Глава 2. Наблюдения
И он понял: то, что нахлынуло на него, останется с ним навсегда и никуда больше не сбежит.
Все бутылки с вином закупорены и отправлены в погреб.
В них находится счастье.
Открывая одну из них, ты словно выпускаешь его на свободу.
Оно любезно садится с тобой за стол и рассказывает обо всех приключениях лета.
Тех, что не повторятся больше так и именно тогда.
Тех, что ты бережно будешь хранить в сердце.
У воспоминаний тоже есть бутылки, в которых они хранятся.
На них приклеены этикетки, неровные и смешные, но хорошо отражающие суть: "Полуденное ленивое солнце", "Стрекотание кузнечиков на лугу", "Бесконечно-белоснежное поле одуванчиков", "Молодые смеющиеся родители", "Бездонное небо над зеленющей травой", "Причудливые ватные облака, проплывающие по небу", "Путешествие на машине", "Утро, окутывающее теплом и дышащее легкой прохладой", "Горячий чай на веранде по вечерам".
Вот уже две недели Татьяна не приходила в школу. Мария Генриховна не обманула: театральный кружок закрыли. Тане выплатили компенсацию и отправили на все четыре стороны. Она стала вольной, как те большие птицы, которые держаться на тонких веточках. Свободна, безработна и влюблена. Последнее, пожалуй, самое главное и самое сложное одновременно. Татьяна лежала на диване, бесцельно переключая каналы, размышляя и вспоминая о Марии Генриховне. Она вела с собой диалог или с ней. Ей безумно хотелось увидеть ее снова. Она скучала. Когда по утрам Маша пила крепкий и несладкий кофе, я наблюдала за ней. Мне хотелось смотреть на нее, хотелось каждый раз незаметно прикоснуться, дотронуться до нее. Она радовалась горькому кофе. Улыбалась мне. Она прекрасна в своей строгости. Она красива, чувственна. И эта строгость нисколько не лишает ее женской красоты, женской магии. Она потрясающая. Я любовалась ей. Мне хотелось этого. Мне хотелось быть все время ближе к ней. Хотелось радовать ее. Море наполняло ее спокойствием. Придавало ей сил. Море такое же легкое, как она. Такое же красивое, волнующее, строгое, восхитительное. Хотелось смотреть на нее, рассматривать, наслаждаться ее обществом. Хотелось говорить, как она прекрасна и красива. Дарить поцелуи по утрам и все драгоценности этого мира. Она замечала мои влюбленные и заинтересованные взгляды на себе. Она прекрасна в нашей недосказанности и в моей любви к ней. Мне хотелось говорить с ней про все на свете. Про этих больших чертовых птиц, про земляничное вино, про непогоду или, может быть, неведомые миры. Говорить или молчать - все равно. Ничего не имело значения. Только она. Будь это разговоры о чем угодно: птицах, полетах, сумасшествии, малиновом варенье или рассвете. Какая разница, о чем говорить с ней? Разницы нет. Хотелось слышать ее голос, видеть ее счастливые глаза. Хотелось знать, как она мне будет отвечать. О чем думает. Как мыслит. Что чувствует. Какая она сегодня. Какая она внутри. Маша стала ближе, чем все остальные. Сидя в зале на армянской пьяной свадьбе, наблюдая, как она танцует, я отчетливо понимала, что хочу ее в этот самый момент. Хочу вести в танце, целовать ее руки, губы, кожу, быть ей всем. Она - мой апогей, который случился один раз в жизни. Очень хотелось отнять ее у всего мира, забрать с собой. Восхищаться ей. Она потрясающая, женственная, нежная, чувственная. Хотелось целовать, любить, быть с ней. Делать ее счастливой. В памяти Тани всплывала ночь, проведенная с ней. Единственная. Ночь, в которой Маша разрешила себя любить. Ночь, которая останется самой важной для них двоих. И теперь, когда Майкл понял, как это - быть настоящим. Он решил навсегда запомнить это лето. Зачерпни все, что случилось с тобой, в ладони. Наполни бутылки с земляничным вином, проверь, чтобы ни одно воспоминание не ускользнуло, и лето твое. И чтобы не случилось, навсегда останется твоим.
