Тёмные свадебные обеты

Начало июля было влажным и медовым — воздух, напоённый ароматом садов, проносился сквозь ставни и касался лица Лиры, когда она, зевнув, откинула покрывало. День только рождался, и свет, мягкий, как крыло, пробирался в спальню тонкими золотыми полосами. Где-то внизу скрипнула дверь, и через минуту в её покои вбежала служанка, весело выпалив: — Мисс Дарселла уже прибыла! Лира села, сонно потирая глаза, и её губы тронула улыбка. Дарселла всегда приезжала первой. Не потому, что ближе — а потому, что так хотела. Потому что чердак, где вот уже который год собирались только они, девочки — её, как и Лиры, малая крепость. Их лето, их память, их дом в доме. Они встретились у лестницы. Дарселла — в простом льняном платье, волосы слегка растрёпаны после дороги, в глазах — неизменное озорство, как будто она только что сбежала с утреннего ветра. Лира обняла её — не слишком крепко, но искренне, с тем теплом, что дарят только тем, кто по-настоящему часть тебя. — Ты опять не спала? — спросила Лира, поднимаясь по ступеням чердака, неся на руках корзину с подушками. — Я хотела видеть утро, — усмехнулась Дарселла. — Оно пахло липами. И свободой. Они добрались до чердака — большого, светлого, с покатым потолком, окнами, прорезающими крышу, и мягкими креслами, которые стояли здесь с детства. Место было пропитано воспоминаниями: тайными разговорами, смехом, слезами, признаниями, спорами до рассвета. Каждая подушка — как память. Каждое одеяло — как обещание. Они начали готовить комнату: расстилали покрывала, развешивали гирлянды из светящихся лампочек, которые Лира достала ещё в прошлом году. В углу зазвенел посеребрённый самовар, и Дарселла принялась настраивать старый магический проигрыватель, из которого вскоре зазвучала любимая мелодия их школьных лет. — Сколько будет девочек? — спросила Дарселла, устроившись на старом кресле и подогнув ноги под себя. — Двенадцать. Алиси, Рафа, Бекки, Ро, Патри, Гвен, Эрм, Пэнси, Джинни, Шанни, ты и я, — ответила Лира, усевшись рядом и поправляя кружевную накидку. — Только близкие. Как всегда. — И ты им всем похвастаешься количеством поклонников, да? Лира закатила глаза, но рассмеялась. — Не завидуй. Мне ведь теперь всё время приходится думать, кого из них выбрать. Дарселла подалась вперёд, подперев щеку рукой: — Ну? Признавайся. Кто фаворит? — Я недавно была в королевском дворце, у Элеоноры, — начала Лира. — Она — моя двоюродная сестра, ты же знаешь. Так вот. Мы обсуждали мою возможную помолвку с Есфирем Грацинским-Блэк. Всё официально. Приглашение уже пришло. И это, конечно, выгодно. — Ах, Грацинский, — протянула Дарселла. — Ты бы могла выйти за него — только чтобы потом писать мемуары. Лира усмехнулась: — Но есть ещё Флорент, мой кузен, конечно… Потом — Том. Ты знаешь, всё с ним сложно. И наконец — Лаффоетти Вентор. Мы недавно были в театре. Дарселла медленно подняла бровь: — Он ещё не сжёг сцену взглядом? — Почти, — усмехнулась Лира. — Он подарил мне подвеску. Дарселла посмотрела на неё, не шутливо, серьёзно. — Ты знаешь, что я думаю? Что бы ты ни выбрала — тебе всё равно будет тесно. Ты слишком большая для всех этих браков и фальшивых переговоров. Лира молчала. Свет на чердаке стал мягче, будто сам воздух слушал. — Но если выберу — сделаю по-своему, — тихо сказала она. — Конечно, — кивнула Дарселла. — Ты ведь — Шевалье. Они рассмеялись одновременно, и смех их поднялся к самым балкам под крышей. Скоро приедут остальные. Скоро будет смех, пироги, виноград в плошках, разговоры до ночи. Но пока — тишина. И их двое. В своём месте. В своём времени. И чердак, как всегда, слушал. Когда часы пробили десять утра, в камине вспыхнуло зелёное пламя. Оно завращалось с тихим гулом, выдохнуло клуб дыма — и в следующую секунду из камина, отряхнувшись от золы, появилась Джинни Уизли. Служанка, облачённая в строгий тёмный наряд, стояла рядом, словно каменная тень, немного растерянная от того, что должна сопровождать девочку, приехавшую не в экипаже, а по каминной сети, да ещё и без багажного сундука с гербом. — Прошу, мисс, — проговорила она с поклоном, — сюда, на чердак. Госпожа Лира вас ожидает. Джинни немного поёжилась. Не то чтобы она не привыкла к чужим особнякам — но, будучи Уизли, она всегда чувствовала себя слегка не в своей тарелке в домах, где даже ступеньки блестят от полировки, а слуги смотрят, как будто знают, что ты не такой. — Спасибо, — коротко сказала она, стараясь не выдать своего смущения, и поднялась по лестнице, петляющей мимо портретов прабабок Шевалье и залов с позолоченными бра. Когда дверь чердака отворилась, Джинни застала Лиру и Дарселлу, сидящих в ворохе подушек у окна. Между ними стоял чайник с ромашковым чаем, а пол был усыпан фотографиями и открытками с прошлых девичьих сборищ. Лира подняла голову, глаза её засияли: — Джинни! Ты почти первая. Лира подбежала, обняла подругу — быстро, но с теплом. Потом повернулась к Дарселле: — Дарь, это Джинни Уизли. Джинни, — Дарселла, моя вечная спутница во всех безумствах. Дарселла, грациозно привстав, склонила голову, её губы растянулись в улыбке, чуть ироничной, но вежливой: — Наслышана. Говорят, ты охотник, что гонит соперников со стадиона. Джинни приподняла бровь, расправляя плечи — не из упрямства, а просто потому, что всегда встречала подобные реплики с достоинством. — А ты, значит, та самая, что из чая может устроить дуэль? Лира рассказала ей. Обе рассмеялись. Лира облегчённо вздохнула. — Так, я чувствую, что это начало прекрасной дружбы, — заметила она, наливая чай. — Джинни, ты вовремя. Мы только что обсуждали мои «три кольца на горизонте». — Женихи? — Джинни уселась на подушку, закинув ногу на ногу. Лира решила не упоминать Тома и Дарь это поняла. — Угу, — хмыкнула Лира. — Лаффоетти, Есфирь и Флорент. Вот Лаффоетти недавно подарил мне подвеску в театре. Перед этим сказал что-то напыщенное, как всегда. Зато билеты были в ложу для избранных. — Он красив, — с ленцой проговорила Дарселла, — но, как по мне, больше любит зеркала, чем женщин. — Это ты только потому, что однажды он отказался станцевать с тобой, — поддела Лира. — Не отказался, а рассмеялся. Ещё хуже, — отмахнулась Дарселла. — А я пока не могу выбрать, — сказала Лира, и её голос стал тише. — Кажется, выбор — это тоже роскошь. На миг воцарилась тишина. Джинни разглядывала окошко, сквозь которое струился свет, окрашивая волосы Лиры. Чердак наполнялся теплом, от чая, от солнца, от их голосов. — А ты, Джинни, как? Гарри в порядке? — спросила Лира, будто вспомнив, что и у других есть жизнь. — Он… он в порядке. Мы редко видимся этим летом. Я даже не знаю, где он. Но… я привыкла. Быть с ним — это не про удобство. Дарселла взглянула на неё с интересом — без пренебрежения. Просто — с уважением к чужой прямоте. Камин в уголке чердака вспыхнул изнутри, как будто в нём разгоралась чья-то драгоценная, но сдержанная ярость, и через клубы изумрудного пламени в комнату ступила Пэнси Паркинсон — уверенная, как всегда, с этой чуть надменной осанкой, за которой пряталась израненная душа. Она ловко стряхнула пепел с полы своего чёрного платья, поправила прядь тёмных волос с прямой чёлкой и огляделась. — Лира, Джинни, Дарь, — коротко произнесла она, чуть кивнув. — Надеюсь, не опоздала? — Ты как раз вовремя, — Лира улыбнулась и подошла обнять Пэнси. Их объятие было кратким, но тёплым. — Мы только начали. Джинни Уизли, стоявшая у окна с чашкой облепихового чая, обернулась и на секунду остолбенела. Взгляд её упал на левое предплечье Пэнси — узкая тень метки проступила под тонкой тканью, как ожог на лунном свете. — У тебя… — начала она сдавленно. Пэнси вздохнула и чуть отодвинулась от Лиры. В её лице не было страха, только лёгкая усталость. — Да. — Она посмотрела прямо в глаза Джинни. Понимая, что вечеринку не хочется портить, а злая Уизли либо испортит настроение всем, либо Лире тем, что уйдет, поэтому Пэнси соврала. — Но не потому, что я хотела. Меня заставил отец. Он… он угрожал, — в голосе Пэнси не было дрожи, только твёрдость. — Я ни в чём не участвовала. Клянусь. Мне это не нужно. Я… — Джинни, — вмешалась Лира мягко, видя, как напряглась подруга. — Пожалуйста. Джинни отложила чашку. В её лице застыло то, что сложно описать: смесь благородного гнева и внутренней борьбы. — Да, я знаю. Но вы… вы не понимаете, что я чувствую, — выдохнула она. — Мои родители, Гарри, Гермиона, Рон — они каждый день рискуют собой, сражаются с этим… а тут — здесь — я среди двух Пожирателей, — намекает на Дарселлу, заметив метку и у нее. — Даже если вы ничего не сделали. Даже если вас заставили. Это всё равно метка. Тишина упала на чердак, как пуховое одеяло — тяжёлое, обволакивающее. Даже свечи будто горели тише. Дарселла первой подошла ближе. Её зелёные глаза мягко смотрели на Джинни. — У нас не было выбора, — тихо сказала она. — И, может, именно поэтому Лира зовёт нас каждое лето. Чтобы хоть где-то мы были не символами, не войнами, а просто — девочками, просто подругами. Джинни медленно перевела взгляд на Лиру, потом на Пэнси, и чуть заметно кивнула. — Я не обещаю, что забуду, — прошептала она. — Но попробую не думать об этом. Просто… давайте говорить не о метках. Хоть здесь. Позже, когда солнце уже касалось медными пальцами балок на чердаке, Лира, Дарселла, Пэнси и Джинни вышли на улицу встречать остальных. Прямо с дороги к особняку одна за другой подкатывали кареты — каждая сверкающая, с гербами, с золотыми ступеньками, точно из сказки. Первой из кареты выскочила Гвеннет Корнблат. В её руках — огромный холст, такой, будто она собиралась расписать не только вечер, но и всё лето. За плечами — деревянный ящик с красками. — Я решила, — сказала она, улыбаясь сдержанно, но светло. — Мы создадим с вами картину. Одну. Общую. Не просто воспоминание, а отпечаток этой встречи. Каждый напишет кусочек — и это будет наша история. Только наша. — Гвен, это гениально, — откликнулась Лира. — И трогательно. Из следующей кареты вышли Раффаэла и Алиссия Лэнгфорт — сестры, как лето и весна, тёплая и доверчивая Раффаэла с глазами цвета мяты, и утончённая, слегка отстранённая Алиссия, в бирюзовом платье. — Лира! — воскликнула Раффаэла и тут же бросилась обнимать её. — Как же я скучала! И этот чердак… боги, у меня до сих пор там осталась старая тетрадь с рассказами! Рошель Дельмас, появившаяся следом, уже с первых шагов вытирала слёзы, настолько тронута была встречей. Она обняла Лиру крепко, не скрывая ничего — слёз, волнения, любви. — Ро, ты снова плачешь? — усмехнулась Дарь, подходя сзади. — Придётся выдавать тебе платок в подарок. Вышитый. — Молчи, Дарселла, — всхлипнула Рошель. — Это же так прекрасно всё! Лето. Мы. Живы. И все рассмеялись — по-настоящему, чисто, легко. Последними прибыли Эрминия Ди Дио и Патрисия Барли. Эрминия, как всегда, была спокойна, почти ледяна в своей идеальности, в строгом чёрном платье без единой складки. Патрисия — занята обсуждением рецептуры какого-то зелья с Дарселлой уже на полпути от кареты. — Мы все здесь, — сказала Лира, глядя на девочек, стоящих перед её домом. Каждая — как часть сердца, как драгоценная бусина на нити, собранной с болью, любовью и нежностью. — Теперь можно начинать. Шанталь прибыла в своей манере — без излишнего шума, но со взглядом, от которого, казалось, даже дверные петли становились прямее. За ней, с лёгкой походкой, грациозной, будто вышагивала по модному подиуму, поднялась Ребекка Эйвери. В её длинных косах поблёскивали тонкие серебристые ленты, а на груди — над вырезом открытого топа — сияла татуировка-бабочка, переливаясь в полумраке чердака. — Бекки! — Лира улыбнулась, поднимаясь с подушек. — Ты просто потрясающе выглядишь. — А ты — как всегда, душа вечеринки, — ответила Ребекка, притягивая Лиру в короткое, но крепкое объятие. — Я едва успела сбежать от одной надвигающейся свадьбы в доме. Мама решила, что мне пора. Опять. Все засмеялись. Джинни, уже устроившаяся на мягком кресле с ногами, мгновенно перехватила инициативу: — Слушай, ну если тебе нужна фиктивная женитьба — я могу подкинуть пару кандидатов. Мои братья — шесть на выбор, бери любого, все в наличии. А, нет, самого старшего только нельзя. — Я бы, пожалуй, выбрала Гарри, но боюсь, ты не одобришь, — с хитрой улыбкой ответила Пэнси, и они с Джинни переглянулись. Казалось, ни напряжения, ни утренних разговоров о метках не было вовсе. Теперь это были просто девушки — разные, яркие, живые. Вся компания уже устроилась на чердаке: кто-то на подушках, кто-то у раскрытого окна, откуда виднелся кусочек звездного неба, девичий смех то и дело вспыхивал в тишине. Аромат печенья с лимонной цедрой наполнял воздух. — Лира, — заговорила Гвеннет, подтянув к себе подушку, — ты знаешь, как нам тебя не хватает? В Шармбаттоне без тебя пусто. Все постоянно спрашивают: «А Лира что бы сказала?» Или: «Лира бы не допустила такой бред». — Особенно в библиотеке, — добавила Раффаэла, тихо, но с нежностью. — Я до сих пор сижу за твоим местом. — И в зельях! — воскликнула Патрисия. — С тех пор, как ты ушла, даже профессор Анжели стал менее раздражающим. Видимо, ты уносишь с собой весь хаос и драму. — А ещё… — тут Рошель вдруг всплеснула руками, — ты помнишь, как Ассандр Марани делал вид, что не слышит, как ты читаешь ему лекции по политике в Великом зале? — Он делал вид, что не слышит всё, кроме своего отражения, — фыркнула Эрминия. — Уверена, он разговаривает с зеркалом чаще, чем с людьми. — Глупец, — выразительно подытожила Алиссия. — И ты шикарно ему отомстила, — добавила Эрминия, оглядывая Лиру с удовлетворением. — Уехала. Красиво. С достоинством. Как героиня романа. И эти твои приколы, как, например, разрисовать его одежду проявляющейся краской. Смех вспыхнул с новой силой. Джинни хлопнула в ладоши: — Я хочу знать эту историю подробнее. Кто такой Ассандр, и почему он звучит, как из постеров с рекламой духов? — Как из рекламы, но для мужчин, которые слишком влюблены в самих себя, — прокомментировала Ребекка, перебирая косы. — Поверь, ты ничего не потеряла. — Это был её жених, — пояснила Дарселла с притворной серьёзностью. — В прошлом. — Я ушла от него и забрала с собой лучшую часть своей жизни, — сказала Лира, откидываясь назад на подушки, — себя. — Ну всё, — вздохнула Пэнси. — Мне нужен принц. Или хотя бы революция. — А лучше — и то, и другое, — добавила Гвеннет, доставая из своего ящика кисти и ставя холст у стены. — А пока… давайте начнём. Я принесла всё для картины. Каждая из нас нарисует свой фрагмент. Как символ этой встречи. — Мы что, должны рисовать лица? — нахмурилась Эрминия. — Нет, чувства, — ответила Гвеннет просто. — Тогда я рисую перо, — сказала Раффаэла. — Как лёгкость. Это всё, что я сейчас чувствую. Легкость. — А я — звёзды, — добавила Джинни, — потому что они над нами всегда, даже если мы далеко. Лира смотрела на них — на своих подруг, таких разных, пылающих, уязвимых, сильных, надменных, откровенных, ранимых, шумных и тихих, блестящих, как кометы, и вечных, как воспоминания. Этим вечером чердак наполнился звоном голосов, шелестом кистей по холсту, лёгкими прикосновениями, объятиями, шутками, шёпотом, воспоминаниями. И светом. Тёплым, настоящим, тем, что исцеляет. Картина, которую девушки писали почти весь оставшийся день, теперь была завершена. Гвен сделала последние мазки, отступила назад, и все разом притихли. На холсте — сплетение символов: перо, звезда, роза, тень, пламя, глаз, завиток ветра, замок, бабочка, луна, рыба, змея. Каждый фрагмент — отражение одной из них, крохотный мир внутри большой истории. Краски подсохли, и картина будто задышала собственной жизнью. — Повесим её сюда, — сказала Лира, указывая на светлую стену рядом с большим круглым окном. — Пусть смотрит на нас. С лёгким возгласом одобрения Пэнси подхватила её мысль, и вскоре картина уже висела на стене, ловя блики заходящего солнца. — Подвиньтесь, — раздался голос Дарселлы, и в следующую секунду в её руках появился фотоаппарат. — Так, стойте как стоите! Это будет шедевр. Она щёлкнула раз, потом другой. Девушки обнимались, показывали знаки пальцами, кто-то смеялся, Джинни на секунду прикрыла лицо ладонью, но всё равно хохотала. И вдруг дверь чердака приоткрылась. — Я знал! — прошептал Кайран и тут же замер, увидев, как десяток пар глаз повернулся к нему. — Кайран! — вскрикнула Лира. — Подглядываешь? — Нет… я… — Он покраснел, собираясь отступить, но тут кто-то, кажется, Рошель, быстро подскочила и чмокнула его в щёку. Кайран застыл, как статуя, а потом буро-красный цвет залил его лицо. Все прыснули от смеха, даже Эрминия позволила себе лёгкую усмешку. — Отступаю с честью! — пробормотал он и скрылся за дверью, хлопнув ею. Смех стих, когда девушки снова собрались в круг, кто-то растянулся на подушках, кто-то подпер щеку, слушая болтовню. И вдруг раздался голос: — Лира… А почему здесь нет Эридии? Вопрос прозвучал просто, без подвоха, но в комнате повисла тишина. Лира медленно отвела взгляд от окна и сказала спокойно: — Потому что Эридия убила мою кошку. Аврору. Мы больше не общаемся. Некоторые ахнули. Алиссия прикрыла рот ладонью. Раффаэла уронила взгляд. Даже Ребекка, которая привыкла не показывать эмоций, потрясённо выдохнула. Только Дарселла осталась невозмутимой — она знала. — Мы все её любили, — сказала Гвеннет, и в её глазах мелькнула искра сочувствия. — Рорри… она всегда приходила, когда я плакала в саду. Тихонько ложилась рядом. Как будто чувствовала. — Я тоже её помню, — добавила Рошель, трогая кончиком пальца край подушки. — Она грелась на солнышке возле кухни, и я один раз покормила её вареньем. Лира тогда сказала, что она потом всю ночь не могла уснуть от сахара, и я жутко извинялась. Смех и слёзы в глазах. Лира слегка улыбнулась. Было больно — всё ещё больно, но эти воспоминания грели. — Мы можем сходить на кладбище? — тихо спросила Раффаэла. — Просто… положить цветы. Лира кивнула. В груди кольнуло тепло. — Конечно. Завтра утром. Вместе. И в этой простой фразе — было обещание. Быть рядом. Помнить. И держать друг друга за руки, даже тогда, когда боль сильнее слов. Вечер медленно соскальзывал с оконных рам, наполняя чердак мягким янтарным светом. Пространство дышало уютом — подушки были рассыпаны, пледы лежали там, где только что кто-то сидел, а в воздухе висел аромат яблочного, лимонного печенья и чая с жасмином, который принесла Перфенопа, заглянув на минуту, чтобы сказать, чтобы они повеселились. Но девушки не спешили покидать своё убежище — здесь, под скошенной крышей, среди старых кресел, книг и воспоминаний, царила своя, особая, девичья магия. — Я… хотела кое-что сказать, — вдруг произнесла Гвеннет. Голос её был спокойным, но в нём чувствовалась натянутая струна, что может дрогнуть от малейшего прикосновения. — Папа… он начал пить. После смерти сестры. Всё чаще. И иногда я… — она замолчала, уставившись в одну точку. — Я думаю, может, уехать учиться подальше. Хоть куда-нибудь. Наступила тишина, но не та, тревожная, от которой хочется спрятаться. Тишина слушающая. Дарселла первой протянула руку и взяла её за ладонь. — Ты не обязана быть сильной всё время, — тихо сказала она. — Мы с тобой, — добавила Лира, — хоть в Шармбаттоне, хоть в Уганде. Если решишь уехать — мы приедем на все каникулы. — И напишем тысячу писем, — вставила Эрминия. — А если будет нужно — вызовем маленькую бурю над его домом. Или крупную. Смотря по настроению. Смех. Тёплый, как плед. Рошель положила голову на плечо Раффаэле, та погладила её по волосам — просто так, без слов. А Ребекка с усмешкой закинула ногу на подлокотник кресла и сказала: — А я говорила, что пора открыть ковен. У нас ведь почти готов состав. — Только ты хочешь быть Верховной ведьмой, — хмыкнула Патрисия. — И всё испортишь своим диктатом. — Как ты узнала о моих планах? — театрально изумилась Ребекка. — Ты написала их на обложке блокнота. Розовыми чернилами. С сердечками, — с улыбкой напомнила Эрминия. Хохот покатился по комнате, мягкий и живой. И в этом шуме вдруг зазвучали первые аккорды. Дарселла села за старенькое фортепиано, что стояло в углу, рядом с книгами и чучелом филина, когда-то сделанным для школьной выставки. Её пальцы легко и уверенно пробежали по клавишам, словно вспоминая давно знакомую мелодию. Это была старая песня, без слов, наполовину из сна, наполовину из сказки. Музыка текла, как ручей, — нежная, упрямая, пронизанная лёгкой грустью и надеждой. Некоторые девушки замолчали, просто слушая. Кто-то легонько пританцовывал пальцами по колену. Шанталь, не отрывая взгляда от фортепиано, произнесла: — Я обожаю, когда она играет. У неё это получается… так, будто все внутри успокаивается. — Потому что Дарь вкладывает в музыку то, что не может сказать словами, — сказала Лира. — И это всегда получается честно. — Да, — кивнула Гвеннет. — И в этой честности есть утешение. Дарселла лишь улыбнулась, продолжая играть. — А теперь — ваши лица в объектив, — велела Пэнси, подхватив фотоаппарат Дарселлы. — И никакой сентиментальности. Хотя бы не в кадре. — У тебя получится нас сфотографировать, если мы встанем на шкаф? — поинтересовалась Джинни, уже забираясь наверх. — Ты точно гриффиндорка, — фыркнула Дарселла, — тебя остановит разве что метеорит. Или совесть. Хотя… нет. — Всё равно не остановит, — рассмеялась Лира. — Джинни — это как летучий огонь. Удивительно, что в Хогвартсе стены ещё стоят. Снова щелчок объектива, чьи-то руки слились в объятии, кто-то рассмеялся, кто-то закрыл лицо подушкой — жизнь, настоящая, кипела между этими четырьмя стенами. Девушки были разными: кто-то — стальной и решительный, как Эрминия, кто-то — мягкий и солнечный, как Раффаэла, кто-то — огненный, как Джинни, и кто-то — упрямо-нежный, как Пэнси. Но в эти часы, на чердаке, они были едины. — Вот бы никогда не уходить отсюда, — шепнула Рошель. — Прямо отсюда жить и жить. — А туалет? — подсказала Патрисия. — И душ? — добавила Алиссия. — И ужин? — хором дополнили остальные. И снова смех, такой настоящий, что от него в груди становилось легче. В тот вечер, среди подушек, света свечей и пыльных окон, они стали чуть ближе друг к другу. Лира чувствовала, как крепнет что-то важное — невидимая нить между ними всеми. И даже если завтра снова придётся столкнуться с тьмой, сегодня был свет. Живой, ласковый, как руки друга. — Знаете… — тихо сказала Раффаэла, прижимая к груди подушку. Её голос прозвучал робко, но в тишине чердака все услышали. — Здесь не хватает Лоры. Все замерли. Казалось, даже пыль, мягко осевшая на старинные балки, затаила дыхание. Имя Лоры, такое простое и короткое, пронзило воздух, будто тонкая игла. Несколько секунд никто не отвечал. Потом Лира кивнула, не глядя ни на кого, только в пол: — Я тоже об этом думала. — Она бы сделала браслеты для всех, — добавила Патрисия, — из цветных ниток. И заставила бы нас носить их всё лето. — Или устроила бы конкурс на лучшую пижаму, — сказала Гвеннет и улыбнулась. — Только при условии, что она — судья. Некоторые девушки вытерли глаза, но никто не сказал «хватит» или «не надо». Все понимали: эта тишина — тоже часть дружбы. Память — тоже часть вечера. Ночь опустилась над домом Шевалье, как тёплое, тяжёлое покрывало. Девушки укладывались на диванах, в обнимку, по двое, по трое, как в детском лагере. Кто-то раскинулся на полу, на мягких подушках, кто-то прижался спиной к спинке кресла. Полумрак, лишь немного подсвеченный лунным светом и угасающими свечами, играл на лицах, делая их удивительно хрупкими и юными. Лира не могла заснуть. Сначала она просто лежала, прислушиваясь к ровному дыханию подруг. Потом — начала считать шаги. Где-то внизу, под чердаком, в коридоре — точно кто-то ходил. Медленно. Размеренно. Шаг… ещё шаг… потом тишина. Она встала. Открыла дверь. Спустилась по лестнице. Никого. Когда она поднялась обратно, ноги подкашивались. Она старалась убедить себя, что это — сквозняки. Старый дом. Щёлкнувшая балка. Скрип. Но сердце колотилось, и в голове звучало одно слово — безумие. Она вернулась на своё место, укрылась до подбородка, но заснуть не могла. Открыла глаза — и увидела, что Пэнси смотрит в потолок. — Ты тоже не спишь? — прошептала Лира. Пэнси повернулась к ней, глаза поблёскивали в полумраке. — Я редко сплю, когда не дома. А тут… странное чувство, как будто дом что-то знает. — Пойдём на крышу? — предложила Лира. — Тут есть лаз, за шкафом. Я пролезала туда в детстве. — Только не сверни шею, — усмехнулась Пэнси, но уже поднималась. Они бесшумно пробрались к люку, Лира ловко отодвинула деревянную створку, и вскоре они уже сидели на черепице высокого особняка, босиком, в ночных рубашках, укутавшись пледами, которые захватили с собой. Перед ними раскинулось звёздное небо, и в нём отражалась бесконечность — тёплая, молчаливая, почти живая. — Впервые я оказалась на крыше, когда мне было девять, — тихо сказала Лира. — С Валерием. Мы принесли сюда шоколад и устроили пикник. А потом мама искала нас по всему дому. — Ты здесь выглядишь свободной, — отозвалась Пэнси. — Как будто только в таких местах и можешь быть собой. — Возможно, так и есть. Они замолчали. Где-то внизу ветер играл листвой. Далеко, у самого берега, шумело море. Звёзды были так близко, что казалось — стоит потянуть руку, и ты коснёшься их. — Ты думаешь, Эр… — начала Пэнси, но замолчала. — Не говори её имя, — отрезала Лира. Голос дрогнул. — Прости, — прошептала Пэнси и посмотрела в небо. — Просто мне обидно. Когда кто-то разрушает не только чужую жизнь, но и веру в добро. Лира молчала. Потом прошептала: — Я больше не верю в добро. Только в тех, кто рядом. — Тогда верь в нас, — сказала Пэнси. — Мы с тобой. Они сидели так долго, пока небо не стало сереть. Пока звёзды не потускнели, уступая место солнцу. И впервые за многие недели Лира почувствовала: её сердце уже не разбито. Оно просто зашито тонкими нитками — из дружбы, доверия и ночного ветра, что знает, как важно иногда просто посидеть на крыше и молчать рядом.

***

Утро выдалось медленным, но полным жизни. Девушки почти одновременно встали, с приглушённым смехом, понеслись по коридору вниз, к ванных комнатам. Этаж, прежде пустующий, теперь ожил: заглушённый звон воды, щёлканье замков, весёлое ворчание, кто первый успеет занять зеркало. Третий этаж особняка Шевалье всегда был каким-то забытым, почти музейным, но не сегодня. Сегодня в его ванных комнатах — широких, облицованных белым мрамором и старинной плиткой с орнаментом — царила уютная суматоха. Быстро управившись, девушки натянули лёгкие летние платья и босиком сбежали по винтовой лестнице вниз. Кухня встретила их солнечным светом, что щедро лился сквозь огромные окна. Потолки здесь были высокими, стены — светлыми, тёплыми, будто выцветшими от ласки морского ветра. Потемневший с годами деревянный пол приятно скрипел под ногами. В высоких стеклянных вазах, расставленных на подоконниках и буфетах, стояли свежие цветы — нарциссы, лаванда, какие-то полевые, и аромат их смешивался с солоноватым воздухом. За окнами синело море, его спокойная гладь блестела под утренним солнцем, и кухня, казалось, сама дышала — лёгкими, солёными вздохами с побережья. Пэнси и Джинни остановились на мгновение у открытого окна, поражённые видом. Волны мягко катились к берегу, чайки летали над кронами сосен, а внизу, под обрывом, белели скалы. — Здесь будто всё время утро, — прошептала Пэнси. Они были тут впервые, в то время как другие — уже привыкли. — Или каникулы, которые не заканчиваются, — ответила Джинни, прикоснувшись пальцами к прохладному стеклу. Занавески колыхались от ветерка, а на кухонном столе уже лежали мука, томатная паста, красные, как закат, помидоры и пучки базилика. Девушки засучили рукава, закололи волосы и принялись за дело. В воздухе кружилась мука и смех. Джинни ловко орудовала ножом — она готовила лучше всех, её движения были быстры и точны, как у человека, выросшего в многодетной семье, так еще и единственной девочкой. Она резала помидоры тонкими кружочками, легко, почти на весу, и складывала их в миски, а потом учила Пэнси, как правильно раскатывать тесто. Дарселла, вздохнув, присела на табурет и отодвинула от себя доску — нож в её руках всегда превращал еду в бедствие, и она это прекрасно знала. Вместо этого она размешивала томатный соус, мазалась мукой, болтала с другими и посмеивалась над собственным кулинарным бессилием. — Ты хоть раз пыталась не порезаться? — весело поддела её Джинни, а Дарселла гордо подняла нос: — Я берегу свои руки для чего-то более важного. Кухня постепенно заполнилась запахом свежего теста, сладкой томатной пасты, лёгкой кислинкой свежих трав. Девушки приготовили уйму пицц: с сыром, с ветчиной, с овощами, с маслинами. Сами раскатывали тесто, возились с начинками, спорили о том, сколько нужно орегано. Смех звучал почти непрерывно. От муки стали белыми даже их волосы. А когда всё было готово и печи наполнены ароматами, они вымыли руки и вышли во двор. Сад был тихим, зелёным и тенистым. Под раскидистым дубом слуги уже накрыли стол — лёгкая скатерть, фарфор, стаканы с лимонной водой, ваза с розами. Девушки сели, подтянули кресла поближе, и наступил момент ленивого счастья. Они ели, пили, болтали ни о чём, закидывая ноги на перила, подставляя лица солнцу и морскому ветру. — Вот ради чего стоит просыпаться, — протянула Пэнси, откидываясь в кресле и прищуриваясь на кроны деревьев. — А я думала — ради пиццы, — хмыкнула Рошель, вытирая руки салфеткой. — Ради компании, — мечтательно добавила Лира и подняла бокал с лимонадом. И правда — момент был красивый, как старая открытка: море, дуб, утро, аромат пиццы и лёгкий смех под листьями. После трапезы, наполненной солнцем, тенью дуба и ароматом пиццы, девушки — все двенадцать — отправились к бассейну. Весёлый гомон и шорох платьев в траве сопровождали их путь через сад. День выдался тёплым, с ленивыми облаками на бледно-голубом небе и почти летним зноем, хотя ветер с моря всё ещё приятно прохлаждал. Бассейн был словно зеркало неба, блестящий, окружённый зеленью, и отражал девичьи силуэты и листву, что слегка дрожала от ветра. Кто-то скидывал платье прямо на ходу, кто-то хохотал, обрызгав подругу, кто-то плыл вдоль бортика с ленивым блаженством, прикрыв глаза. Смех звучал громко и звонко, перекатываясь по воздуху, как мячики из пены. Брызги летели в стороны, волосы темнели от воды, и всё вокруг — трава, плитка, даже лепестки на кустах — казалось, чуть намокло от веселья. Это был день без забот, день, который не хочется забывать. На мгновение у бассейна появился Кайран — высокий для своего возраста, хмурый, с руками в карманах. Он молча наблюдал за этой суматохой, в которой было слишком много беспорядка, солнца и девичьего веселья. Рошель, заметив его, поднялась по ступенькам из воды и подошла, сияя. Она уже вытянула руку, чтобы тронуть его щёку и, быть может, поцеловать, но Кайран молча отступил назад — и уже через пару секунд исчез за дверью дома, как будто и не было его вовсе. — Молния — и та медленнее, — проворчала Рошель, возвращаясь в воду под смех остальных. Вскоре девушки вылезли, стряхивая воду, с мокрыми волосами, и разлеглись на траве — прямо так, без шезлонгов и пледов. Трава была тёплой, упругой, с мелкими жёлтыми цветками. Ветер гладил их плечи, солнце обнимало лицо, и всё тело, разнежившееся после воды, тянулось к небу. В какой-то момент, когда разговоры стихли, и слышно было только пение птиц и шелест деревьев, Джинни повернулась к Лире и негромко сказала: — Я знаю, я пригласила тебя… Но мы не будем праздновать день рождения Гарри в этом году. Всё как-то… — она замялась, — непросто. Лира кивнула, не требуя объяснений. В голосе Джинни была та самая честность, которую не прячут в пышных словах. — Но ты обязательно приходи на свадьбу моего брата. Билл и Флёр — они женятся первого августа. Это будет красиво. — Джинни улыбнулась, немного лукаво. — Там даже будет настоящая музыка, сниарская. — Я приду, — тихо ответила Лира, — спасибо, что позвала. В этот момент из дома, будто по сигналу, вышла мама Лиры в сопровождении двух слуг. Они несли большие подносы с нарезанными фруктами: яркий арбуз, янтарная дыня, холодный виноград, клубника в капельках влаги, апельсины, манго, инжир, ананас. Всё было охвачено прохладой, как будто кусочки лета и солнца подали прямо к их ногам. А в больших стеклянных кувшинах плескался сладкий холодный чай с лимоном и мятой, украшенный цветами жасмина. — Божественно, — прошептала Патрисия, вонзая вилку в сочную дольку дыни. Разговоры тут же оживились. Шанталь спорила с Эрминией, что дыня всё же лучше арбуза, потому что в ней больше изящества, а Рошель с усталым вздохом заявила, что настоящие леди вообще не едят дыню на людях — хотя сама только что проглотила два куска. Где-то послышались обрывки диалогов о новых нарядах, кто-то начал рассказывать о скандале на последнем балу в доме у семьи Ванценти, и только Гвеннет молча облизывала пальцы, внимая каждой реплике с невозмутимой грацией. — А Лира была в театре на свидании, — вдруг заметила Дарселла с прищуром, растягивая слова как карамель на солнце. — С Лафоетти. Вся поляна будто приутихла, как по команде. Несколько голов одновременно повернулись в сторону Лиры, и даже Джинни, откинувшись на локти, приподняла брови, словно переспросить хотела — с кем? Лафоетти Вентор. Таинственный, мрачный, почти как призрак старинного портрета, с манерами древнего аристократа и родословной, теряющейся в веках. Его имя в школе шептали с благоговейным трепетом, а девочки — от старшекурсниц до самых младших — то и дело оставляли у него в сумке засушенные цветы и записки с ароматами духов. Впрочем, он никогда не отвечал. — В каком театре вы были? — первой нарушила молчание Шанталь, её голос звенел от любопытства. — В Стаутанском, Королевском, — просто сказала Лира, опуская взгляд в чашу с клубникой. И на миг наступила та самая тишина, что бывает в больших залах перед началом симфонии. — В ложе Дельфин, — добавила она почти небрежно, словно речь шла не о ложе для самых избранных, куда попадают только представители древнейших домов, и то не без особого приглашения. Вздох прошёлся по кругу, как тёплый ветер — медленный, восхищённый. Даже Пэнси, обычно такая сдержанная, чуть приоткрыла рот. Она была далеко от Стаутана, живя в Иефлари, но о ложе Дельфин была наслышана. — Простите, а это… что-то особенное? — переспросила Джинни, искренне сбитая с толку. — Это как… — начала Ребекка, но оборвала себя, мотнув головой. — Представь, будто ты пьёшь чай на облаках с самим Мерлином. И при этом у тебя в руках ложка из чистого золота. — Или будто находишься в легенде, — добавила Раффаэла. — Или в сказке, — мечтательно прошептала Алиссия. — С настоящим принцем. — Понравился спектакль? — наконец, спросила Гвеннет, облокотившись на подушку из сложенных полотенец. Лира кивнула, вытирая влажные пальцы салфеткой. — Да. Очень. Он говорил… когда надо. А я… — она замялась и рассмеялась. — Я всё смотрела не туда. На сцене было хорошо, но… он странно смотрит. Как будто знает, чем закончится история. Ещё до начала. — Ну, и как тебе Вентор? — спросила Раффаэла, потягивая чай сквозь соломинку. Все уши — снова к Лире. — Я… не знаю. — Лира пожала плечами, уставившись на прядь травы, извивающуюся в её пальцах. — Он вроде бы нормальный. Вежливый, галантный, внимательный. А вроде… будто не от мира сего. Что-то в нём не так. Но непонятно — плохое это или… просто чужое. — О, вот это влюблённая дилемма! — весело воскликнула Дарселла, хлопнув в ладоши. — «Вроде галантный, но вроде неправильный» — обожаю! — засмеялась Пэнси, отбросив волосы назад. — Осторожно, так думают перед тем, как потерять голову, — хихикнула Рошель. Лира вспыхнула, но улыбнулась — по-настоящему. — Он пригласил меня на второе свидание. В особняк. У него будет бал. Восклицание пронеслось среди девушек, как вспышка фейерверка. — Его бал?! — чуть не подпрыгнула Ребекка. — Да ты что! Это же… Это же буквально только для избранных! — Для самых-самых богатых, — с придыханием добавила Гвеннет. — Моя сестра говорила, что там даже слуги — в мантиях от самой Адорен! — И ты пойдёшь? — с трепетом спросила Эрминия. Лира кивнула, сдержанно. — Обещала. И расскажу потом, как там было. Только… мне кажется, мне не понравится. — Почему? — удивилась Джинни. Лира посмотрела на море, застывшее в просветах листвы, и чуть улыбнулась. — Потому что это не совсем мой мир. Все на мгновение умолкли. А потом Патрисия глубокомысленно заявила: — Вот бы мы все туда попали. Мы бы перевернули этот бал с ног на голову. — Мы бы его озолотили, — хмыкнула Рошель. — Или развенчали, — добавила Дарселла, подмигнув Лире. И снова раздался смех, как солнце, разбрызганное в чашках с чаем, лёгкий, тёплый, радостный.

***

Ночь выдалась долгой, с тихими шёпотами под одеялами, хихиканьем в темноте и шелестом занавесок, которые колыхались от вечернего ветерка. Кто-то рассказывал сказки на ходу, кто-то плёл косички и сдувал с ладоней воображаемые заклинания. Спать они легли почти под утро, обессиленные смехом и тайнами, пересказанными с глазу на глаз. Но солнце встало рано — и с ним проснулись девичьи голоса. Уже через час они шли цепочкой к морю, босыми ногами ступая по горячему, чуть обжигающему песку. Лира шла впереди, её длинная белая рубашка развевалась, как парус, а следы в песке быстро исчезали под набегающим ветром. Море встретило их прохладными брызгами и мягкой пеной у берега. Смеясь, девушки бросались друг в друга водой, ныряли, плыли наперегонки, а потом, всплеснувшись напоследок, выбегали на берег и раскидывались по песку, раскрыв полотенца. Они загорали, щурясь в небо, у кого-то стекала вода по спине, кто-то прикладывал к лицу мокрые волосы, кто-то шептал: «Смотрите, облако похоже на гиппогрифа!» — и смеялся, когда его поправляли. — У тебя самый лучший дом, Лира, — вдруг сказала Ребекка, лёжа на спине и вытянув ноги к солнцу. — Серьёзно. Из окон видно море… Так близко. Всего пять минут — и уже можно в него прыгнуть. — И рядом лес, — добавила Эрминия, вытягивая руки над головой. — Такой, как в сказках. Солнечные лучи между деревьев, как ниточки золота. — А сад! — протянула Пэнси, прикрывая глаза. — Я бы жила в нём. Лира улыбнулась, сидя чуть поодаль, поджав ноги и поглаживая пальцами песок. Её волосы уже высохли, сверкая на солнце платиновыми прядями, а на щеках разлился румянец — не от жары, а от ощущения, что всё вокруг действительно прекрасно. Будто мир на миг стал добрым, чистым и настоящим. — Я иногда не замечаю этого, — тихо сказала она, почти себе. — Привыкаешь… Но сейчас — вы правы. Это очень красивое место. Они молчали какое-то время. Только море шептало что-то на своём древнем языке, а чайки перекликались над головой. День клонился к закату, когда чердак вновь опустел. В доме стало непривычно тихо — словно воздух потяжелел от отсутствия девичьих голосов и шороха подушек. Подруги разъехались: одни — через камин, искривляя пространство в вихре зелёного пламени, другие — в изящных каретах, исчезающих за воротами сада. Одна осталась. Дарселла, как и всегда, проводила лето с Лирой. И когда Лира стояла у входной двери, провожая последнюю уезжавшую, Дарь лишь лениво потянулась, мол: «А мы, кажется, опять остались хозяйками этого замка.» Они спустились на обед. В столовой пахло свежим хлебом и белыми цветами — кто-то из слуг поставил в вазу ромашки и лилии. Воздух был прохладным, несмотря на знойное лето, а скатерть — безупречно белой. Всё было так, как всегда в доме Шевалье-Дамори: светлые стены, мраморный пол с мягким отблеском, высокие окна, за которыми качались ветви винограда. За столом сидели мама и папа, а также Кайран, который уже успел перебраться из лёгкой рубашки в более формальный жилет — он всегда старался быть «на уровне», особенно в присутствии отца. — Дарселла, — мягко сказала Перфенопа, когда девушки вошли, — мы так рады, что ты осталась. — Вы же знаете, я тут уже как мебель, — усмехнулась Дарь, опускаясь рядом с Лирой. — Очень дорогая мебель. С ручной резьбой. — С характером, — добавил Кайран, закатив глаза, и Дарселла показала ему язык. — Сегодня, кстати, приедет твой новый тренер по верховой езде, Лира, — напомнил Каспар, складывая салфетку на колени. Он говорил небрежно, как будто это, само собой разумеется, но в его взгляде было что-то — гордость или, быть может, радость оттого, что он запомнил её желание. Лира замерла, а потом медленно улыбнулась. — Правда? — Конечно, — кивнул отец. — И не только это. Если тебе действительно интересна стрельба из лука — я найду тебе и учителя по этому делу. Может, даже сам что-нибудь покажу. Я ведь был неплохим стрелком когда-то. Дарселла повернулась к Лире, приподняв брови. — Ты серьёзно? Лошади и лук? Что дальше — обучение полёту на грифонах? — Всё может быть, — рассмеялась Лира. — Просто… это началось со сна. А потом оказалось, что мне действительно этого хочется. Бежать, скакать, отпускать стрелу — и чувствовать себя свободной. Каспар посмотрел на дочь с особой теплотой. Её платиновые волосы блестели в солнечном пятне, упавшем на скатерть, и он вдруг понял — она взрослеет. Быстро, неслышно, как это всегда и происходит. — Что ж, — сказал он, приподнимая бокал с компотом, — за свободу. И за лето. Пока оно ещё с нами. Бокалы тихо звякнули, и за окнами, где ветер трепал листья лимонного дерева, лето будто кивнуло в ответ.

***

Прошла неделя. Неделя, наполненная солнцем, шёпотом листвы и девичьим смехом, растворённым в воздухе. Лира и Дарселла почти не расставались. Засыпали в одной кровати — как в детстве, обнявшись или лежа на животах, шепча друг другу полуночные истории, делясь мыслями, мечтами и воспоминаниями, пока сон не опускался между строк их разговоров. Каждое утро начиналось с лёгкости — от свежести морского бриза, что вползал в раскрытые окна, от тихого шелеста кружевных штор, от запаха лаванды, которым были пропитаны подушки. Завтракали во дворе — свежие фрукты, миндальные круассаны, чай с жасмином. Потом начинались занятия. Лира усердно училась верховой езде. Тренер оказался терпеливым, а лошадь — знакомой, любимой ещё с тех лет, когда Лира только касалась стремени. Теперь она держала спину ровнее, а галоп становился частью её дыхания. Она вновь училась перепрыгивать через поваленные деревья, словно не боялась вовсе. В груди поселилась та лёгкость, о которой она всегда мечтала: будто её душа умела летать. Стрельба из лука тоже давалась — туго, но упорно. В пальцах оставались следы натянутой тетивы, но с каждым днём её выстрелы становились точнее. Дарселла, сначала просто наблюдавшая, потом взялась за лук тоже, но больше для веселья, чем всерьёз. А потом — море. Они бегали по раскаленному песку, прыгали в волны, лежали на шезлонгах, утирая мокрые волосы полотенцами. Дарселла приносила прохладные напитки, Лира смеялась, уткнувшись в солёное плечо подруги. Были дни, когда они не разговаривали вовсе, просто смотрели на линию горизонта — и этого хватало. Днём — книги. Лира читала всё, что касалось крестражей и зельеварения. Переворачивала страницы медленно, вдумчиво, помечала пером самые важные формулировки, размышляла над магической природой души. А потом — в лес. С Дарселлой. Они собирали ингредиенты — корни мандрагоры, лепестки теневой розы, веточки лунной вербы. Дарселла тащила за собой корзину, а Лира поясняла, чем эти листья отличаются от тех, и что бывает, если перепутать. Иногда они варили зелья прямо на чердаке — в старом котле, рядом с окнами в крышах. В воздухе висел запах сушёной травы и тёплого пара. Некоторые зелья получались, некоторые — бурлили с подозрительной живостью, и они обе хохотали, убегая от фиолетового облачка, плывущего по комнате. В промежутках между делами — отдых. Лимонад с мятой, вишни и абрикосы, липкие пальцы от карамельного печенья, крошки на страницах книг. Лира пользовалась мамиными средствами — молочными скрабами с розой, гидролатами из цветущей вербены, маслом бессмертника. Перфенопа каждый день оставляла им на комоде баночки с кремами, эфирными маслами и настоями. Лира наносила на кожу лёгкие ароматы, вдыхала цветочный шлейф, чувствовала, как мир становится мягче и красивее. А вечерами — снова стрельба, снова скакание в лесу, снова книги и разговоры. Иногда — молчание, но и оно было наполнено. Иногда — объятия, чтобы не забывать, что рядом есть кто-то, кто понимает. Эти дни были сотканы из счастья. Не громкого, не праздничного — тихого, глубокого, как речка в июле, когда отражение солнца мягко играет на воде, и всё внутри замирает от благодарности. И Лира, засыпая в одну из этих ночей, подумала, что, если бы можно было сохранить неделю в бутылке, как редкое зелье, она сохранила бы именно эту. С тёплым светом, ароматами роз и мёда, с голосом Дарселлы, с шелестом страниц, с морем за окном, с её свободой.