Тёмные свадебные обеты

Свадьбы в роду Гринграсс всегда были особенными. Не потому, что там было слишком много золота или слишком громкая музыка. А потому, что всё выглядело так, будто кто-то аккуратно перенёс картину с холста в реальность: в этот день — бело-зелёную, лёгкую, как дыхание июля. Лира приехала с отцом. Каспар выглядел торжественно — сдержанный, строгий, но с тем особым блеском в глазах, который появлялся у него, когда он гордился дочерью. Перфенопа осталась дома — беременность делала её особенно чувствительной к любому напряжению. А Кайран, с видом взрослого мужчины, заявил, что не может оставить мать одну, даже ради торжеств. Лира лишь поцеловала его в лоб, улыбнувшись: «Настоящий рыцарь». С ними также поехала и Дарселла. Особняк, где проходила свадьба, стоял на возвышенности, и ветер колыхал развешенные над двором ленты, белые, как лепестки лилий, и нежно-зелёные, как молодые побеги. Цветочные гирлянды переплетались с драгоценными нитями жемчуга, а скатерти были расшиты серебром. Сад был наполнен ароматами жасмина, словно сама природа поздравляла новобрачных. Когда Каспар, заметив знакомых мужчин, отошёл к ним с дипломатичной улыбкой, Лира позволила себе выдохнуть. И сразу же начала искать взглядом ту, ради кого, если быть совсем честной, она и приехала. Дарселла рядом сказала, что хочет найти брата, если он тут вообще есть, и ушла. Дафна. В зелёном платье, словно сотканном из лесного тумана, с открытыми плечами и нежной лентой в волосах. Её улыбка озаряла всё вокруг — простая, искренняя, как всегда. Увидев Лиру, она широко раскрыла объятия, и Лира шагнула в них, крепко, по-настоящему, с благодарностью. — Ты прекрасна, — прошептала Лира. — А ты словно из сказки, — ответила Дафна с тем особым сиянием в глазах, которое не нуждалось в лишних словах. — Как прошло свидание? Лира вздохнула, слегка улыбаясь. — Скоро будет второе. Он пригласил меня в особняк своей семьи. На бал. Дафна удивлённо вскинула брови, но не стала говорить ничего сразу. Лишь кивнула, давая понять — она услышала. — Как обещала, — продолжила она чуть тише, облокотившись на каменную ограду, — я пыталась найти что-то о крестражах. Перелопатила полбиблиотеки и даже спросила у деда… но он, как ни странно, тоже ничего не знает. Или не говорит. Лира кивнула, её лицо на мгновение померкло, но только на миг. Потом она снова посмотрела на Дафну. — Спасибо, что пыталась. Это… многое значит. Дафна взяла её за руку и сжала. — Я всегда буду пытаться, Лир. И всегда буду рядом. Свадебная музыка заиграла, приглушённая, воздушная. Лира вдруг вспомнила бал в Мэноре — Василику Табаку, с ледяным взглядом. Стела Табаку была совершенно другой — нежная, тихая, светлая, будто из другого мира. Наверное, младшая сестра. Стела Табаку сегодня выходила замуж за Киллиана Гринграсса. Лира повернулась к Дафне, поглаживая пальцами край бокала с прозрачным напитком. — А где Пэнси? — спросила она, оглядывая гостей. — Я её не видела. Дафна помедлила. На её лице отразилось то же самое лёгкое колебание, которое Лира узнала бы в любом выражении — между тем, чтобы что-то сказать, и тем, чтобы оставить в покое. — Мы поссорились, — сказала она наконец, опуская взгляд. Лира нахмурилась, но не давила, дождалась, пока Дафна продолжит. — Элара сильно заболела… — голос Дафны был ровным, но глаза немного потемнели. Элара была младшей сестрой Дафны. — Серьёзно. Мы очень переживаем. И я думала, Пэнси поддержит меня. А она… — Дафна замолчала, словно стараясь подобрать слова. — Она сказала что-то… неловкое. Что всё это, возможно, просто семейная склонность к истерии, или что я опять всё драматизирую. Мне тогда стало очень больно. Я не сказала сразу, а позже, когда всё накопилось, высказала. Она извинилась. Искренне. Но я… Дафна тяжело выдохнула. — Я сказала, что она меня никогда не поддерживает. Что мне с ней… трудно. И просто ушла. Лира смотрела на подругу, не в силах сразу подобрать слова. — Но… она же всегда рядом, — прошептала Лира. — Всегда стоит рядом с нами, как стена. Пусть резкая, но… она же держит. Дафна кивнула, глаза её были влажными. — Вот и она так сказала. А мне было обидно. И ей было обидно. Нам обеим было обидно. И теперь… теперь я даже не знаю, как это вернуть назад. Лира чуть прижала губы, сжала руку Дафны. — Думаю, ты знаешь. Просто не сегодня. Может быть, завтра. Может быть, через неделю. Но ты точно знаешь. Дафна слабо кивнула, и Лира, оставив бокал на мраморной стойке, поднялась. — Я пойду найду Пэнси. И пошла, оглядывая залы, подсвеченные плывущими гирляндами из магических лилий, прошла мимо групп гостей, среди которых мелькали знакомые лица. Свадебный сад был полон бледных лепестков, как будто кто-то насыпал облака на траву. Пэнси нигде не было. Лира прошла в сторону бокового флигеля, туда, где редко бывали гости, и вдруг замерла. На противоположной стороне галереи, в полутени — Эридия. Она стояла, облокотившись на колонну, как всегда — безукоризненно выпрямленная, с ледяным выражением лица. Как будто её и не касался этот день, эта свадьба, эти светлые тона. Её платье было графитовым, волосы убраны, взгляд устремлён куда-то вдаль. Они встретились глазами на мгновение. Только на одно-единственное. Лира почувствовала, как внутри её что-то дрогнуло — почти механически, словно воспоминание, которое не хочет отпускать. Но она не остановилась. Она прошла мимо. Ни слова. Ни взгляда назад. Пэнси стояла в дальней части террасы, где тень виноградной лозы падала ажурной вязью на светлые плиты. Рядом с ней, едва заметная среди взрослых, — тёмноволосая девочка в платье цвета запылённой розы. Лента, перевязанная на макушке, придавала ей вид юной феи из старинной сказки. Когда Лира приблизилась, Пэнси заметила её и слабо улыбнулась — утомлённо, но с искренним теплом. — Лира, — сказала она. — А это моя кузина, Патрисия. Она была на первом курсе в этом году, переходит на второй. Лира мягко улыбнулась. — Очень приятно познакомиться, Патрисия. Как тебе Хогвартс? Девочка расправила плечи и гордо ответила: — Здорово. Только слизеринцев в моём году слишком мало. Но я справляюсь. Сейчас, простите… Я только что заметила маму. Она чуть поклонилась и убежала, словно ветерок среди гостей. Лира проводила её взглядом, а потом перевела глаза на Пэнси. — Рада тебя видеть. Я хотела найти тебя. — Я тоже, — Пэнси кивнула, отводя взгляд. — Лир, мне нужно с тобой поговорить. Если ты не против… и если ты могла бы мне помочь. В её голосе впервые прозвучало нечто совсем не свойственное Пэнси — не сила, не сарказм, не защита — а тихая, выверенная уязвимость. Лира сразу кивнула, не задавая лишних вопросов. — Конечно. Пойдём? Они вышли в сад, в ту его часть, где подстриженные кусты плавно переходили в лавандовые аллеи. Ветер качал белоснежные фотинии, и лёгкий аромат смешивался с запахом магнолий. Было тихо, безмятежно — как будто этот уголок мира был создан специально, чтобы в нём можно было говорить самое важное. — Я не знаю, с чего начать, — сказала Пэнси, сжав руки в тонких перчатках. — Я всё время держу это в себе. Думаю, ты знаешь, что мой отец… с самого детства… он… Пэнси осеклась, глядя куда-то в тень под кустом роз. — После смерти Памелы, моей сестры, он стал другим. Хуже. Он сломался, но вместо того, чтобы страдать — начал ломать меня. С восьми лет и до четырнадцати я… — она вздохнула, как будто проглотила иголку. — Я не знаю, как я вообще выдержала. А потом… был перерыв. Он утих. Стал как будто другим. И я подумала, что всё — это в прошлом. Её голос стал ниже, почти шепот. — Но что-то случилось. Я не знаю что. Он снова такой же. И теперь мне кажется, что я захлебываюсь. Каждый день рядом с ним — это как жить в стеклянной банке с ядом. Я не могу. Я не хочу быть там. Лира не перебивала. Она лишь стояла рядом, а её тень ложилась рядом с тенью Пэнси, переплетаясь с ней, как и все их переживания. — Лир, — Пэнси повернулась к ней, — можно… можно я немного побуду у вас? Я не хочу ни в Малфой-мэнор, ни к тёте, ни к Эйвери. Только к тебе. Ответ Лиры прозвучал сразу, даже без паузы: — Конечно. Мы с мамой и папой будем только рады. У нас всегда найдётся место. И ты не должна объяснять. Мы просто будем рядом. Пэнси чуть отвернулась, чтобы Лира не увидела блеск в её глазах. Но Лира уже знала — и приняла эту тишину с такой же заботой, как и слова. — Спасибо, — выдохнула Пэнси. — Я думала, что не смогу… даже сказать это вслух. — Ты сказала. А значит, справишься, — Лира протянула руку и сжала её ладонь. — И мы будем рядом, как бы сильно ни шумел внутри твой шторм. Они постояли ещё немного, обнявшись — не торопясь, не стесняясь. В саду витали запахи цветов и новой главы в их дружбе — ещё более глубокой, ещё более настоящей. Когда они уже возвращались к основным гостям, Лира, поколебавшись, всё же спросила: — Пэнси… я хотела спросить. Про Дафну. Она сказала, что вы поругались. Почему? Пэнси горько усмехнулась, но не оттолкнулась от темы — наоборот, будто ждала, когда кто-то спросит. — Дафна… — начала она, — она сказала, что я её не поддерживаю. Это было после того, как Элара… сильно заболела. Мы с Дафной тогда виделись каждый день, и… я, правда, не подумала, что моя фраза может задеть. Я сказала что-то вроде… «ну, у вас же в роду всегда были хрупкие, но сильные девушки, она справится.» И всё. Я не имела в виду ничего плохого, Лир. Лира слушала молча, взгляд её был мягким и внимательным. — А потом, когда Дафна пришла ко мне и сказала, что ей было больно это слышать, я извинилась. Искренне. Но она вдруг разозлилась ещё сильнее. Начала говорить, что я никогда её не поддерживаю. Никогда, Лира! Это ведь неправда. Я… я всегда была рядом. Всегда. Просто я не знаю, как быть ласковой, как она, как ты. У меня всё по-другому выходит. Пэнси сжала кулаки, ногти впились в кожу. — Мне тоже обидно. Потому что я люблю Дафну. Но я не умею быть такой, какой ей бы хотелось. Я просто — есть. И, кажется, этого оказалось мало. Лира подошла ближе и обняла Пэнси, не говоря ни слова. Та уткнулась в её плечо и впервые за весь день позволила себе выдохнуть по-настоящему. Церемония началась, когда солнце уже опустилось чуть ниже горизонта, заливая сад жемчужным светом. Легчайшие вуали развевались на тёплом ветру, а воздух был пропитан ароматами мяты, белого жасмина и магической пыльцы, которую на шлейфе рассыпали в воздух флеры — живые летающие цветы, волшебные создания, созданные специально для свадеб в семье Гринграсс. Гости расселись в полукруг, под навесами, обвитыми зеленью и тканью в цветах торжества — белом и изумрудном. Сначала появился Киллиан. Высокий, светловолосый, в классической мантии, с цветком в петлице и кольцом, светящимся легким, едва заметным сиянием. Он шёл уверенно, но взгляд его всё время был устремлён вперёд — туда, где из арки цветов должна была появиться она. И она появилась. Стела Табаку — нежная, будто из другой реальности. Платье её было цвета лунного молока, с тончайшей зелёной вышивкой по подолу, словно мхи и папоротники сплелись в нежный узор. Волосы уложены в венок, вплетённый в живые цветы. Под её ногами расцветали белые маргаритки — зачарованный ковёр из живых цветов. Из её пальцев тянулась тонкая нить света — как символ связи с женихом. Киллиан протянул руку, и нить сомкнулась между их ладонями. В этот момент вокруг вспыхнули светлячки — маленькие живые искры, символ счастья и достатка. Церемонию вёл магистр, облачённый в белую мантию с серебряной отделкой. Его голос был как музыка — мягкий, чарующий. Он говорил древние слова клятвы, и над головами влюблённых вспыхивали магические символы: вечности, верности, памяти, дома. Когда Киллиан и Стела произнесли клятвы и обменялись кольцами, в небе вспыхнул орнамент из зелёного света — герб двух объединённых родов. Лира смотрела на всё это с теплотой в сердце. Это была красивая, волшебная свадьба. Даже если в каждой семье есть свои тени — сегодня на этом лужайке царил только свет. А рядом сидела Пэнси, которая в какой-то момент осторожно взяла её за руку. И Лира поняла, что как бы всё ни складывалось — этот вечер, как и их дружба, будет иметь продолжение. Вечер окутал сад мягким бархатом, на небе загорелись первые звезды, а над лужайками вспыхнули волшебные фонари. Они не просто горели — они дышали, меняли оттенок с лунного до жемчужно-золотистого, отражаясь в бокалах и блестках на платьях. По дорожкам рассыпались живые огоньки — миниатюрные светлячки в стеклянных шариках, зачарованные, чтобы не гаснуть всю ночь. Сад изменился — теперь он дышал музыкой и светом. Зазвучал оркестр — плавно, нежно, будто кто-то шептал сквозь шелка. Мелодии сменяли одна другую — старинные баллады, вальсы, танцы с мягкой магической ритмикой. Угощения стояли на хрустальных столах: миниатюрные пирожные, лёгкие закуски, парящие чаши с охлаждённым нектаром и шампанским, в котором плавали лепестки флеров. Фрукты были разложены на перламутровых тарелках, а между ними — завитки шоколада, которые сами складывались в узоры, если долго на них смотреть. Лира шла мимо свечей и цветов, и свет отражался в её платье из голубого атласа с серебряной вышивкой по подолу — как роса на лепестках ириса. Она немного отошла от гостей, прислонилась к балюстраде, смотрела на танцующих, когда рядом оказался отец. — Потанцуем? — мягко предложил Каспар, подавая руку. Лира улыбнулась, позволила ему повести себя в центр площадки, и оркестр в ту же секунду начал вальс. Они закружились. Всё исчезло — шум, разговоры, тени. Только они двое, только это движение в ритме времени. Его рука была крепкой, уверенной. И в этот момент Лира почувствовала: какой бы бурей ни обернулась её жизнь — он рядом. — Ты похожа на свою бабушку, — прошептал он. — Такая же непокорная и свободная. — Я похожа на маму, — ответила Лира. — У неё самые добрые глаза на свете. Он кивнул. Не спорил. Когда они заканчивали вальс, Лира обвела взглядом сад и заметила их. Сапфо Блэк — высокий, с копной черных волос. В тёмно-синем костюме, будто сотканном из сумерек. Рядом стоял Римандо Крауч, в чёрной мантии, с лунной цепочкой на вороте. Его взгляд был всё тот же — изучающий, внимательный, чужой. Рядом с ними стояли Эдмонд Крауч — ее однокурсник, и еще один юноша, но старше. Они заметили её. И, кажется, хотели подойти. Но она всё ещё кружилась с отцом, и момент был потерян. Ветер тронул ее волосы. Сапфо отвел взгляд. Римандо чуть склонил голову, будто попрощался без слов. Лира не подошла. Не в этот вечер. Она вернулась к столам, где уже собрались Пэнси и другие знакомые, и на щеках у неё ещё теплел свет танца. Всё в этот вечер было окутано тайной. Волшебством. Чистым, как первый свет фонарей, когда солнце уже ушло, но ещё не наступила ночь.

***

Теплый свет заливал детскую мягким сиянием — солнечные лучи пробивались сквозь кружевные занавески, играли на пышных щечках Теофа. Он был уже не таким крошечным, как в те минуты, когда впервые оказался у Лиры на руках, но всё ещё казался невесомым — как клубочек из шёлка и запаха младенчества. — Он стал пухлее, — заметила Лира с нежной улыбкой, придерживая малыша за спинку. — И волосы отрастают, смотри… будто рыжие намечаются. Леда улыбнулась — уставшая, бледная, но красивая, как всегда. Её глаза потемнели, когда она протянула руки к сыну, но едва коснулась его, как тихо вскрикнула и резко отпрянула. — Что случилось? — Лира нахмурилась, уже прижимая Теофа к себе, оберегая его крошечную головку. — Рука… — Леда выдохнула, аккуратно потирая левое плечо. — Несколько дней назад… упала, кажется. Вроде бы ерунда, но тянет и жжёт. Я пила обезболивающее, в спальне у меня, на третьем. В тумбочке, кажется. — Я схожу, — отозвалась Лира. — Останься здесь, не поднимай ничего. Серьёзно. Она переложила Теофа в детскую люльку и быстро вышла из комнаты. Особняк Холовитцев встречал её тишиной и шелестом ковров под ногами. На третьем этаже пахло древесной смолой и старыми страницами. Комната Леды, тихая и аккуратная, была залита светом с балкона. Лира сразу направилась к прикроватной тумбочке. Верхний ящик открылся легко. Внутри — пузырёк с зельем, записки, флакон духов, пара писем… Одно из них выскользнуло на ладонь само. Бумага была тонкая, влажная по краям. Слова — размыты, но читаемы. Гвиндолин Делоне. Младшая сестра Леды. Лира не хотела читать. Правда. Но письмо словно впивалось в пальцы, дрожало в воздухе, звенело чем-то болезненным. И вот строки начали складываться перед глазами.

…я не думала, что всё зайдёт так далеко. Я просто хотела, чтобы он заплатил. За Мелину. За тебя. Я думала, что если пустить слух, если все узнают, он испугается. Что вы с ним порвёте. Что он потеряет репутацию. Но он… отрёкся. Я не знала. Я плакала, Леда. Мне жаль. Я думала, что это справедливо. Я хотела мести. Но теперь…

Буквы дальше расплывались, шли волнами. Видно, Гвиндолин писала и плакала. Но что теперь? Всё это — из-за неё? Лира стиснула пальцы, бумага помялась. Губы сжались. Гвиндолин. Сестра Леды. Та, кто в гневе разнесла ложь по школе, играя в справедливость, даже не подумав, во что выльется её игра. Та, из-за которой Леда сидит теперь одна, с младенцем, без помощи, без поддержки. Из-за которой Августин, со всеми его грехами, оказался изгнан из семьи, лишён всего. Лира почувствовала, как в ней закипает злость. Медленно, словно яд. Слишком много потерь, слишком много разбитых судеб. А Гвиндолин плакала и извинялась на бумаге, сидя где-то вдалеке, в безопасности. — Лира? — донёсся голос Леды снизу, тревожный. — Всё в порядке? Она поспешно засунула письмо обратно в ящик, схватила зелье и крикнула: — Нашла! Уже несу! Но в душе её всё дрожало. Потому что это письмо изменило всё. Лира спустилась медленно, не зная, что за разговор ждёт её внизу. Она ещё не успела отдышаться от тревоги, сжимающей сердце, от осадка, что остался после прочитанного письма. Мысли крутились, как ураган: Леда. Гвиндолин. Августин. «Леда знала», — пульсировала мысль, холодная, как остриё ножа. «Она знала, что это была её сестра. И не сказала ни слова. Ни тогда, ни сейчас. Просто сидела в той самой комнате, качала Теофа и молчала. А я… я была рядом, я помогала ей. Я защищала.» Боль предательства — не шумная. Она пронзает медленно, как лёд ползёт по воде. «Может быть, — думала Лира, сжимая зубы, — если бы не какая-то четырнадцатилетняя девочка с обидой за подругу, он всё ещё был бы с нами. Здесь. С нами. А не в нищете. А не изгнанный. А не…» — она не договорила даже в мыслях. Сердце бешено стучало в груди. Но она ничего не сказала Леде. Потому что гнев, если его сорвать с крючка, может разрушить всё. А сейчас нельзя — Теоф спал, Леда была слаба, слишком многое зависело от тишины. Лира лишь глубже вдохнула, когда в комнату вошла служанка. — Мисс Шевалье… вас ждёт лорд Холовитц. Внизу, в гостиной. И в тот момент в груди Лиры что-то защёлкнуло. — Конечно, — ровно ответила она. Гостиная встречала её прохладой и тяжёлым, вязким светом. Николас Холовитц стоял у окна, в руке — сложенный лист бумаги. Её почерк. Её слова. Её письмо к Августину. — Лирисия, — голос его был тих, но это было спокойствие перед бурей. — Как ты посмела агитировать моего сына на отречение от рода? Лира остановилась. Взгляд её стал прямым, как лезвие шпаги. — Вы не согласны? Николас шагнул к ней. — Нет! Он мой сын. И несмотря ни на что, я бы никогда не позволил ему отказаться от имени Холовитц. — Ну, — Лира усмехнулась, не отводя глаз. — Я ожидала этого. Вы ведь считаете насилие и прочие мерзости — нормой. — Следи за языком, девчонка. — А что? — её голос был ледяным. Она была зла из-за сестры Леды, а Николас подливал масла в огонь. — Все мы знаем, что вы сделали с тётей Терситой. Николас замер, как загнанный зверь. — Не смей так говорить о моей жене! — О вашей бывшей жене. — Лира шагнула вперёд. — Она ушла от вас. А умерла через несколько месяцев. Странное совпадение, не находите? — Ты меня в чём-то обвиняешь? — прорычал он, и его рука рванулась вверх, но… — Попробуйте, — выдохнула Лира. — Только попробуйте. Николас уже замахнулся, когда в комнату ворвался Сандрин. Быстрый, как ветер, он перехватил руку отца и резко отвёл в сторону. — Не смей. — Голос Сандрина был твёрдым. — Не смей так разговаривать с Лирой, отец. Мужчина не должен поднимать руку на девушку. — Не тебе, щенок, меня учить! — Может, и не мне, — спокойно ответил Сандрин. — Но кто-то же должен. Лира стояла прямая, как статуя, в груди у неё горел холодный огонь. — Я обвиняю вас, — сказала она тихо, но каждое слово звучало, как выстрел. — В том, что вы сделали с Терситой. В том, как вы обращаетесь с собственными детьми. В том, как вы уничтожаете всё, к чему прикасаетесь. И я буду молить Мерлина о вашей смерти. Так же, как вы молились о смерти вашей жены. Она ведь вам мешала, правда? Лицо Николаса исказилось, вены вздулись на шее. Он шагнул вперёд, но Лира уже обернулась к камину. — Шевалье-мэнор. Пламя вспыхнуло, и прежде, чем он успел сказать хоть слово, она исчезла в изумрудном огне. Она вернулась домой, пылающая, как гроза. Ноги дрожали, и внутри всё было сухо, словно в ней выжгли всю влагу. Она прошла по коридору, не оглядываясь, не остановившись. Пэнси и Дарселла спали на одной кровати — на кровати Лиры, под выбеленной простынёй. Улыбка скользнула по губам Лиры, когда она увидела, как Дарселла лежит на боку, прикрыв глаза рукой, а Пэнси, растрепанная, уткнулась носом в подушку. Видимо, у них был дневной сон — Лира случайно разбудила их, когда вернулась после утренней тренировки. Солнце едва начинало рассыпаться по шторам, а Лира уже скакала по лесным тропам без уздечки, с прямой спиной, с распущенными волосами, и стрела лежала в ладони, готовая взлететь. Сегодня она уже хорошо держалась в галопе без рук, и знала — совсем скоро сможет стрелять с лошади на полном ходу. Она переоделась и тихо покинула комнату, оставив подруг спать, и направилась в кабинет отца. Там сидела не только он — рядом, в кресле у окна, была и мама. Перфенопа, несмотря на округлившийся живот, держалась грациозно и спокойно, с чашкой чая в руках и лёгким пледом на коленях. Каспар вёл переписку, бумага шуршала, перо чертило строчки. Лира вошла и с порога сказала: — Дядя Николас хотел меня ударить. Мама тут же вскочила, чашка со звоном опустилась на блюдце, а Каспар резко выпрямился. — Что? Лира, — Перфенопа уже была рядом, — милая, с тобой всё в порядке? Он ударил? — Нет, — тихо, но уверенно сказала Лира. — Санни остановил его. Каспар отложил перо. Его лицо стало сосредоточенным, как перед бурей. Он не задал ни одного лишнего вопроса — только кивнул, предлагая дочери говорить. — Всё из-за Августина, — Лира подошла ближе, не глядя в глаза, — Он… делал плохие вещи. И слухи об этом пошли по школе. Я написала ему письмо. Предложила отречься от рода, чтобы не опозорить имя Холовитц. Он послушал. А дядя Николас нашёл моё письмо, начал кричать. Потом поднял руку. Я… я упомянула Терситу. Перфенопа сжала губы. Её пальцы дрожали, когда она поправила выбившуюся прядь у Лиры. — Он не имел права, — сказал Каспар. — Неважно, что бы ты сказала, он не имел права замахиваться на тебя. Он встал. Его силуэт в дневном свете стал особенно внушительным — спокойная, тяжёлая решимость исходила от него. — Я пойду. Нужно поговорить с ним. Жёстко, прямо и один на один. — Папа… — Лира потянулась к нему, и он обнял её. Мягко, крепко, как в детстве. — Не надо из-за меня… — Надо, — сказал он тихо. — Надо. Потому что ты — моя дочь. И если кто-то поднимает руку на тебя, он поднимает руку на меня. Перфенопа подошла ближе, тоже обняв Лиру с другой стороны. Их объятие было тихим щитом от бурь, которые снова начинали разрастаться вокруг. Лира закрыла глаза и прижалась к ним — к тем, кто никогда не предаст. Кто защищает не словами, а сердцем. — Спасибо, — прошептала она. Лира тихо приоткрыла дверь в спальню. Дарселла и Пэнси всё ещё спали, свернувшись под покрывалом, как две ночные птицы, забывшие, что наступил день. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием подруг и редким шелестом ветра за распахнутым окном. Лира улыбнулась и, стараясь не издать ни звука, вышла в коридор. Она направилась туда, где всегда чувствовала себя в безопасности и одиночестве — в библиотеку. Дом Шевалье-Дамори был стар и величественен, но библиотека оставалась его сердцем: обшитая светлым деревом, с высокими полками и мягкими креслами у окон, она пахла страницами и временем. Здесь всё дышало мудростью — от плотно сбитых фолиантов до старинных глобусов и гербариев в стеклянных рамках. Лира провела рукой по полкам, лениво скользя по корешкам книг, уже знакомым до боли. Крестражи… Зельеварение… Всё это уже было — десятки раз. Душа просила чего-то нового. И вдруг — взгляд зацепился за узкий том в бархатном переплёте, с золотым тиснением: «Основы гемомантии. Книга первая.» Она даже не ожидала, что дома найдётся нечто подобное. Гемомантия — редкий, почти исчезнувший дар, передаваемый не по крови, но как будто выбирающий сам, в ком проснуться. Лира взяла книгу, села в кресло у окна, и, закутавшись в плед, начала читать. Часы текли незаметно. В тексте говорилось, что даже на начальном уровне практикующий может воздействовать на кровоток — остановить лёгкое кровотечение, унять жар, прочувствовать силу живого тела. «Начни с малого. Почувствуй поток. Не приказывай — попроси. Кровь, как любая магия, откликается только на уважение.» Лира глубоко вдохнула. Она отложила книгу и сняла кольцо с указательного пальца. Осторожно, без боли, направила палочку на внутреннюю сторону запястья и прошептала лёгкое рассекательное заклятие. На коже появилась тонкая линия — алая, как бархатная лента. Сердце забилось чаще. Она положила палец на ранку, прикрыла глаза. Внутри было странное чувство — будто где-то внутри неё протекал тёплый ручей, и если сосредоточиться, если осторожно… нет, бережно, то можно прикоснуться к нему. — Кровь моя, стихни. Вернись в русло. Не бойся, — прошептала она, неосознанно, как будто слова сами нашлись. Медленно, медленно тёплая пульсация в пальцах стихала. Лира ощутила тепло — лёгкое, как ласка — и когда открыла глаза, увидела, что кровь остановилась. Тонкая, почти невидимая полоска шрама уже затягивалась, словно ожог после солнца. Она выдохнула — и почувствовала, как мир стал чуть яснее. Как будто сила внутри неё вздохнула в ответ. Она могла. Она действительно могла. Лира бережно перевернула ладонь, посмотрела на себя — с новой, глубокой серьёзностью. Это была не просто магия. Это было что-то древнее, родное, и до пугающего личное. А если она сможет сделать это с собой… сможет ли и с другими? Но это — позже. Сейчас она просто положила руку на сердце, чувствуя пульсацию жизни под кожей, и позволила себе улыбнуться. Впервые за долгое время — искренне.

***

19 июля начался, как и многие июльские дни в доме Шевалье — с золотистого света в окне, запаха цветущей лилии в саду и криков чаек над побережьем. Лира встала рано, чтобы успеть на утреннюю тренировку — пока солнце не палило кожу беспощадно. Она скакала на своей лошади, удерживая спину прямо, ощущая, как тело всё увереннее вписывается в движения галопа. Лук удобно лег в руку, и, когда она отпустила стрелу, та прошла точно по центру мишени. Вернувшись в дом, она увидела, что Дарселла и Пэнси ещё спят, мирно устроившись на её кровати, и не стала их будить. Лира устроилась в кресле у окна с новой книгой — про легилименцию. Слова поглощались с интересом: искусство проникать в мысли, читать чужие образы и чувства — оно манило своей сложностью и опасностью. Что-то в этом было до жути красивым и до странного близким. Когда Дарь и Пэнси проснулись, они вместе спустились завтракать, болтая и смеясь. А потом — как всегда — отправились к морю или в бассейн, иногда просто лежали на влажной траве в тени, с ленивым счастьем в голосах. Дни сливались в волшебную летнюю вязь. Завтраки, обеды, вечерние перекусы на веранде или прямо на траве. Море. Пляжи. Смеющиеся лица. Настольные игры под дубом и рисование камней в полдень. Разрисованные хной ладони, тканевые топы, собранные венки. Походы в город, на рынок — за сладостями, за тканью, за лентами. Визиты к Алиссии и Раффаэле, походы по горам, шумные ночёвки, танцы босиком по дому. Лира то и дело обгорала на солнце — её фарфоровая кожа моментально ловила жар, а Дарселла каждый раз закатывала глаза и мазала её кремом из сундучка Перфенопы. Однажды они поймали Кайрана и повязали его венками, второй раз пугали его с друзьями с чердака. Бывало, устраивали показ мод, устраивали пикники с клубникой и мятой, сливались с закатом на дальнем пляже. Но этим вечером у Лиры было свидание. Дарселла и Пэнси с важным видом вытащили все платья из шкафа и разложили их по постели, как жюри модного конкурса. Дарь отмела слишком «скромные», Пэнси — слишком «вульгарные». Спорили, шутили, подбирали украшения. — Нет, это платье тебе нужно сохранить на помолвку с принцем, — усмехнулась Пэнси, покачивая ногой. — Или с Темным Лордом Или с кем-нибудь из внуков Мерлина, как пойдёт. — Может, просто на бал к Лафоетти, — заметила Дарселла, пристально глядя на Лиру. — Ты всё равно туда сегодня идёшь. — Не напоминай, — буркнула Лира, хотя на самом деле внутри разливалось всё: тревога, интрига, предвкушение. Они остановились на почти готическом платье из шёлка цвета чёрного винограда, с изящными бретелями, глубоким вырезом на спине и корсетом, подчёркивающим тонкую талию. Лёгкие полупрозрачные перчатки и серебряная подвеска с луной — образ был собран, завершён и… почти опасно красив. Дарселла кивнула, довольная. — Он не забудет этот вечер. — Лишь бы и я не забыла, — пробормотала Лира, смотрясь в зеркало. Образ смотрел на неё — почти другой человек. Но всё равно — она. За окнами вечерняя заря опускалась на море, и воздух наполнялся пылью золота. Свидание начиналось через час. А пока в комнате ещё звучал смех подруг — привычный, родной. Напоминание о том, что бы ни случилось… у неё есть лето. Есть дом. И есть они. Дарселла взялась за щёточку для ресниц, Пэнси — за тинт и рассыпчатую пудру. В комнате витал аромат жасмина и лета, окна были распахнуты, и лёгкий ветер играл шёлковыми лентами на прикроватной тумбе. — Не смотри в зеркало, — строго сказала Пэнси, нанося тончайшую серебрянную тень в уголок глаза Лиры. — Ты должна увидеть себя уже готовую. Так эффектнее. — Согласна, — кивнула Дарселла, аккуратно скручивая пряди и закалывая их серебристой шпилькой в виде листа папоротника. Несколько завитков упали мягкими волнами на плечи — естественно, но будто специально. Они выбрали тонкий, еле уловимый парфюм — жасмин, немного амбры и каплю чёрного перца. Лира чуть откинулась назад, подставив шею под тёплое прикосновение капли на коже. Потом выдохнула. Было немного страшно. Немного волнительно. И немного — не по себе. Они втроём спустились по лестнице — Лира в центре, в платье цвета ночного неба, с едва заметным блеском на веках, в лёгких перчатках до локтя и с подвеской на ключице. Дарселла и Пэнси, по одну сторону от неё, улыбались почти торжественно. Перфенопа стояла у подножия лестницы, красивая даже в своём простом домашнем платье, с мягкой укладкой и тенью усталости под глазами — беременность давалась ей нелегко. Но сейчас на лице её светилась та любовь, что можно найти только у матери. — Ты как из сказки, — прошептала она, обняв Лиру крепко, как в детстве. — Береги себя, хорошо? — Обещаю, — кивнула Лира, чувствуя под ладонью биение сердца мамы. Каспар подошёл ближе и, не говоря ни слова, посмотрел на дочь долгим взглядом — с гордостью и тревогой. Потом улыбнулся, коротко и тепло: — Ты самая красивая. Пусть эта ночь будет тебе лёгкой. В этот момент из бокового коридора появилась служанка в серебряной униформе: — Госпожа Лирисия… Карета подана. Господин Вентор уже у ворот. Лира выдохнула, словно пересекла незримую черту. Она поцеловала мать в щеку, отца — в плечо, и обе подруги обняли её напоследок, пообещав всё-всё расспросить потом. Дарселла даже подмигнула. Двери особняка открылись, и Лира вышла на залитую золотом крыльцо. День клонился к закату, но жара не спадала — только море вдалеке бликовало уже спокойнее, тише. У подножия ступеней стоял Лафоетти. Он был в строгом чёрном костюме с тёмно-зелёной вышивкой по вороту. Волосы приглажены, взгляд — собран и выверен, словно он тоже был создан этим вечером для чего-то значительного. И всё же… он казался другим, нежели в тот вечер в театре. Более отстранённым, сосредоточенным — как будто мысли его были не здесь, а глубже, темнее. — Добрый вечер, Лирисия, — тихо произнёс он, делая едва заметный поклон. Его голос, как всегда, звучал глухо, как шелест мантии. — Добрый, — ответила она, стараясь не выдать, как сжимается живот. Он протянул ей руку, и, коснувшись его ладони, Лира почувствовала, как прохладная, мраморная кожа соприкоснулась с её пылающей от летнего солнца рукой. Вместе они подошли к карете. Она была богата, темно-вишнёвая, с гербом Венторов на дверце. Внутри — бархат и серебро, тонкий аромат дорогих благовоний. Лафоетти помог Лире сесть и мягко закрыл за ней дверь. Затем устроился напротив, и, когда карета тронулась, их взгляды на миг пересеклись — тёмные, сложные, как вечер за окном. И вечер начинался. Карета мчалась по аллее, ведущей прочь от поместья Шевалье, и внутри было тихо — только ритмичный стук колёс по гравию и едва уловимый скрип обивки. Лира сидела, сложив руки на коленях, взгляд её был направлен в окно, но сознание — здесь, с ним. С Лафоетти. Он не говорил ничего — но именно это и создавало напряжение. И вдруг, голос — низкий, ровный, словно вкрадчивый шелест ночного леса: — Ты очень красивая сегодня. Лира повернула голову. Его лицо оставалось спокойным, ни тени усмешки — только взгляд, пристальный и внимательный, почти изучающий. На секунду ей показалось, что он смотрит не просто на неё — а в неё, словно ищет что-то, о чём она сама ещё не знает. — Спасибо, — сказала она спокойно, но в глубине её шеи запульсировала тёплая кровь. — Мои подруги постарались. — Ты умеешь позволить другим заботиться о себе, — кивнул он. — Это редкий дар. Большинство стараются всё сделать сами. А ты… ты знаешь, когда быть сильной, а когда позволить быть слабой. — Или, может, просто слишком устала бороться, — пробормотала она, сама не поняв, почему сказала это вслух. Он кивнул. Ни удивления, ни расспросов — только лёгкое, почти незаметное понимание проскользнуло в его чертах. — И всё же ты продолжаешь. Ты живёшь с грацией. Даже твои раны красивы. Лира чуть приподняла бровь, и уголки её губ дрогнули. — Это комплимент? Или предупреждение? — И то, и другое, — ответил он, и в этот раз в его голосе проскользнула слабая, но отчетливая усмешка. — Ты мне нравишься, Лирисия Шевалье. Даже больше, чем я ожидал. А ожидал я многого. Карета мягко вильнула на повороте, и полумрак в окне чуть дрогнул. В свете фонарей его черты становились чуть мрачнее, чуть призрачнее. Он сидел напротив, почти как из другого мира — и всё же бесконечно рядом. Лира смотрела на него, изучая, будто заново. Он умел говорить вещи, от которых хотелось одновременно отстраниться и остаться ближе. Он был странный. Притягательный. Опасный. И всё же — сейчас рядом с ним она чувствовала себя как под заклинанием, которому не сопротивляешься, просто позволяешь действовать. — А ты всё время такой? — спросила она. — Или только когда хочешь произвести впечатление? Он склонил голову: — Я — всегда такой. Просто не всегда меня видят. Карета ехала всё дальше, и ночь всё крепче окутывала мир за её окнами. А внутри тишина вновь стала плотной, но не тяжёлой. Напротив неё сидел человек, которого она не понимала. Но почему-то — всё равно ехала с ним. Разговор тянулся тонкими, почти прозрачными нитями, но в каждом слове Лафоетти чувствовалось что-то более тяжёлое, чем лёгкая светская беседа. Он был не из тех, кто говорил просто так. В каждом замечании — подтекст. В каждом взгляде — вопрос. И Лира, как бы ни старалась быть отстранённой, ощущала это каждой клеточкой. — Ты любишь, когда за тобой ухаживают? — вдруг спросил он, его голос был обволакивающе-спокойным, но внутри этого спокойствия сквозила едва заметная тень. Лира прищурилась. — Зависит от человека. Он кивнул, будто соглашаясь, и потом сказал: — Думаю, ты быстро поймёшь, кому стоит позволить приближаться. Особенно на таких… вечерах. — А если ошибусь? — спросила она тихо. — Тогда тебя кто-то подхватит. Или раздавит. Тут уж как повезёт, — он повернул к ней лицо, и в его взгляде блеснуло нечто, похожее на веселье, но слишком холодное, чтобы быть шуткой. Лира отвела глаза. Это был именно тот намёк, который ей не понравился. Словно в его словах скользнуло предупреждение — или угроза? — но такая мягкая, такая изысканная, что оскорбиться было почти не за что. Она промолчала. Карета замедлила ход, и в окно начали проступать очертания чего-то… величественного. Особняк Венторов вырос из темноты словно ночной замок. Его готические шпили упирались в вечернее небо, как будто споря с ним. Чёрные острые арки, витражи с серебряными отблесками, узорчатые балконы и башни, будто взятые с иллюстраций старинных сказок о проклятых принцессах и бессмертных лордах. Он был прекрасен, но пугал — как оживший сон на грани кошмара. Парадная лестница из серого мрамора вилась к высоким дверям, обрамлённым резными изображениями летучих мышей, волков, гербов и драконов. Свет факелов, закреплённых вдоль колонн, бросал тени на стены, будто дом был живым, и наблюдал за каждым шагом гостей. — Добро пожаловать, — произнёс Лафоетти, выходя первым и подавая ей руку. — В мир, где всё — красиво, опасно и очень, очень избирательно. Лафоетти подал Лире руку, и она сошла с подножки кареты, чувствуя, как холодный ветер с ближайших скал касается её щёк, как будто даже воздух здесь был другим — настороженным, гулким, как перед бурей. Он не спешил — их шаги, словно продуманные, звучали на мраморных ступенях мягким отголоском роскоши. — Лира, — сказал он негромко, не глядя, будто размышляя, а не обращаясь, — если тебе понравится это свидание… а потом — третье, четвёртое… если ты решишь, что хочешь идти со мной дальше, — он повернулся к ней, и в его голосе появилось почти шёлковое тепло, — однажды ты станешь леди Вентор. Хозяйкой этого дома. И всё это — будет твоим. Он едва заметно повёл рукой на особняк, в котором смешались вечность, кровь и достоинство. Лира взглянула туда и сжала губы. — Мне не нравится, когда события торопят, — мягко, но отчётливо сказала она. — Особенно если это… оформляется, как уже решённое. — Тогда не торопи, — спокойно ответил он. — Но знай, что я никогда не предлагаю то, что не считаю возможным. И они начали подниматься по лестнице. Двери особняка, высокие, как вход в собор, открылись бесшумно. Внутри пахло вечерними духами, старым деревом и какой-то нездешней пылью — как будто воздух внутри не обновлялся столетиями, а хранил все шепоты, клятвы и предательства, случившиеся в этих залах. Готика здесь была не декорацией, а сутью. Потолки терялись в тени, над ними тянулись своды, украшенные барельефами и позолотой. Тёмные шёлковые портьеры спадали от окон до самого пола. На стенах — картины с золочёными рамами: серьёзные портреты мужчин и женщин в тёмных одеждах, с надменными глазами. Мраморный пол сверкал, как чёрное зеркало, в котором отражались многочисленные канделябры и хрустальные люстры, будто зависшие над залом звёзды. Лира огляделась. Людей пока было немного, но все, кто был — притягивали взгляды. Это были представители старых домов, чистокровные семьи с древними гербами и секретами. Их наряды были роскошны, но не в лоб — богатство здесь проявлялось в ткани, в выверенной линии плеч, в старинных кольцах на пальцах и в том, как они держались. Длинные платья, напоминающие облака сумерек. Бархатные сюртуки, полупрозрачные перчатки, перья, серебряные вставки. Кто-то смеялся сдержанно, почти театрально. Кто-то пил вино и переглядывался через залы. Кому-то подносили визитку на серебряном подносе. Лира почувствовала, как в ней нарастает тревога. Этот дом — не просто роскошный. Он был как капкан, выложенный бархатом, как паутина, сплетённая из зеркал и лестниц. И все эти люди, казалось, знали правила, по которым здесь играют. А она — пока нет. Она незаметно выдохнула, стараясь сохранить внешнее спокойствие. Пальцы дрожали, но не предательски. Она держала осанку, как учила мама: прямая спина, уверенный взгляд. Только сердце било чуть быстрее. Она поймала на себе один, другой взгляд. И даже не знала — это было восхищение или оценка? В этой обстановке даже восхищение могло быть опасным. Венторский особняк был как оживший кошмар в орнаментах барокко. Великолепный и пугающий, он дышал мраком и торжественностью. Лафоетти повёл Лиру по мраморному залу, где арочные окна были занавешены тяжёлым бархатом, а свет исходил лишь от свечей и заколдованных лампад, отбрасывающих искажающие тени. Он молчал, не торопился никуда, как будто всё происходящее уже было запланировано, и каждое его движение — часть долгого спектакля. В глубине зала, в овальном помещении, утопающем в фиолетовом мраке и пурпуре, располагался амфитеатр — сцена для иллюзионистического представления. Когда Лира села рядом с Лафоетти, зал уже был полон. Тут были потомки самых знатных родов — высокомерные, холодные, сверкающие украшениями и взглядами. Лира отметила для себя Терею Бользанаро, сухощавого Дексиана Макмиллана, а в углу даже мелькнул кто-то из Ванценти или Лорети. Пальцы Лафоетти скользнули по подлокотнику рядом с её рукой, но он не прикоснулся. Только посмотрел — выжидающе. Когда свет потух, на сцену вышли три иллюзиониста, одетые в чёрные мантии с серебряной вышивкой. И началось. Спектакль был не просто зрелищем — он был испытанием сознания. Зрители, в том числе и Лира, видели не только общую картину, но и собственные иллюзии, подсознательные видения, возникшие от магии, проникающей в разум. В какой-то момент Лира увидела тень Фреда, стоящего на берегу и зовущего её по имени. Потом — свою кошку Аврору, с горящими глазами, бегущую по волнам. От этих образов было не отделаться. Они влекли и пугали одновременно. Кульминацией представления стал момент, когда на сцене, под светом зелёного сияния, была «казнена» фигура в маске — иллюзорная, конечно. Но кровь показалась настоящей. Гости не вскрикнули. Они лишь внимали — кто-то затаив дыхание, кто-то с наслаждением. Иллюзионисты поклонились, и занавес опустился. — Это было… — начала Лира, не находя слов. — Настоящее искусство, — закончил за неё Лафоетти. — Оно заставляет сердце дрожать. После представления гостей пригласили в зал Теней, где ожидалось закрытое собрание. Лафоетти тихо сказал: — Мы туда идём. Лира огляделась — приглашённых было немного. Только родовая элита. Лорд Вентор, седой и величественный, произнёс речь о восстановлении баланса крови, о древней силе рода и о магическом артефакте, которым они вновь утвердят власть. В центре стола лежал зачарованный сосуд — чёрный, гладкий, с пульсирующим светом внутри. Это была «Кровь Основателя», артефакт, связанный с древней магией, чья сила могла подчинить волю других. Лира почувствовала, как в ней начинает закипать тревога. Этот предмет не просто магический. Он опасный. — Ты бы могла носить ключ к нему, — прошептал Лафоетти. — Леди Вентор — это больше, чем титул. Это выбор. Лира сжала губы. Вновь это «если ты согласишься». Он говорил о браке, как о контракте с тьмой и вечностью. Как о чём-то неизбежном. Вскоре, пока Лафоетти беседовал с лордом Арамисом Бользанаро, Лира вышла в зеркальный зал. Хрусталь, отливавший холодным светом, и мозаика на полу заставляли её чувствовать себя куклой в витрине. Свет зеркального зала был неестественным, холодным, словно его собирали с луны и рассыпали по мозаичному полу. Лира стояла у колонны, когда рядом, бесшумно, словно тень, возникла Синдерелла. Чёрное платье с высоким воротником, перчатки до локтя, волосы гладко зачёсаны и перевиты серебристой лентой. Её лицо было спокойным, но взгляд… Взгляд был, как у куклы, которая видит слишком много. — Знаешь, кто убил твою кошку? — её голос прозвучал ровно, будто обволакивал, но внутри была сталь. Лира вздрогнула. К чему она про это? — Что?.. Синдерелла сделала шаг ближе. От неё пахло ладаном и чем-то металлическим — запах старых часов, давно остановившихся. — Лафоетти приказал убить Аврору. Он знал, что ты выйдешь замуж за него и поэтому заранее приказал убить кошку. У него аллергия. Слова упали на пол, как капли чернил в воду. И потемнело. — Ты врёшь, — прошептала Лира. Губы её дрогнули, пальцы сжались в кулак. — Ты просто завидуешь. — Конечно, — легко сказала Синдерелла, наклонив голову. Её глаза — два зеркала — не отводили взгляда. — Завидую тому, кто стал очередной вещью в витрине Венторов. И она исчезла, будто растеклась в воздухе, оставив за собой лишь холодную тень на полу. Лира стояла несколько мгновений, не дыша. Повернулась, как будто чтобы идти прочь — и тут к ней подошёл Лафоетти. — Всё хорошо? — спросил он, заметив напряжение на её лице, но не придавая значения. Его рука легко, почти неощутимо, легла ей под локоть. — Я хотел познакомить тебя с моей двоюродной бабушкой. — С кем? — рассеянно переспросила Лира. — С Умбракалистрией-Эклипсорниум Вентор, — он произнёс имя без запинки, будто оно было заклинанием. — Ей почти девяносто, но она вполне бодрая. И… у неё есть свои взгляды на судьбы рода. Он подвёл Лиру к дальней галерее, где под пологом из тяжёлых шёлковых драпировок сидела фигура в кресле, закутанная в чёрный бархат. Лицо было почти мертвенно-бледным, глаза — яркие, пронизывающие, старческие, но живые. На её пальцах — кольца, как маленькие змеи. — Лирисия Шевалье, — прошептала старуха. — Пройдёмся, дитя. Слова её были мягки, но тон не терпел отказа. Она медленно поднялась и увела Лиру прочь от Лафоетти, подальше, в один из закрытых садов особняка, куда не доносилась музыка и смех, только журчал фонтан с чёрной водой. — Расскажи мне, кто ты на самом деле, — сказала Умбракалистрия. Сад, куда вела её Умбракалистрия, был будто вырван из другого мира. Здесь почти не чувствовалось движения — даже листья на чёрных кустах будто затаили дыхание. Мраморный фонтан с гладкой чашей и тёмной водой едва слышно журчал, отбрасывая тусклые блики на алебастровые фигуры вокруг. Старуха шла медленно, но с достоинством, как королева из древней баллады. Чёрный плащ волочился за ней, кольца на пальцах звенели, как колокольчики на морозном ветру. Она остановилась у одной из каменных скамеек, оглянулась на Лиру и, сев, указала ей жестом — почти материнским, но с оттенком старинной аристократической привычки к власти — присесть рядом. — Ты не так проста, как хочешь казаться, — произнесла Умбракалистрия. — Ты родилась с печатью тех, кого не забывают. Лира чуть склонила голову, но ничего не сказала. — У тебя лицо Дамори, но в глазах — что-то Шевалье, — продолжила женщина, как будто рассматривала не девушку, а пророчество. — У моего племянника вкус. Не к женщинам — к влиянию. — Мне казалось, это одно и то же в его случае, — тихо ответила Лира, чуть скривив губы. Она не знала, как с ней говорить. Не чувствовала страха, но и лёгкости не было. Только тревожное предчувствие, холодок вдоль позвоночника. — Ты не влюблена в него, — заметила старуха. — И это, пожалуй, самое важное. Влюблённые — глупы. Ты же просто ищешь место. Свой контур в этом мире. И не хочешь, чтобы тебя стерли с бумаги. Лира смотрела в сторону, на лунный свет, пробивавшийся сквозь готические арки, покрытые плющом. В груди ныло — не от слов, от того, как они были сказаны. Будто она снова почувствовала себя ребёнком, на балконе, в ночной сорочке, глядящей вниз на огоньки особняка и не понимающей, где её дом на самом деле. — Я не знаю, зачем вы мне это говорите, — ответила она наконец. — Если вы хотите, чтобы я отказалась от Лафоетти — не волнуйтесь. Я не уверена, что соглашусь даже на третье свидание. — А если ты откажешься — ты будешь моей любимицей, — усмехнулась Умбракалистрия. — Потому что никто не смеет отказывать Вентору. Никто, кроме по-настоящему живых. Она встала, снова закуталась в свой плащ, словно в тень, и исчезла за мраморной колонной. Лира осталась одна. На секунду ей показалось, что воздух стал плотнее, будто сад следил за ней. Она глубоко вдохнула, чтобы выбить из себя остатки страха, приподнялась и пошла обратно — медленно, по дороге, выложенной чёрным камнем. Башни особняка поднимались над ней, как сторожевые силуэты на фоне луны. Всё здесь было создано для того, чтобы подавлять, держать в трепете и обманчивой уверенности. «Ты родилась с печатью тех, кого не забывают». Эти слова звучали в ней вновь и вновь. Но Лира не была уверена, что хочет, чтобы её помнили — не такой. Не той, которая идёт в ногу с тенями. Она вернулась в главный зал как раз в тот момент, когда зал засветился новыми огнями — начиналось магическое представление. И она не знала, что страшнее: стоять в темноте под звездой Венторов или выходить на свет — под взгляды тех, кто умеет видеть насквозь. — А вы Лирисия, да? — раздался девичий голосок, звонкий, как колокольчик на ветру, прежде чем Лира успела сделать и шаг к залу. К ней подбежала тоненькая фигурка в серебристо-сером платье, как будто сшитом из утреннего тумана. На вид девочке было лет тринадцать, не больше, волосы — чёрные и блестящие, как вороньи крылья, заплетены в две небрежные косы. Глаза светились огнём, не характерным для столь юного лица. — Я Апокалипсиса Гвиддичо, — весело представилась она и сделала книксен, больше напоминавший порыв ветра, чем поклон. — Племянница Лафоетти. Двоюродная. Почти как младшая сестра. Вы такая красивая! У вас волосы, как платина. Как у фей! И лицо такое… вот прям «аристократически-беспокойное». Это комплимент. — Спасибо, — выдавила Лира, не понимая, откуда взялась эта живая молния в туманной готике вечера. Апокалипсиса, кажется, даже не заметила её растерянности. Она уже заглядывала ей в лицо, заглядывала в душу — как будто её глаза были не глазами вовсе, а окнами в иной мир. — А вы уже знаете, почему дядя Тенебрискандор хочет, чтобы Лафоетти поскорее женился? Лира только молча покачала головой, и Апокалипсиса тут же перешла на заговорщицкий шёпот: — Потому что он уверен, что на их роду проклятие. Дети у него родились только после сорока лет, а до этого двадцать лет ничего… ничего! — она выразительно приподняла брови. — Он боится, что у Лафоетти тоже не получится. Поэтому хочет, чтобы он скорее начал пытаться. А то вдруг у вас тоже будет по двадцать лет ожидания, представляете? Лира почувствовала, как у неё побледнели пальцы на веере. Апокалипсиса, впрочем, этого не замечала — она сияла, словно луна в полнолуние. — А ещё дедушка Лафоетти — Кайрос-Мортиссимус Вентор — он очень, очень старый. Почти сто лет. И у него совсем поехала крыша, кажется. Он… — Апокалипсиса оглянулась и прошептала: — Он приставал к Синдерелле. Фу. Она сказала, что это было ужасно, но никто не удивился. Потому что все всё и так знали. Лира всё ещё молчала. Только смотрела на неё, как зачарованная. — А Синдерелла, — вздохнула Апокалипсиса, — на самом деле влюблена в Лафоетти. С самого детства. Она говорила, что он — её судьба. Даже с кем-то дралась из-за него. И не просто с кем-то, а с Корианной фон Алемир. А она из какого рода! Но Синдерелле всё равно. Потому что у неё взгляд такой… ледяной. И когти. Настоящие когти, я видела! Лира даже не успела открыть рот. — А дядя Меланхолифер — вы его ещё не видели, он обычно у гробниц сидит, — ему только пятьдесят с чем-то, а у него уже правнук! Шестилетний! Зовут как-то… Серафиниэль Вентор, по-моему. У нас в роду любят странные имена. Представьте, тётя Моргана, мама Лафоетти, уже придумала имя для вашего с Лафоетти ребенка. — Это… впечатляюще, — наконец произнесла Лира, но это прозвучало так бледно на фоне всего, что только что было произнесено, что даже ей самой стало неловко. — Да! А ещё у нас в подвале живёт женщина в серебряной маске, но про неё никто не говорит. Я иногда слышу, как она поёт. Странные песни, на латыни. Она, по слухам, прабабушка Лафоетти и Синдереллы. Или проклятие. Или и то и другое. Может, вампир? В этот момент к ним подошёл высокий юноша лет семнадцати с холодным, почти хищным лицом. Он не сказал ни слова, просто взял Апокалипсису за руку и кивнул Лире в знак прощания. Апокалипсиса фыркнула, как будто её выдернули из самого интересного, и послушно пошла за ним, бросив на Лиру ослепительную, искреннюю улыбку: — Приятно было поболтать! Надеюсь, вы станете нашей леди! Это, кстати, мой муж — Викентий Гвиддичо. И исчезла за арочным проходом, оставив после себя лёгкий аромат табака и чистого безумия. Лира осталась стоять, как статуя. «Стану… нашей леди?» Перед глазами вдруг вспыхнула картина: Лафоетти, стоящий у лестницы, Умбракалистрия — как тень за спиной, Синдерелла с лицом из льда, дедушка, который… нет, она даже не хотела об этом думать. «Они безумны», — подумала Лира, — «все до единого». Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, что часть её самой — странная, темноватая, затаённая — чувствовала, что ей … любопытно. Он подошёл, как всегда — бесшумно. В сером зале, залитом призрачным свечением, он был всего лишь тенью среди других теней. Но когда подошёл ближе, когда положил руку на её локоть, Лира почувствовала, как всё внутри оборвалось — будто прикасались к оголённому нерву. — Ты устала? — спросил он, мягко, почти вкрадчиво. Лира кивнула, не в силах собрать ни одной красивой фразы. В горле было сухо, в голове — чужие шёпоты. Ей хотелось домой. В любимую постель. В знакомые стены, в шорохи сада, в шепот Кайрана, в мамин чай с медом и лавандой. Прочь от теней, прочь от фамильных проклятий, от безумных девочек, от женщин в масках. Прочь. — Я бы хотела домой, — тихо сказала она. — Прямо сейчас. Он кивнул, без лишних вопросов. — Конечно. Я провожу тебя. Они шли в молчании. Каменные коридоры были похожи на внутренности древнего замка: с готическими арками, холодными сквозняками, лепниной и головами грифонов в полумраке. Всё было погружено в мягкий сумрак, как будто и сама ночь проникла внутрь особняка и дышала рядом. На улице было прохладно. Карета ожидала у старинных ворот, темнея в мягком свете фонарей. Сад был огромным, ухоженным, но тревожным — ни одного цветка, только чёрные кипарисы и рябины, как будто траур был здесь стилем жизни. Они сели в карету, двери захлопнулись, и всё стихло. Только глухой ритм копыт, мягкие толчки дороги. Внутри было темно, только огонёк фонаря уносился мимо окон, вырезая узоры на её бледном лице. У Лиры на языке крутились слова. Горькие, жгучие. Вопросы, от которых внутри дрожало сердце. Наконец она посмотрела на него. — Зачем ты убил мою кошку? Он посмотрел на неё. Спокойно. Даже не удивлённо. — Я не знал, что у тебя была кошка, — сказал Лафоетти просто. Лира смотрела на него, пытаясь уловить хоть тень лжи, хоть намёк на фальшь. Но он был… чист. Или просто очень хорошо натренирован. — Аврора, — сказала она. — Так её звали. Её убили. В начале июня. Молчание. Он медленно наклонил голову, чуть прищурившись: — Правда, у меня аллергия на кошек. Но я не приказывал убивать её, Лира. Я даже не знал, что она у тебя есть. Сердце Лиры билось быстро. Она вспоминала Синдереллу. Холодный голос. Пронзающий взгляд. Слова, брошенные с такой уверенностью, с такой жестокой игрой. Лира опустила глаза. Она не знала, кому верить. Возможно — никому. Карета ехала всё быстрее. За окнами мелькали поля, деревья, резиденции. Ночь казалась хрупкой, как стекло. — На прошлом свидании ты сморщился, когда одна дама сказала, что её воротник из шерсти котят, — тихо напомнила она. Он кивнул. — Потому что это отвратительно. Но не потому, что я убивал кошек. Лира кивнула. Но внутри — ничего не прояснилось. Только тревога стала гуще, тяжелее. Как глина под ногтями, как мрак под ногами. Карета остановилась. У ворот стоял факел. Воздух был наполнен запахом соли и нагретой травы. Дом сиял светом. — Я не пойду с тобой на третье свидание, — сказала она, не оборачиваясь. Он выдохнул. Глубоко. Не с гневом — с непониманием. — Почему? Она посмотрела на него. И в голосе её не было ярости, не было упрёка. Только тишина. — Потому что я не знаю, кто ты. Она вышла, не дожидаясь ответа. Ветер тронул край её платья. Сад запел сверчками. И в груди — впервые за вечер — стало чуть-чуть легче.