нескольких глубоких рывков полностью накрывает брата собой, сильно придавливая сверху. Саске отчаянно мычит, принимая внутрь инстинктивные и более жёсткие толчки, во время которых он уже забывает собственное имя. Он сдавленно охает и стонет, смиренно принимая в своё тело порывистое быстрое движение чужих бёдер, и чувствует, как плотно и бесстыдно его мокрая изнывающая дырка жадно поглощает брата. Итачи вбивается резче, массируя крупной головкой тесные, но безумно податливые мышцы. Низкий горловой звук вырывается из альфы, когда младший на его члене неожиданно и чувственно сжимается. Влажные пряди липнут к разрумянившимся щекам, а поясница гнётся, заставляя Саске крепче вжаться задницей к крепким бедрам. От непрерывного скольжения внутри, от сочных звуков сталкивающихся тел и пошлых хлопков бедра сводит в предательских судорогах, и пот, ручейками стекающий к копчику, прошибает. Итачи размазывает его по и без того влажным горячим ягодицам и жёстче сминает в пальцах мягкие половинки, оттягивая их в стороны, грубовато оглаживая и насаживая поскуливающего омегу на свой член всё более яростно и быстро. — Итачи! — вскрикивает младший, когда его довольно ощутимо вбивают в кровать, и хнычет, стоит только крупной головке вновь с хлюпаньем толкнуться в раскрытую дырочку и полностью заполнить собой. Он моргает почти заторможенно, чувствуя на подбородке собственную подсохшую слюну, а на пылающих щеках солёную влагу. На мощной шее альфы вздуваются жилы, а на выразительных скулах играют желваки. Он смотрит на младшего брата с ненасытной жадностью и ускоряет движения бёдер, ритмично, напористо и развязно проталкивая свой член в нежное, чувствительное нутро и обилие горячей влаги. Саске уже измученно стонет, низ его живота начинает сводить, и он лихорадочно стискивает крупную плоть, не позволяя будто в себе двигаться. Пальцы на ногах поджимаются от наслаждения, и он зажмуривается, ощущая расползающийся по внутренностям жар. Омега даже не слышит, как утробно и раскатисто выстанывает что-то ему на ухо Итачи. Альфа в очередной раз сминает в ладонях покрасневшие ягодицы и до упора натягивает сомкнувшуюся на нём влажную дырочку на себя. Он надрывно выдыхает, потому что от омеги постепенно начинает исходить обволакивающий и сладкий запах, подсказывающий, что он всё делает правильно. Аромат омеги тяжелеет с каждой секундой, и шум его прерывистого дыхания ласкает слух Итачи наравне с мягким утробным урчанием, что вдруг вырывается из омежьего горла. Саске сильнее отклячивает зад и неосознанно подставляет под чужую большую ладонь свое тело, податливо прогибаясь в пояснице. Не предупреждая, Итачи рывком разворачивает омегу, понимая, что еще одной минуты он не выдержит. Старший снова осторожно проскальзывает в тёплое нутро, которое послушно смыкается вокруг его члена. Саске выгибается в постели, невнятно что-то бормочет, потому что края припухшего сфинктера немного саднят, а лёгкое чувство жжения сглаживает и притупляет остроту испытываемого удовольствия, которое хочется ощущать в полной мере. Итачи рвано стонет от наслаждения, жмурится, запрокидывая голову назад, и толкается. Он толкается именно туда, куда нужно, заставляя младшего брата громче стонать. Бедра Саске сами собой начинают двигаться навстречу чужим толчкам, и всё это создаёт такой дикий контраст с тем, как покорно тот до этого лежал на животе с оттопыренным кверху задом, что альфа даже на мгновение теряется. Он сбивается, опуская взгляд вниз, и с громким хлюпом выскальзывает из мокрой дырки, оставляя внутри одну лишь головку, которую со всех сторон тут же обдаёт волнами ритмично сокращающихся мышц. — Нет, не останавливайся… — омега требовательно опускает ладони брата на свои ягодицы, — я хочу твой узел внутри, Итачи. Он притягивает альфу к себе, с протяжным стоном снова вбирая в себя его член. Саске выглядит настолько решительно, что Итачи не находит сил и слов, чтобы ему возразить, да и надо ли? Младший судорожно вцепляется в широкие плечи альфы и вновь гортанно мычит, когда через несколько нетерпеливых движений узел внутри него начинает ощутимо утолщаться, медленно прибавляя в объёме. Напряженные мышцы ануса раздаются еще сильнее и Саске не выдерживает, обессиленно выстанывая от чувства крайней наполненности. Он мелко сотрясается, когда в животе собирается щекочущая горячая тяжесть, а в уголках зажмуренных глаз скапливаются слезы. Удовольствие пронзает тело настолько, что бёдра сковывает, а во рту становится сухо. Саске обессиленно дрожит, не в силах свести ослабленные ноги вместе. Он запрокидывает голову, смотря на тяжело дышащего альфу из-под взмокших ресниц, и из его возбуждённого твёрдого члена толчками выплёскивается на поджавшийся живот мутное беловатое семя. — Как же больно, — с явным недовольством шепчет Саске, будто его разум прояснился по щелчку пальцев. Он дёргает бёдрами, когда альфа грубовато оттягивает в сторону его правую ягодицу и большим пальцем давит на мошонку, массируя ровно по шву. — Значит, мне нельзя трахать тебя с узлом? — горячее дыхание брата, коснувшееся уха младшего, заставляет того задрожать и сжаться вокруг члена, который продолжает пульсировать внутри него и мелкими толчками выпускать порции тёплой спермы. Омега не отвечает, только кончики его ушей горят ярко-малиновым и его запах становится почти приторным от стыда и возбуждения. Внутри Саске слишком мокро, слишком хорошо и просто очень много. Омега укладывает собственную ладонь и настойчиво надавливает на впалый живот, через который явно и чётко прощупывается узел. — В-выпирает, — бормочет младший, чувствуя, как внутри все горит. Он болезненно морщится, всматриваясь в лицо брата. — Все хорошо, солнышко, — поддавшись вперёд, Итачи целует в макушку, позволяя себе укутать омегу феромонами. — Только не выходи, — Саске сдерживает дрожащий стон, но не сводит бессовестного взгляда с чужого, потного и раскрасневшегося лица. Его зрачки снова становятся вертикальными, когда он тяжело и соблазнительно дыша, продолжает на грани слышимости: — как только спадёт узел… не выходи из меня, ладно? И конечно Итачи не смеет ослушаться. Да и не мог бы, — младший его из себя не выпускает, вжимая пятки в поясницу, а бёдра в бока. Обессиленный Саске распластывается на липкой груди старшего и ждёт момента, когда узел начнёт спадать. А спадёт он нескоро.

***

      Утро прокрадывается в комнату мягким, рассеянным светом, окрашивая смятые простыни в приглушённые золотистые оттенки. Саске морщится, приходя в себя, тяжело моргает, пытаясь справиться с тупой болью, пронзающей всё тело. Каждая мышца ноет, словно после изнурительного боя, суставы гудят, а кожа горит, натянутая, уязвлённая, покрытая следами укусов и царапин. Он медленно двигается, пробует приподняться, но резкий протест собственного тела заставляет его с глухим стоном опуститься обратно. На губах сухо, в голове гул, но худшее даже не это. Саске моргает, медленно оглядывает постель, разом понимая, где он и, главное, с кем. Омега в ужасе дёргается, пытаясь вскочить, но предательски срывается — ноги отказываются держать, и он с глухим звуком падает обратно на постель. Его сердце бешено колотится в груди, а дыхание сбивается. Итачи, нахмурившись, поднимает голову, глаза ещё мутные от сна, но полны удивления. Он смотрит на брата пристально, чуть приподнимаясь на локтях. — Ты в порядке? — его голос низкий, чуть сиплый, тянется лениво, будто ночь ещё не отпустила его полностью. Младший не отвечает. Он ошарашенно смотрит на него, осознавая, что их запахи перемешаны, что воздух до сих пор пропитан вчерашней неистовостью, что его тело ноет от меток, которые оставил на нём не кто-то, а его собственный брат. Саске какое-то время ещё молчит, чувствуя, как спазм сдавливает горло, язык становится слишком тяжёлым, а воздух в комнате – удушающе густым. Он сглатывает, пытаясь унять сухость во рту, и хрипло выдавливает короткое: — Да… Итачи никак не реагирует на этот вымученный ответ – лишь устраивается на кровати удобнее и перекидывает одну руку за голову. Взгляд старшего был чересчур спокойным и изучающим, будто без тени сожаления или тревоги. Саске опускает голову, и где-то в глубинах памяти, размытых лихорадочным туманом, медленно всплывает воспоминание о том, как всё это началось: как его сковала течка, как Итачи, ведомый гоном, нашёл его среди сотен других, как их затянуло в этот водоворот притяжения. Щёки вспыхивают, дыхание сбивается – от стыда, от страха, от осознания. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но не находит слов. Всё, что приходит в голову, кажется либо глупым, либо бессмысленным. Заметив это, Итачи лишь пожимает плечами. — Да, Саске, всё так. — заявляет он. — Как оказалось, мы предназначены друг другу. Младший поднимает на него озадаченный взгляд, ощущая, как внутри снова поднимается паника. Предназначены? То есть, всё теперь решено? Это нельзя изменить? И природу не смущает, что они братья? Он с трудом сглатывает и, цепляясь за последнюю соломинку, спрашивает: — А отец?.. — Он знает, старейшины и вся стая тоже. Саске моргает, не в силах осознать сказанное. Он бы никогда не подумал — да что там, даже вообразить бы не мог! — что его истинным окажется собственный старший, непоколебимый, слишком идеальный, чтобы быть реальным, и слишком далёкий, чтобы оказаться предназначенным ему самой природой, брат. Омега даже сначала не верил в судьбу, не верил в предначертанность, не верил в эту чушь, которой так любят прикрываться те, кто не способен самостоятельно принимать решения. Но вот он сидит на смятой постели, на простынях, до сих пор пахнущих жарким безумием ночи, и никак не может найти в себе сил даже просто встать, потому что тело будто не принадлежит ему — всё ноет и ломит. Господи, что он творил вчера? Обрывки воспоминаний вспыхивают и исчезают, как искры, оставшиеся от сгоревшей бумаги: вот он, дрожащий, горящий, хватается за старшего, вжимается в него, стонет и шепчет умоляющие, вырванные из самого нутра слова — и вот уже он сам не помнит, что именно говорил, но достаточно вспомнить ощущение всепоглощающего, жгущего до основания желания, чтобы кровь застучала в ушах, а лицо запылало от накатившего стыда. Саске хрипло втягивает воздух и резко закрывает лицо ладонями, будто это способно хоть как-то укрыть его от реальности, от брата, от самого себя. — Почему ты так спокоен? — сипло выдаёт он, не решаясь поднять взгляд, а в груди растёт какой-то безумный, бьющийся в истерике зверёныш, раздирающий когтями его изнутри. Итачи молчит — ровно столько, чтобы Саске успел окончательно усомниться в здравости происходящего, в адекватности брата и во всей этой ситуации в целом. А после с едва заметной усмешкой произносит, медленно, намеренно растягивая слова, будто смакуя каждую букву: — Потому что ты вчера признал меня как альфу и называл меня своим. Ты даже уснул на мне, потому что не хотел, чтобы я покидал твое тело. Омега чувствует себя так, словно его ударили, и у него буквально перехватывает дыхание. Он смотрит на старшего брата, а брат — на него, спокойно, чуть прищурившись, с той снисходительной терпеливостью, которая обычно должна раздражать, но вместо этого только сильнее загоняет Саске в собственное бессильное оцепенение. — Это… это враньё, — срывается с его губ, и он даже не осознаёт, что голос дрожит. — Я бы не стал обманывать. — Итачи склоняет голову чуть набок, внимательно наблюдая за его реакцией, и медленно тянется, чтобы убрать растрёпанную прядь волос с глаз брата, — Тем более, когда ситуация на шутку ничуть не похожа. Саске испытывает почти физическое неудобство от собственного замешательства, но, как ни старайся, он не в силах отрицать очевидного: горячая волна близости всё ещё пульсирует где-то под рёбрами, электризует кожу, заполняет лёгкие ароматом чужих феромонов, оседающих в нём слишком глубоко, словно прочный, неистребимый запах родного дома. Он опускает взгляд, судорожно глотает, чувствуя, как во рту пересыхает, а в голове снова проносятся отрывочные воспоминания о прошедшей ночи — о сломленном голосе, рваных вдохах, беспомощном извивании, о собственных руках, жадно вцепившихся в сильные плечи, о голосе, полном обещаний и низкого, властного утешения. И, ведомый скорее привычкой, чем разумом, он тянется к Итачи, устраивается рядом, позволяя себе утонуть в тепле его тела, прижаться, зарыться носом в знакомый, терпкий запах. Неловкость оседает где-то на задворках сознания, тает, как снег под солнцем, оставляя после себя лишь тихую усталость и странное, щемящее чувство, которому он не в силах дать название. Итачи, кажется, только этого и ждал — не заставляя его ждать ответ, мягко притягивает брата к себе, позволяет устроиться удобнее, а затем, склонив голову, осторожно касается губами лба, оставляя лёгкий, почти незаметный поцелуй, от которого у Саске едва заметно дрожат ресницы. — Я, признаться, и представить не мог, что мой истинный окажется именно таким, — заявил Итачи. Саске не сдерживает короткого смешка, прячет лицо в его груди и глухо отвечает: — Уж поверь, никто не мог. — Пять лет, — медленно, словно пробуя эти слова на вкус, продолжает он, — По указу отца я посещал Ночь Единения, надеясь найти того, кто предназначен мне судьбой. И, как видишь… — он задумчиво проводит ладонью по пояснице младшего, едва заметно сжимая, — все было тщетно. Саске хмурится, чуть приподнимает голову, заглядывает в его лицо, пристально изучая выражение глаз, и, поколебавшись мгновение, спрашивает, хрипло, с заметным напряжением в голосе: — А на других ты заглядывался, да? Итачи смеётся — низко, медленно, так, будто этот вопрос искренне его забавляет, но в смехе нет ни капли пренебрежения, только тёплый, почти ласковый оттенок. — Ни разу, — отвечает он просто, глядя прямо в его глаза. — Даже мельком. Омега молчит, обдумывает услышанное, и вместо слов лишь глубже зарывается в тепло Итачи, впитывая его дыхание, жар, запах. — Ладно, я тебе верю, — выдыхает Саске наконец, почти беззлобно, и Итачи лишь улыбается, крепче сжимая его в объятиях. Дверь распахивается столь внезапно, что воздух в комнате будто бы сминается от резкого, чуждого движения, врывающегося в их тесный, перегретый мирок. Саске, который ещё секунду назад пребывал в каком-то отстранённом, постыдном полусне, успевает дернуться и с силой вцепиться в одеяло, натягивая его до самого подбородка. На пороге застывает Фугаку — высокий, крепкий, всё такой же непрошибаемо невозмутимый, но в глазах его, замерших на заспанной, хаотично смятой постели, на двух братьях, обнажённых и лихорадочно зарывающихся в белоснежные простыни, читается удивление. Молчание продолжается бесконечно долгие несколько секунд. Фугаку прикрывает глаза в каком-то глубоком, обречённом жесте, полном немого родительского страдания. — Хоть бы оделись с утра, — наконец раздаётся его ровный, почти усталый голос, — И не будьте настолько… очевидными перед своим отцом. Фугаку делает едва заметное движение в сторону, словно собирается развернуться и покинуть эту проклятую, опостылевшую ему комнату, но замешкался, будто в нём борется желание сохранить лицо и потребность хотя бы формально исполнить свой родительский долг. Итачи лениво, но абсолютно безмятежно тянется, пребывая в удовольствии от этого утреннего спектакля, и слегка приподнимает голову, чтобы встретиться с отцовским взглядом. — Я зашёл просто проведать вас, — наконец, произносит Фугаку, и в этих словах столько сдержанной обречённости, что омега, до этого едва дышавший под тяжестью собственного позора, чуть-чуть выглядывает из-под одеяла, прищурившись. — У нас всё хорошо, — невозмутимо отвечает Итачи, отчего-то совершенно уверенный в этом факте. Младший, ощущая, как внутри него бушует целый водоворот эмоций, от глухого стыда до раздражённого отчаяния, машинально кивает, не находя в себе сил ни на оправдания, ни на возражения. Фугаку всё так же молча наблюдает за ними, словно взвешивая все известные ему способы смириться с этим кошмаром, а затем тяжело, с какой-то бесконечной усталостью вздыхает. Вожак проводит рукой по лицу, с задумчивым видом чешет затылок и, будто бы окончательно сдаваясь перед волей судьбы, бросает: — Ну ладно... Только предохраняйтесь. И не давая им ни мгновения на осознание сказанного, развернувшись, выходит, и дверь за ним захлопывается с щелчком. В комнате воцаряется звенящая, обволакивающая обоих тишина. — Ну, теперь у нас есть официальное благословение семьи, — заявляет старший, позволяя себе растянуть губы в лёгкой, почти лукавой усмешке. Саске открывает рот, но вместо слов издаёт какой-то истерически-сдавленный звук, больше похожий на болезненный стон. Он безнадёжно опрокидывается обратно на подушку и с силой натягивает одеяло на голову, молча проклиная этот день, эту ночь и всё своё существование в этом проклятом мире. Итачи, с непоколебимой уверенностью того, кто привык брать своё без колебаний и излишних вопросов, неторопливо наклоняется над младшим, точно смакуя этот момент, вытягивая секунды в нечто гораздо большее, чем простое движение. Его ладони, сильные и тёплые, покоятся по обе стороны от Саске, вдавливая матрас под тяжестью собственного тела. С какой-то озорной, несвойственной ему усмешкой, он проскальзывает ниже, цепляя край одеяла и, прежде чем омега успевает среагировать, одним быстрым, почти насмешливым движением сдёргивают его вниз, оголяя смятую после сна фигуру, пропитанную жаром недавней близости. — Отец же согласен, — бросает Итачи с той самой глумливой интонацией, которая всегда доводила младшего до бешенства, и в его глазах, мерцающих глубоким светом, сквозит откровенная насмешка. Саске судорожно втягивает воздух, замирает на долю секунды, а после с плохо скрытым раздражением — и одновременно с этим жгучим осознанием, что Итачи прав, каким бы отвратительно самодовольным он ни был — резко отводит взгляд в сторону, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. — Моя гордость… — начинает он, но голос звучит слишком хрипло, срывается на полуслове, выдавая внутреннюю неуверенность, и он раздражённо прокашливается, прежде чем заканчивает: — Она пострадала, между прочим! И всё из-за тебя, нии-сан. Он делает короткую паузу, будто обдумывая, стоит ли вообще продолжать, но, наткнувшись на непроницаемо-спокойный, абсолютно невозмутимый взгляд Итачи, всё же решается: — Теперь все в стае будут обсуждать нас. По губам альфы вновь пробегает тень усмешки — легкой, почти насмешливой, но в то же время на удивление тёплой. — Пусть, — равнодушно бросает он, пожимая плечами, — его действительно не волнует ничего, кроме одного-единственного факта, который уже давно стал для него абсолютной истиной. — Главное, чтобы мы были друг у друга. Саске всматривается в его лицо, и внутри что-то медленно, почти болезненно, но неизбежно сжимается. Как ни крути, но с этим невозможно поспорить. Он опускает взгляд, напряжённо вглядывается в простыню, будто та хранит ответы на все его вопросы, а после медленно кивает, принимая слова брата. Итачи, заметив эту перемену, довольно улыбается, позволяя уголкам губ приподняться в лёгкой, едва уловимой улыбке. Он склоняется ниже, проводя пальцами по напряжённому плечу младшего, и оставляет на его горячей, покрасневшей от смущения щеке невесомый, почти дразнящий поцелуй, в котором больше нежности, чем в тысяче сказанных слов.