Тёмные свадебные обеты

Сквозняк пробежал по коридору, раздувая края мантий и поднимая запах каменной сырости. Лира шла рядом с Пэнси, прислушиваясь к звуку шагов позади — выверенных, отточенных, стража: Корвиан и Лиам держались как тени, не нарушая тишины, но всё равно оставаясь ощутимым напоминанием о том, как изменилась её жизнь. — Ты видела, Кэрроу опять выглядит как с похмелья? — вполголоса сказала Пэнси, закатывая глаза. — Клянусь, если бы в аду были учителя, они выглядели именно так. И не важно, что к Пожирателям он снисходительнее. Лира слабо улыбнулась, но не ответила. Впереди в толпе, среди студентов, мелькнули рыжие волосы — и у неё кольнуло под сердцем. Джинни. Она шла с Невиллом и девочкой с её курса, оживлённо что-то обсуждая. Весело, непринуждённо, будто всё осталось по-прежнему. Но Лира знала — это не так. Как давно они не разговаривали? Как давно Джинни смотрела на неё сквозь, а не в глаза? Лира вспомнила лето. Жаркое, полное солнца и запаха цветов. Джинни тогда приехала к ней в гости, ещё до… всего. Они гуляли по саду, ели малину прямо с куста, смеялись над глупыми детскими шутками Кайрана. А потом — в Норе, Джинни села рядом и сказала твёрдо, почти упрямо: — Ты всё равно останешься нашей. Как бы всё не сложилось. Даже если выйдешь за самого ужасного слизеринца в истории. И теперь шла по коридору, окружённая охраной, замужем за тем самым ужасным слизеринцем — и не была уверена, осталась ли Лирой. Или Джинни просто… увидела правду раньше, чем она сама? — Ты в порядке? — Пэнси тронула её за локоть. — У тебя лицо как у гриффиндорца перед зачётом у Снейпа. Лира отвела взгляд от Джинни, от прошлых лет, от тепла, которое уже не вернёшь. — Просто задумалась. — Надеюсь, не о Кэрроу. Лира чуть усмехнулась, но где-то внутри было тяжело.Можно ли вернуть то, что было с Джинни? Можно ли перешагнуть границу, которую сама же и пересекла? Или всё было предрешено с самого начала — с того момента, как она выбрала путь, на котором Джинни не смогла идти рядом? Она не знала. Но сердце болело — а значит, ей всё ещё было не всё равно. Кэрроу был в особенно мерзком настроении с утра. Это Лира поняла ещё до начала урока — по тому, как он хмуро косился на каждого, кто входил в кабинет, по нервному постукиванию указкой по столу и по характерному кривому оскалу, появившемуся при виде гриффиндорцев. — Из-за сокращения учебного состава и отсутствия должного… энтузиазма, — произнёс он, будто выдыхая яд, — урок будет проводиться сразу для двух курсов. Меньше времени тратить на пустозвонство, больше — на практику. Пэнси, не скрывая брезгливости, села ближе к Лире, которая заняла свою привычную парту в середине класса. Позади раздавались недовольные шепотки. Гриффиндорцы — Джинни, Невилл, Лаванда — разместились ближе к окну. Джинни держалась с прямой спиной и напряжёнными плечами. Урок начался, как обычно, с нотаций. Потом с теории, которую никто не слушал. А потом — как всегда в этом году — перешли к практике. Практика Кэрроу означала одно: мучить кого-то. — Так… кто сегодня будет демонстрировать сопротивление Империо? — с ленивой улыбкой сказал он, проходя между рядами. — Гриффиндор, у вас там наверняка кто-то особенно упрямый? Он остановился прямо перед Джинни. — Может быть… ты, Уизли? — Я не обязана… — начала она, сдержанно, но твёрдо. — Не обязана? — прошипел он, и в классе стало на мгновение слишком тихо. — Ты здесь, чтобы учиться. Или ты считаешь себя выше правил, девчонка? Его палочка уже поднялась, и воздух загустел, словно перед ударом грома. — Прекрати, — сказала Лира. Спокойно, но так, что в комнате стало ещё тише. Кэрроу повернулся к ней с выражением крайнего раздражения. — Простите, леди Слизерин, но здесь я преподаю. — И я не возражаю против преподавания. Но если вы ещё раз попытаетесь наложить на кого-то из учеников запретное заклинание ради «практики», вам придётся объясняться. И поверьте, я буду спрашивать с вас хуже, чем это мог бы сделать мой муж. Пэнси замерла, затаив дыхание. Даже слизеринцы в дальних рядах перестали шептаться. Кэрроу смотрел на Лиру с глухой яростью, но ничего не сказал. Он знал, что она не просто угрожает — а говорит всерьёз. И что теперь он действительно под её контролем. — Продолжайте, — сказала Лира, будто ничего не произошло. Кэрроу отвёл взгляд и, явно давясь от злости, повернулся к доске. Урок продолжился. Лира вздохнула. В уголке зрения — движение. Она повернула голову и встретила взгляд Джинни. Та смотрела на неё долго. Без улыбки, без слов, но в глазах было что-то новое. Не прощение. Не дружба. Но, может быть, первый шаг. Или щёлкнувший замок, внутри которого ещё могло остаться тёплое чувство. Лира опустила глаза и в первый раз за долгое время почувствовала не горечь, а слабую надежду. Лира вырвала листок из своей тетради и, наклонившись над партой, быстро нацарапала:

«Джинни,

можешь встретиться со мной сегодня после ужина на Астрономической башне?

Одна.

Лира»

Она сложила записку вчетверо и ловко передала клочок бумаги, не привлекая внимания. Джинни ничего не сказала — только кивнула едва заметно. Лира села обратно, и сердце в груди стучало чаще, чем хотелось бы. Спустя пару мгновений, когда Кэрроу снова начал бубнить что-то из учебника, до неё долетел крошечный комок пергамента. На нём было всего одно слово, написанное уверенным почерком:

«Хорошо».

Лира едва удержала улыбку. Остаток урока она почти не слушала — только сидела с идеально прямой спиной, думая, что скажет вечером. Как объяснит — и нужно ли объяснять вообще? После звонка ученики начали выходить, и Кэрроу уже собирался ретироваться в учительскую, когда Лира неспешно подошла к нему. Он заметно напрягся. — Профессор, — начала она сладким, ровным голосом, — хотела бы напомнить вам: с этого дня вы полностью в моей власти. Не забыли? Кэрроу недовольно дёрнул щекой. — Разумеется, нет, миссис Слизерин. — Хорошо. Тогда вот что. С этого дня вы будете составлять подробный отчёт каждого своего урока. Что именно вы преподавали, кому задавали вопросы, кого хвалили, кого — ругали. И, самое главное, описание каждого вашего взаимодействия с учеником — каждый взгляд, каждую попытку давления. Всё. Кэрроу слегка побледнел. — Каждый вечер вы будете отправлять мне этот отчёт. До девяти. Без опозданий. — И… если можно уточнить… — процедил он, не рискуя спорить. — Это указание… с чьего… то есть… исключительно ваше? — Моё, — спокойно подтвердила Лира, чуть склонив голову. — Но ваш выбор — слушаться меня. Или… не работать здесь вовсе. Кэрроу сжал губы, но кивнул. — Понимаю. — Вот и прекрасно. Удачного дня, профессор. Она развернулась и ушла, чувствуя на себе его взгляд. И даже не отдалённо смутившись — напротив, в ней росло удовлетворение от того, что впервые она действительно распоряжается своей властью. Не как чья-то жена — как сама Лира.

***

Персефона Паркинсон.

После обеда в гостиной было тихо. Несколько учеников лениво листали учебники или вполголоса обсуждали темы для сочинений. За окнами медленно опускался октябрьский вечер, свет ламп стал мягче, а мир за витражами — приглушеннее, будто покрыт вуалью. Пэнси сидела на диване ближе к камину, обложенная книгами. Сверху — «Трансфигурация: переходные формы и природа стабильности», под ней — её тетрадь с аккуратными, мелкими записями. Чуть в стороне — пергамент с заголовком «Подготовка к ЖАБА: Оборотные заклинания в боевых ситуациях». Она уже двадцать минут пыталась закончить одно из упражнений, когда услышала знакомый шаг — мягкий, почти кошачий. Тео. — Опять ты учишься? — Тео Нотт с интересом глянул на кипу свитков. Он не выглядел насмешливо — скорее с лёгкой, ленивой озадаченностью. — До ЖАБА ещё целая вечность. Даже если ты всё-таки сдаёшь в марте. Пэнси не подняла глаз, только дописала строчку. — Как раз потому и учусь. Пока есть мотивация. Потом она может исчезнуть. Он не ответил сразу — сел рядом, достаточно близко, чтобы она почувствовала его тепло, но не навязчиво. Присутствие Тео всегда было таким — ни один сантиметр лишнего, ни одного слова зря. Он умел быть рядом, не давя. — Ты изменилась, — тихо сказал он, глядя в пламя. Пэнси наконец подняла голову. Он сидел с той же лёгкой сутулостью, как на пятом курсе, когда они делали совместное задание по Зельям. Такие же взъерошенные завитушки над лбом — вечно неугомонные, будто спорили с расчёской. Та же ленивость в движениях, но в глазах — огонь. Такой же, как тогда. Как когда он впервые взял её за руку, не спросив, не предупредив — просто потому, что знал, что она не отнимет. — А ты нет, — ответила она чуть мягче, чем хотела. — Или… наоборот. Ты теперь больше похож на того, кем хотел быть. Тео хмыкнул. — Возможно. А ты… стала сильнее. Целеустремлённой. И всё так же боишься показывать, что тебе не всё равно. Пэнси фыркнула, но не возразила. Он всегда видел чуть больше, чем позволяли. И не использовал это против неё — это было, наверное, единственное, что она в нём по-настоящему уважала. И ценила. Она снова посмотрела на него — на тот самый блеск в глазах, что появлялся, когда он слышал музыку, которую никто больше не слышал. На беспорядочные завитки, на привычный изгиб губ. Всё такое знакомое. Всё — слишком близко. Может, стоит всё вернуть? — Тео… — начала она, но не знала, что сказать дальше. Он не ответил, только посмотрел на неё и едва заметно улыбнулся — не уверенно, не дерзко, а как будто тоже вспоминал. Пэнси снова опустила глаза к своим записям, но слова в строчках вдруг поплыли. Стало трудно сосредоточиться. Она не знала, что будет дальше, но почему-то впервые за долгое время — не боялась этого. — Пэнс, — Тео снова нарушил молчание. Он не смотрел на неё прямо, только крутил в пальцах закладку из пергамента, сложенную в треугольник. — А ты когда-нибудь думала… вернуться? Вновь встречаться? Она повернулась к нему. Глаза — внимательные, чуть настороженные. В голосе — осторожность, но без обороны. — А ты? Тео пожал плечами, будто это ничего не значило, но пальцы всё ещё мяли бумагу, и он не прятал этого. — Я часто думаю о вещах, которые закончили слишкомбыстро и тихо. Без причины. Без взрыва. Как будто мы просто закрыли дверь и ушли, даже не посмотрев назад. Хотя могли бы остаться. Пэнси не ответила сразу. Она вспомнила весну пятого курса, когда между ними всё как будто растворилось. Не было ни ссор, ни обид — просто вдруг каждый оказался в своём углу. Она ушла в себя, он — в свои мысли. Ни один не подошёл. — Мы не были влюблены, Тео, — сказала она почти шёпотом. — Это было… не то. Он кивнул. — Я знаю. Но ведь не всё сразу бывает «то», правда? Иногда отношения — это путь. Начинается не с бурь, а с понимания. С тепла. С чего-то, что не обжигает, а греет. Он замолчал на секунду, потом добавил: — Я не хочу возвращаться в то, что было. Я хочу попробовать по-другому. С тобой. С теми, кем мы стали. Ты — та, что не сдаётся. Я — тот, кто наконец понял, что хочет быть рядом. Пэнси почувствовала, как дрогнуло что-то в груди — не вспыхнуло, не прорвало, а как будто медленно раскрылось. Простой, тихий момент, в котором было слишком много всего, чтобы игнорировать. — А если я не знаю? — спросила она. — Тогда… мы не торопимся. Мы просто попробуем. Без обещаний. Только ты и я. — Он наконец посмотрел ей в глаза. — Можно? Пэнси кивнула. Не сразу, не уверенно, но искренне. — Можно. И впервые за долгое время ей стало спокойно.

***

Лирисия Слизерин.

Коридоры Хогвартса казались слишком длинными, когда кто-то шел за тобой, и шаги эхом повторяли твои собственные. Лира чувствовала — не слышала, а именно чувствовала — как Корвиан и Лиам обменялись взглядами, когда она попыталась попросить остаться внизу. Они не ответили. Просто продолжили идти, будто её слова были только пылью, рассеявшейся в воздухе. Она вздохнула, поднимаясь по винтовой лестнице, и с каждым шагом чувствовала, как всё внутри становится тише. Не спокойнее — тише. Настороженно, как перед бурей. Как перед разговором, от которого что-то зависит. На площадке астрономической башни уже стояла Джинни. Она не обернулась, когда услышала шаги — просто смотрела вдаль, на усыпанное огнями вечернее небо. Луна цеплялась за крышу Запретного леса, а облака лениво ползли над башнями. Ветер трепал её волосы. Лира остановилась в нескольких шагах. Позади — стража, замершая в тени. Непрошеные свидетели. — Привет, — тихо сказала она. Джинни обернулась. Лицо — спокойное, но глаза выдали всё: настороженность, обида, и что-то такое, что ещё не стало ненавистью. Но могло бы. — Привет, — ответила она просто. — Спасибо, что пришла, — Лира сделала шаг ближе. — Я… знаю, это странно. И, возможно, поздно. Но мне было важно тебя увидеть. — Я думала, ты теперь видишь только тех, кто тебе подчиняется, — сказала Джинни с лёгкой усмешкой, не совсем язвительно, но и не мягко. Лира невольно скосила взгляд на Корвиана. Потом — снова на Джинни. — Они не по моей воле здесь. Я пыталась оставить их внизу. Но они всё равно пошли. Джинни кивнула в сторону охраны. — Вот и ответ на всё, Лира. Тишина. Только ветер и отдалённый звон башенных часов. — Ты… летом ты сказала, что не откажешься от меня. Даже если я выйду замуж за самого ужасного слизеринца в истории. — Да, — кивнула Джинни. — Но тогда я ещё не знала, что ты и правда собираешься это сделать. Лира не отпрянула. Она приняла удар. — Я не… я не оправдываюсь. Я просто скучаю. Голос чуть дрогнул. — Я скучаю по тебе, Джинни. По тому, как мы смеялись. Как мы болтали до рассвета в моей комнате. По нам. Джинни долго молчала. Потом чуть склонила голову, её волосы упали на плечо. — А ты по-прежнему веришь, что можно быть с ним и остаться собой? Лира подняла на неё глаза. Медленно кивнула. — Я верю, что себя можно не предавать. Даже в темноте. Даже если это трудно. Я борюсь, Джинни. Не всегда побеждаю, но борюсь. Пауза. — А ты… — Лира сглотнула. — Ты думаешь, дружба, которая была такой, как у нас, может совсем исчезнуть? Джинни не ответила сразу. Потом сделала шаг навстречу, остановилась рядом. — Я думаю, настоящая дружба… не может исчезнуть. Но может замёрзнуть. На очень долго. И растаять — только если обе стороны захотят растопить лёд. Она посмотрела на Лиру. В упор. И в глазах больше не было ярости — только усталость, грусть и упрямая искра. Джинни облокотилась на перила, глядя куда-то вниз, где тени ложились на каменные дорожки. Ветер чуть трепал её волосы. Лира стояла рядом, не зная, как подступиться к тому, что вертелось на языке. — Джинни, — наконец сказала она, мягко, но твёрдо. — Если мы всё-таки попытаемся… сохранить хотя бы крупицу той дружбы, что у нас была… мы должны быть уверены, что никто — никогда — этим не воспользуется. Джинни чуть повернула голову, в её взгляде промелькнуло напряжение. — Ты о чём? Лира глубоко вдохнула, сложила руки перед собой. Сердце стучало чаще. — Я говорю о непреложном обете. Если мы его дадим — если поклянёмся, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не раскроем ничего, что могли бы узнать друг о друге из-за… из-за того, что стоим по разные стороны… Тогда ни ты, ни я не сможем предать. Даже случайно. Пауза. Джинни смотрела на неё долго, всматриваясь, будто пыталась распознать подвох. — Ты предлагаешь связать наши жизни клятвой? Чтобы ни одна из нас не могла передать врагу даже крошки того, что узнала? — Да. Не раскрывать, не передавать, не использовать… ничего, что касается войны, семьи, планов, слабостей. Лира сжала ладони. — И если нарушим… умрём, — тихо закончила Джинни. Лира кивнула. — Если мы и правда хотим сохранить хоть что-то настоящее, нам нужно сделать это защищённым. Недоступным для обеих сторон. Ни свет, ни тьма не смогут это тронуть. Джинни отвернулась, молчала. Потом вдруг засмеялась — коротко, сухо. — Безумие. Мы стоим посреди войны, на разных берегах. Ты — под рукой у него. Я — в тылу у Ордена. А говорим о дружбе. — Но ведь говорим, — сказала Лира. — А это уже больше, чем я ожидала. Джинни долго молчала, потом выпрямилась. — Ладно, — сказала она. — Если мы сделаем это… мы сделаем это на моих условиях. Без фальши. Только ты и я. И никаких «если». Только «никогда». Лира кивнула. В глазах — решимость. — Никогда и никому. Ни словом, ни жестом, ни намёком. Ни под Империо, ни по принуждению. Она чуть улыбнулась. — Я хочу знать, что ты у меня есть. Без страха, что это обернётся против тебя. Джинни посмотрела на неё с новым выражением. Чуть мягче. Почти — с болью. — Я хочу того же. Лира потянулась в карман мантии и достала палочку. Джинни сделала то же самое, чуть медленнее, словно не до конца веря, что это происходит. Между ними повисла тишина — колеблющаяся, как пламя свечи в сквозняке. Но прежде чем Лира успела начать, за её плечом раздался резкий голос: — Миссис Слизерин, вы не можете. Корвиан подошёл почти бесшумно, но теперь его рука резко легла на запястье Лиры, удерживая её. В его голосе звучал холодный металл. — Это необратимо. Вы собираетесь связать свою магию с предательницей. Это может быть ловушка. Лира выдернула руку из его пальцев, обернулась. В голосе — ледяная ярость: — Это не твоё дело, Корвиан. — Он убьёт меня, если узнает, что я позволил вам сделать это, — отрезал тот. — А я убью тебя, если не позволишь, — прошептала Лира, и в голосе её вдруг появилось нечто темное. — Я знаю, что делаю. Я не принадлежу ему в своих поступках. Корвиан колебался. Его рука сжалась, потом медленно отступила. Он остался стоять у стены, но взгляд его был прикован к ним — напряжённый, на грани взрыва. Лира вновь повернулась к Джинни. — Готова? — Да, — коротко ответила та, и обе подняли палочки. Они взялись за руки — крепко, твёрдо, без колебаний. — Я, Лирисия Слизерин, даю непреложный обет, — начала Лира, и магия, словно тень, затрепетала вокруг них, — что всё, что я узнаю от Джиневры Уизли как от человека, как от подруги, никогда не будет использовано мною, моими союзниками или кем-либо с моей стороны в контексте войны. Я не раскрою её слабости, секреты, чувства, ни при каких обстоятельствах. Тонкая серебряная нить вспыхнула между их пальцами. — Я, Джиневра Уизли, даю непреложный обет, — проговорила Джинни, и в её голосе не дрожало ни единого звука, — что всё, что я узнаю от Лирисии Слизерин как от человека, как от подруги, никогда не будет передано Ордену Феникса, моим союзникам или использовано против неё. Я не предам, даже если буду вынуждена. Серебряный свет охватил их руки, сплелся в узел и вспыхнул ослепительным белым огнём — и тут же погас, оставив лёгкий след тепла в ладонях. Обе отступили. Между ними — тишина. Никакой помпы. Только ясное понимание: теперь они связаны. Лира тихо выдохнула. Джинни отвернулась, снова глядя на горизонт. Молча, будто в замедленном сне, Лира сделала шаг вперёд. Серебристый свет непреложного обета всё ещё мягко мерцал в её памяти, отзвуком живя в пальцах. — Спасибо, — прошептала она, глядя в лицо Джинни. — Ты… даже не представляешь, сколько это значит. Губы Джинни дрогнули — не в улыбке, скорее в попытке сказать что-то, но слов не находилось. Она кивнула, и в этом жесте было больше, чем в любом заклинании. Лира вдруг почувствовала, как что-то поднимается в груди — волнение, облегчение, острая тоска по всему тому, что они потеряли и, может быть, ещё могут вернуть. Она шагнула ближе и обняла Джинни. Это было не робкое, не холодное объятие — нет, это было объятие двух людей, которым пришлось пройти через слишком многое, чтобы снова оказаться вот так рядом. Джинни прижалась щекой к плечу Лиры и вздохнула. Их мантии чуть зашуршали, ветер обвил их, как плед. — Я скучала, — призналась Лира тихо. — Я тоже, — отозвалась Джинни. — Больше, чем хотела бы признать. Они стояли так какое-то время — под небом, усеянным звёздами, в тени башни, между войной и дружбой, между страхом и доверием. Внизу Корвиан шумно откашлялся, но не подошёл. — Мне пора, — сказала Лира, отстраняясь, не спеша. — Но мы встретимся. — Да, — просто кивнула Джинни. — Береги себя. — И ты. И прежде чем это волшебство могло рассыпаться от слов или сомнений, Лира обернулась и пошла к лестнице, чувствуя на себе тёплый взгляд Джинни. За спиной — звёзды. Внутри — крохотная искра надежды. Возвращение в подземелья Хогвартса всегда напоминало погружение в ледяную воду: резкое, отрезвляющее, глушащее чувства. Лира спускалась по мозаичным лестницам, шаги отдавались гулким эхом в пустынных коридорах. По обе стороны от неё — Корвиан Лестрейндж и Лиам Крауч, как тени, неотступно следующие за ней. Ни один из них не нарушал тишину, но было ясно, что они переглядываются. — Ты не должна была это делать, — всё же нарушил молчание Корвиан. Его голос звучал глухо, будто за гранью одобрения и упрёка. — Обет. С гриффиндоркой. — Она может использовать это, — добавил Лиам, чуть тише. — Против тебя. Против Повелителя. — А я могу использовать её. И доверие, — холодно сказала Лира, не оборачиваясь. Лишь бы ничего они больше не сказали. Пусть ее словами им понравятся и они заткнутся. Они вошли в слизеринскую гостиную — тёмную, прохладную, словно пропитанную влагой подводного озера. Несколько младшекурсников сидели, склонившись над пергаментами, в углу трое пятикурсников вполголоса спорили, бросая кости на зачарованной карте. Над камином потрескивал зелёный огонь, отбрасывая на стены танцующие тени. Лира прошла к креслу у очага, сбрасывая с плеч накидку. Корвиан остановился у стены, скрестив руки на груди, Лиам остался у входа, настороженно оглядывая комнату. — Тебе повезло, что мы были с тобой, — продолжил Лестрейндж. — Кто угодно мог увидеть. И передать дальше. — Кто угодно и увидел, — тихо отозвалась Лира. — Включая вас. Она уселась в кресло, сцепив пальцы на коленях. Звёзды остались на башне. Здесь же, в подземельях, начиналась совсем другая жизнь — с приказами, взглядами, слежкой. Она подняла взгляд на Корвиана и Лиама. — Я знаю, что делаю, — произнесла Лира. — И если кто-то хочет пожаловаться, пусть делает это сам. А не через других людей. Те переглянулись. Но промолчали. Её пальцы медленно крутили кольцо на левой руке —привычку с самой свадьбы, от которой она никак не могла избавиться. Гостиная шумела фоновым гулом голосов и потрескиванием камина, но взгляд Лиры задержался на одном из учеников у дальней стены. Пауль Селвин. Пятикурсник. Надменный, с вечно прищуренными глазами и ленивой усмешкой, он всегда вызывал у Лиры странное внутреннее раздражение. Он ничего плохого ей не сделал напрямую, но его снисходительный тон, манера говорить о других с холодной усмешкой и взгляд, который часто останавливался на ней слишком долго — всё это складывалось в неприязнь. Лира прищурилась, чуть откинулась в кресле и будто невзначай положила локоть на подлокотник, подбородок — на ладонь. Взгляд метнулся к Паулю. Он как раз сидел на корточках рядом с картой, обсуждая ходы с друзьями. «Может, попробовать? Просто… ради практики.» Она замедлила дыхание, сосредоточилась. Слова всплыли в голове так, будто она их повторяла сотню раз: — Легилименс. Она не произнесла их вслух — не нужно. Слово вспыхнуло в сознании, как спичка, и вместе с ним — короткое, зыбкое касание чужого разума. На миг её мир качнулся, и она увидела: …Пауль в библиотеке, крадёт один из запрещённых свитков с полки, стараясь не попасться Мадам Пинс… …разговор в коридоре с Мишель Розье, язвительное замечание о Лире: «Шевалье думает, что если вышла за Повелителя, то ей можно всё»… …ночная сцена: Пауль у зеркала, меряет мантию — шепчет: «Я стану кем-то. Меня заметят»… Внезапно — отталкивающее усилие. Его сознание, едва уловив вмешательство, среагировало резкой помехой, как вспышкой гнева. Лира моргнула, вынырнула из этой зыбкой глубины. Всё длилось меньше пяти секунд. Пауль напротив приподнял брови, будто что-то ощутил. Он оглянулся через плечо — и на секунду встретился с её взглядом. Лира лишь мягко, вежливо улыбнулась. Спокойно. Невинно. Но внутри — гудел интерес и лёгкое возбуждение. Она это сделала. Без палочки. Без слов. Корвиан, всё ещё стоявший у стены, прищурился, уловив изменение в её выражении. Но ничего не сказал. Лира чуть расправила плечи и вновь посмотрела на камин. Может, ей стоит делать это чаще — тихо, аккуратно, в пределах дозволенного. Учёба не всегда бывает школьной. Мысли теснились в голове, как рой встревоженных шмелей. Лира откинулась в кресле, затем резко поднялась. Тепло рук Джинни всё ещё будто горело на плечах, но вместе с ним в груди нарастал холод страха: а если Корвиан и Лиам расскажут Тому? Он обязательно найдёт способ обойти обет. Если не словом, то заклятием. Если не прямо, то через заклинания проникновения, через других… Он всегда находит способ. И он использует это. Всё, что узнала Джинни, — будет на вес золота. Лица, маршруты, дух сопротивления, уязвимости… Нет. Том не должен знать. Ни сейчас, ни потом. В груди начало сжиматься. Воздуха стало мало. Надо срочно что-то делать. Срочно. Она выпрямилась и резко позвала: — Корвиан. Лестрейндж, до того молча стоявший у стены и наблюдавший за ней со своей обычной смесью отстранённости и напряжённой готовности, подошёл ближе. Лира повернулась к нему, чуть приподняв бровь, голос звучал лениво: — Где отчёты от Кэрроу? Корвиан чуть нахмурился. — Какие отчёты? — По каждому его уроку и каждому взаимодействию с учеником. Я просила. Ты не передал? Он моргнул, чуть прищурился. — Это… не входило в мои задачи. Лира усмехнулась и склонила голову набок, будто с интересом рассматривая паутину в углу потолка: — Тогда пусть войдёт. Через десять минут они должны быть у меня. Разберись с этим. — Слушаюсь. Корвиан повернулся и вышел из гостиной быстрым шагом. Лира медленно выдохнула. Один — ушёл. Она повернулась к оставшемуся — Лиаму Краучу. Тот стоял немного напряжённо, будто догадывался, что замысел хозяйки глубже, чем кажется. — Лиам? — Да, миссис Слизерин? — Принеси мне, пожалуйста, мой учебник по чарам и конспекты. Я хочу немного почитать. Он посмотрел на неё с явным сомнением: — Мне… не хотелось бы оставлять вас одну. Лира рассмеялась, мягко и почти искренне: — Лиам. Это гостиная Слизерина, а не запретный лес. За две минуты со мной ничего не случится. Ты же не думаешь, что на меня нападёт третьекурсник? Лиам смущённо опустил взгляд. — Конечно, нет… — Тогда иди. Поторопись. Я буду ждать здесь. Он кивнул, ещё раз окинул её взглядом — и ушёл вглубь коридора, в сторону её покоев. Дверь за ним закрылась. Лира замерла ровно на два удара сердца, а затем, как будто пружина в ней сорвалась, вскочила на ноги и почти беззвучно рванула к выходу из гостиной. Мантия задела край кресла, огонь в камине вспыхнул сильнее от резкого движения воздуха. Быстрее. Её ботинки мягко ступали по каменному полу, пока она не выбежала из подземелий. Сердце стучало в ушах, адреналин — тонким током под кожей. Она выскочила на поверхность — и впервые за весь вечер вдохнула по-настоящему. Конец сентября, но воздух всё ещё держался тёплым, почти летним. Над озером звёзды отражались в тёмной глади, а тишина была такой полной, будто весь замок заснул. Лира не знала, куда именно идёт. Главное — уйти достаточно далеко, чтобы ни Корвиан, ни Лиам не нашли её. Быть одной. Подумать. Совершить… что-то. Может быть, даже что-то безумное. Было около десяти. На улице царила густая темень, в которой Хогвартс казался почти нереальным — его очертания терялись в ночной дымке, башни уводили взгляд вверх, к далёким звёздам, будто сам замок рвался к небу. Лира шагала по влажной от росы тропинке, мантия чуть цеплялась за траву. Где-то вдалеке ухнула сова. С южной стороны потянуло ароматом прелых листьев — сентябрь всё же медленно уступал место октябрю. Она не шла куда-то конкретно, скорее — уходила от. От замка, от Корвиана и Лиама, от контроля, от гнетущей ответственности, от страха быть разоблачённой. Хотелось чего-то простого. Тишины. Воздуха. Неба. Мысль о квиддичном поле возникла внезапно. Там обычно пусто. Можно залезть на трибуны, спрятаться в тени, смотреть, как плывут по небу звёзды — и быть никем. Она подошла к воротам, миновала их — и остановилась. В центре поля, освещённая тусклым заклинанием, двигалась фигура. На метле, с точными, быстрыми движениями — тренировочный вираж, разворот, бросок. Метла опустилась к земле, поднялась снова. Кто-то шептал команды, вглядываясь в кольца на противоположной стороне. Джинни. Лира осталась в тени у края трибуны. Сердце сжалось, как в ту самую минуту, когда она увидела её на уроке. Джинни двигалась легко, будто вся тяжесть мира осталась где-то за пределами поля. Уверенность, спокойствие, контроль. Лира стояла молча, не решаясь пошевелиться — но в какой-то момент доска под её ногой хрустнула. Джинни заметила. Замерла, подняла метлу чуть выше и резко развернулась, всматриваясь в темноту. Затем медленно опустилась на траву и пошла к трибуне. — Лира? — тихо, но ясно. Без угрозы. Без удивления. Просто — признание. Лира вышла из тени. Молча. Лицо не выражало ничего, но внутри всё гудело. — Не знала, что ты тренируешься по ночам, — проговорила она. — А я — что ты гуляешь без охраны, — усмехнулась Джинни и поднялась на трибуну, сев рядом, чуть сбоку, не глядя в упор. Они сидели молча, плечо к плечу. Над головой блестели звёзды. Где-то в кронах шуршали птицы. Поле перед ними раскинулось, как море — огромное и безмолвное. Лира опустила руки на колени. — Я хотела… просто посидеть. Подумать. Быть одна. — Иногда лучше всего думать на метле, — ответила Джинни, всё ещё глядя вдаль. — Иногда — рядом с кем-то. Лира не знала, что сказать. Слова всегда терялись в присутствии Джинни, особенно теперь. Они обе молчали. Но в этой тишине было что-то настоящее. — Я сбежала, — вдруг сказала Лира, и Джинни обернулась к ней. — От этой охраны. От всего. От… него. Хочу быть на улице как можно дольше. Пока меня не найдут. Джинни молча кивнула. Не в осуждение, а в понимание. — Я больше не знаю, где моё место, — продолжила Лира, глядя на пустое поле. — Я даже не уверена, на чьей стороне. Иногда кажется, что я играю в чью-то игру, где правила мне не говорят. Просто шепчут, кого любить, кого бояться, за кого выходить замуж, кого предавать. И всё это — под видом долга. Чести. Будущего. Джинни вздохнула, опуская взгляд. — А я думала, что ты выбрала. Добровольно. Что ты перешла… туда. Навсегда. — Мне казалось, я должна. Иначе семья, иначе… всё развалится. — Голос Лиры стал тише. — Я думала, смогу оставаться собой. Но никто не остаётся собой, когда каждый день — борьба за выживание. Там нельзя просто жить. Там можно только играть. Некоторое время Джинни молчала. Ветер зашуршал в вышине, в небе скользнула комета. — Мне больно, Лира, — прошептала Джинни. — Не потому, что ты пошла туда. А потому, что ты молчала. Потому что мы перестали говорить. Потому что ты исчезла. А я… я скучала по тебе до боли. По тому, как мы смеялись у тебя дома, как пекли пиццу на твоей кухне. Помнишь? — Помню, — прошептала Лира. — Ты носила мою пижаму. Джинни невесело усмехнулась. — Она до сих пор у меня. Я иногда её надеваю, когда особенно… плохо. Молчание. — Мне казалось, ты отказалась от меня, — призналась Лира. — Когда ты больше не писала. Когда не подошла в Хогвартсе. Я думала — ты решила, что я враг. — Я боялась. Боялась, что тебя накажут, если узнают. Боялась, что я сама не выдержу. Что сделаю только хуже. — Джинни закусила губу. — Ты стала мне как сестра, Лира. Хоть мы и были знакомы… сколько? Четыре месяца? И… я всё ещё скучаю по той, прежней тебе. — А если той Лиры больше нет? — прошептала она, и в голосе прозвучал страх. — Если я стала частью того, что ненавидела? — Тогда я всё равно найду в тебе ту искру, которая осталась. — Джинни повернулась к ней и положила ладонь на её руку. — Потому что даже если всё вокруг рушится — я знаю, ты не предашь. Не по-настоящему. Лира вскинула на неё взгляд — растерянный, будто хрупкая, едва не разбившаяся фарфоровая чашка. — Я не знаю, что будет дальше, — прошептала она. — Но я не хочу терять тебя. И не хочу, чтобы ты страдала из-за меня. Если я уйду глубже… по ту сторону, — голос сорвался, — просто пообещай мне, что не будешь ненавидеть. Джинни тихо кивнула. — А ты пообещай, что будешь помнить. Кто ты. Для меня. Они снова сидели молча, плечо к плечу, как раньше. Только между ними теперь была не беззаботность — а искренность, честность боли, разлуки и шагов в темноту. Но и это было начало. Потому что даже с разных сторон войны, они всё ещё видели друг в друге свет. — Знаешь, — начала Лира, чуть склонив голову, будто решаясь, — Том думает, что всё контролирует. Что я — его часть. Что я буду делать, что он скажет. Иногда… я сама начинаю в это верить. Что я действительно просто одна из фигур на доске. Она медленно провела пальцем по краю лавки, будто там была тонкая резьба, которую можно было разгадать прикосновением. — Но есть вещи, которые он не может забрать. Память, чувства. Людей. — Лира глянула на Джинни. — Я до сих пор вижу Фредерика во сне. Он умер. И я знаю, что это не было случайностью. Но правду о его смерти не ищет никто. Все просто… молчат. Потому что выгодно. — Фредерик? — переспросила Джинни. Лира кивнула. — Он был моим братом. Слишком близким. Дядя сказал, что это была болезнь, хотя он был здоров. Но у меня… у меня есть письмо от Фреда. Последнее. — Она на секунду прикрыла глаза. — Я не думаю, что он умер от болезни. Он что-то узнал. Джинни нахмурилась, глаза её потемнели. — Это может быть важно. Очень важно, Лира. — Только кому? Тому? Он прикроет. Ордену? Меня сожгут на костре, если я приду туда. На этих словах Джинни медленно выдохнула, как будто собиралась с силами. — Слушай… — Она повернулась к Лире и заговорила тише. — Гарри жив. Он скрывается, но он жив. Орден знает. Не все, но… мы в контакте. Он ищет нечто, что может помочь победить. Нечто, что связано с твои мужем напрямую. Я не знаю всех деталей, и не хочу знать, потому что чем меньше я знаю, тем меньше могу выдать. Но мы не сдались. Никто из нас. Голос Джинни звучал сдержанно, но в нём горела сталь. Лира смотрела на неё, будто впервые видела не просто подругу — а воительницу. Упрямую, сильную, верящую. — Гарри… жив, — повторила Лира и прикрыла рот рукой, чтобы сдержать дыхание. — Это… ты понимаешь, если он найдёт то, что ищет, Том… он… — Он падёт, — закончила Джинни. — И мир снова станет дышать. Наступила тишина, наполненная чем-то новым — не только страхом, но и возможностью. — Тогда мне нельзя ошибиться, — прошептала Лира. — Я должна играть очень осторожно. Не знаю даже за кого. — Мы тебя не просим быть шпионом, Лира, — мягко сказала Джинни. — Мы просто просим помнить. Быть собой. Не позволить ему отнять то, что делает тебя — тобой. И в этом моменте, в этой простой просьбе, было куда больше силы, чем в приказах и клятвах. Лира кивнула, почти незаметно. — Спасибо, Джинни. Что всё ещё веришь. Даже тогда, когда я сама в себе сомневаюсь. Джинни улыбнулась — устало, но искренне. И на секунду мир стал тише. Они просидели на арене до самого рассвета. Джинни раскинулась на спине, глядя в потухающие звёзды, Лира — сидела молча, поджав колени и обняв себя за плечи, будто пыталась удержать хрупкое равновесие внутри. Они не нуждались в словах. Тишина была живой — в ней укрылись воспоминания, недосказанности, прежняя нежность и новое понимание. Когда первый свет прокрался по кромке неба, они встали. Медленно пошли в замок, стараясь не смотреть друг на друга слишком долго, чтобы не нарушить хрупкую иллюзию обычного утра. У входа в замок они разделились. Джинни — в сторону гриффиндорской башни, Лира — к подземельям. Уже свернув в один из коридоров у подземных лестниц, Лира резко остановилась. Её дыхание было ровным, почти холодным, когда она вытащила из рукава палочку. — Sectum eminus, — шепнула она себе под нос. На запястье тут же появилась тонкая, поверхностная, но эффектная рана. Кровь побежала ровной полоской, не обильно, но заметно. Она быстро завернула рукав, не останавливаясь — не для того, чтобы казаться слабой, а чтобы выглядеть уязвимой. Она знала, на какую ноту бить. В слизеринской гостиной Лиру ждали. Корвиан Лестрейндж стоял прямо перед камином, как тень. Его лицо было каменным, но глаза — ядовито яркими от ярости. — Где ты была? — голос его был спокойным, но в нём звенел металл. Лира не опустила взгляд. Она медленно подняла рукав, и по её запястью стекла капля крови. — Хочешь знать? Вот условия: ты и Крауч молчите о Джинни. Абсолютно. Ни единого слова моему мужу. А я, в свою очередь, не рассказываю ему, что вы не смогли уследить за его женой даже в Хогвартсе. — Она шагнула ближе, глаза её горели леденящим спокойствием. — Или ты хочешь, чтобы я упомянула о крови на моей руке? Что я вышла из замка ночью, и вернулась пораненная, а вы… не заметили? Корвиан нахмурился, но ничего не сказал. — А что будет в следующий раз? — продолжила Лира, голос её стал холоднее. — Если нападут снова? На меня нападали уже этим летом, ты знаешь. И это было до брака. А теперь я — жена Темного Лорда. Его трофей. Его уязвимость. Вы позволите этому повториться? — Ты угрожаешь нам, — произнёс Корвиан с тихим гневом. — Я — предупреждаю. — Лира смотрела в глаза, не отводя взгляда. — Сделай выводы, Корвиан. Пока ты ещё можешь.

***

В комнате было полутемно — плотные шторы изумрудного цвета не пропускали свет, и только настольная лампа отбрасывала мягкое свечение на край кровати. Элиза спала. Возле Лиры сидела Самира, осторожно прикасаясь к запястью Лиры ваткой, пропитанной зелёным зельем. — Не жжёт? — спросила она тихо, не глядя в глаза. — Нет. Всё нормально, — так же тихо ответила Лира, наблюдая, как зелье медленно впитывается в кожу. Самира нахмурилась. Рана всё ещё была видна — не кровоточила, но и не затягивалась. — Странно, — пробормотала она. — Это зелье должно было всё закрыть… — Значит, зарастёт к обеду, — произнесла Лира с усталой усмешкой. — Или потом. Неважно. Самира подняла на неё взгляд, полный тревоги, но не сказала ничего. Просто кивнула и, убрав пузырёк с зельем, встала. — Я оставлю тебя одну. Если… если что, я рядом, хорошо? Лира слегка кивнула, не поднимая глаз. Дверь закрылась почти бесшумно, и комната вновь погрузилась в полумрак. Она легла на кровать, подтянув покрывало до подбородка, но не от желания согреться — скорее, чтобы хоть что-то её обнимало. Её тело было тяжёлым от усталости, а мысли — острыми, как стекло. «Мне хочется ласки», — подумала она неожиданно для себя. — «Настоящей. Чтобы кто-то гладил меня по волосам и не думал, кому я принадлежу. Чтобы никто не называл меня «его». Чтобы не надо было ни за что платить, ни за что бояться. Просто быть.» Она перевернулась на бок и уставилась в стену, чувствуя, как по щеке ползёт одна-единственная слеза. Не от боли. От внутреннего разлома. «Хочу помидоров в уксусе, — вдруг всплыло в голове. — Таких, как на обеде с Томом. Когда я…» Лёгкий смешок сорвался с губ, почти беззвучный. «Когда я облила своего мужа уксусом.» Она закрыла глаза. И представила, что кто-то обнимает её сзади, тёпло, осторожно, без претензий. Кто-то, кто знает, что у неё болит, и всё равно остаётся рядом. И не зовёт её Леди Слизерин. Или госпожа Слизерин. Или его. А просто Лирой.

***

Корвиан Лестрейндж.

Кэрроу оказался ещё большим идиотом, чем Корвиан предполагал. Он сидел в кабинете, прислонившись плечом к прохладной каменной стене, и наблюдал, как преподаватель Защиты от Тёмных Искусств — с заляпанной чернилами мантией, грязной бородавкой на щеке и дрожащими руками — царапал пером по пергаменту, составляя отчёт. Очередной никому не нужный перечень «мер воспитательного воздействия» на учеников Хогвартса, вызванный всего лишь одним требованием: «Каждый вечер. Без пропусков. За каждый урок». Госпожа не уточняла, зачем ей это. Но, когда она говорит — Корвиан делает. Без вопросов. — Быстрее, — произнёс он холодно, когда Кэрроу в третий раз перечёркнул строку и начал заново. — У меня нет времени ждать, пока вы вспомните, как писать фамилии учеников. Кэрроу мрачно хрюкнул, но не посмел перечить. Корвиан подавил раздражение — не в первый раз за ночь. Но, увы, не в последний. Потому что спустя пол часа госпожа исчезла. Он узнал об этом, когда вернулся в гостиную с кипой пергаментов. Лиам встретил его с растерянным лицом и глупым комментарием: — Она просила принести учебник. Я думал, она в гостиной. Но её нет. Думал. Думал. Убил бы. Или себя, или Лиама. Но, скорее, Лиама. Сначала они обошли все уровни подземелий, потом — этажи. Библиотека, башни, пустые классы, даже дурацкий туалет Мёртвой Миртл. После полуночи проверили внутренний двор. Потом — оранжереи. К двум часам ночи Корвиан уже готов был рвать стены. Лиам твердил, что «госпожа сильная, с ней ничего не случится», но Корвиан знал: сила — не всё. Есть те, кто сильнее. Есть ловушки. Есть те, кто подслушивает, поджидает, смеётся в темноте. И есть Повелитель, которому не понравится, если с его женой случится хоть что-то. А эта Слизерин… она просто ушла. Просто. Ушла. Потому что захотела. Именно это бесило больше всего. Он не боялся за неё — нет. Он боялся за себя. Потому что в случае чего он бы отвечал. И всё же, когда на рассвете они увидели её в гостиной, с растрёпанными волосами, в той самой мантии, с которой начиналась эта дурацкая ночь, он не смог на неё накричать. Только сжал кулаки. Потому что она посмотрела на него с усталой снисходительностью — как он сам когда смотрел на младших. И сказала спокойно: — Уговор. Вы не рассказываете Тому ничего о Джинни, а я не говорю ему, что вы даже в Хогвартсе не смогли меня удержать. И всё. Никакого крика, угроз, ни слова об исчезновении. Только этот голос — холодный, твёрдый, совершенно её, и неотличимый от того, каким говорил её муж. Хищно, почти лениво, с уверенностью, что любое твое возражение раздавят, как муху на стекле. Корвиан видел, как она изменилась. Становится тем, кем должен был быть он сам — но в женском обличье, в зелёном платье, с запястьями, тонкими, как стекло. Она похожа на Повелителя. До пугающей степени. Стала похожа. На свадьбе нет, не была. На свадьбе она была величественной, красивой, но… пустой. Обычной. Спокойной. А сейчас… Это пугало. И восхищало. Одновременно. Корвиан остановился у двери в покои госпожи и постучал ровно трижды — чётко, как всегда. В коридоре царила тишина: за стенами только глухой гул просыпающегося замка, за плечами — привычная тяжесть тревоги. Скоро завтрак, и она должна была уже быть на ногах. Дисциплина — основа безопасности. Но за дверью — ни звука. Он постучал ещё раз, чуть громче: — Госпожа? Тишина. Ещё секунда — и он уже потянулся к дверной ручке, но та со щелчком повернулась сама. На пороге появилась Элиза Винтерли — в мятом халате, с растрёпанными волосами, бледная как мел. Глаза у неё были испуганные, губы подрагивали. Корвиан едва удержал раздражение. Элиза. Смешная девчонка с глазами влюблённой лани. Он ещё в первый же день сказал Лиаму, что брать её в фрейлины было ошибкой. Такие девушки годятся разве что для украшения бала, а не для королевского круга. Нет хладнокровия, нет умения скрывать чувства — и никакой пользы. — Она не просыпается, — прошептала Элиза, глядя на него снизу вверх. — Корвиан… Самира рано утром пыталась заживить рану, но заклинания не подействовали. И зелья тоже. Лира сказала, что всё в порядке и просто устала. А потом… уснула. И… и… — И что? — тихо, почти лениво, спросил он, хотя уже знал ответ. — Она не просыпается. Я зову, трясу за плечо… ничего. Она дышит. Но… не открывает глаз. Губы Элизы задрожали сильнее. Корвиан медленно выдохнул и отстранил её в сторону. «Слишком рано для катастроф», — отстранённо подумал он, входя в комнату. «И слишком поздно, чтобы считать её обычной девочкой.» Госпожа Слизерин лежала на кровати, как всегда — аккуратно, словно боялась смять простыни. Рука, перебинтованная, покоилась на одеяле. Цвет лица чуть бледнее обычного, дыхание едва заметно поднимало грудь. Но веки оставались закрыты. Он шагнул ближе. В голове уже щёлкали механизмы: варианты, причины, последствия. Самоповреждение. Магическое истощение. Зелье? Нет. Проклятие? Или просто — усталость. Выгорание. Нервный срыв. Это ведь тоже возможно, даже для королев. Он повернулся к Элизе: — Позови Самиру. Скажи, что я жду её здесь через две минуты. Не больше. И пока та спешно кивнула и исчезла за дверью, Корвиан снова посмотрел на спящую госпожу. «Ты, конечно, хочешь казаться непобедимой. Как он. Но даже у Повелителя бывают срывы.» Он молча опустился в кресло у изножья кровати. Слишком уж Лира была похожа на своего мужа. Даже в этом — в грани безумия между упрямством и усталостью. Самира вошла быстро, но тихо, как человек, привыкший к тревоге. Волосы были собраны в грубый узел, на шее болтался медальон. Увидев Лиру, она сразу метнулась к кровати и опустилась на колени, доставая из кармана палочку и проверяя пульс и зрачки. — Что ты уже пробовала? — глухо спросил Корвиан, наблюдая за её действиями. — «Эпискиа», «Вулнера Санентур», мази, бинты, кровоостанавливающее зелье и успокаивающее, — коротко отчиталась Самира, не отрывая взгляда от Лиры. — Но рана не затягивается. Такое бывает, если она создана заклятьем с эмоциональной нагрузкой. Вчера Лира выглядела… хрупкой. Но я не думала, что это дойдёт до такого. — «Не думала» — плохая отговорка, — буркнул Корвиан. — Элиза! Беги в больничное крыло. Приведи мадам Помфри. Быстро. Элиза, до этого стоявшая прижавшись к стене, словно боялась дышать, кивнула и выскользнула за дверь. Корвиан снова перевёл взгляд на Самиру: — Принеси настой чертополоха и мандрагоры. С добавлением валерианы. Он должен пробудить её. Самира выпрямилась и повернулась к нему, лицо у неё было упрямым и спокойным. — Нет. Он чуть приподнял бровь: — Нет? — Я не оставлю госпожу одну. Особенно с мужчиной. Даже если это вы. Если вы так хотите — сами идите за настоем. Корвиан несколько секунд просто смотрел на неё. Без злости. Без удивления. Просто… изучающе. — Значит, ты не так глупа, как кажешься, — хмыкнул он наконец. — Ладно. Он направился к двери, бросив напоследок через плечо: — Если с ней что-то случится — ты ответишь за это. — Я уже отвечаю, — прошептала Самира, вернувшись к Лире и сжав её ладонь в своей. Корвиан не стал оборачиваться. Дверь мягко закрылась за ним.

***

Лирисия Слизерин.

Сначала было ощущение холода. Мягкого, туманного, проникающего под кожу, будто утро не торопилось начинаться. Потом — свет. Слишком яркий, слишком белый. Лира моргнула, лицо будто резануло лезвием. Голова ныла, словно в ней весь день стучали палочками, а тело казалось налитым свинцом. — Не шевелись, деточка. — Голос был знакомым. Мягкий, обволакивающий, с оттенком строгости, которую не хочется нарушать. — Просто лежи. Ты в безопасности. Лира попыталась повернуть голову, но тут же застонала — мышцы протестовали. Её аккуратно, почти невесомо, уложили на подушки. Сквозь пелену сна она различила черты мадам Помфри. Рядом, чуть в стороне, стояли Самира, сжимающая флакон с зельем, Элиза — бледная, с прижатыми к груди руками, и Корвиан — как всегда каменный, только взгляд слишком внимательно сверлил Лиру. — Что… произошло?.. — Голос был сиплым, еле слышным, губы едва двигались. — Ты не просыпалась, — шепнула Элиза, торопливо кивая, словно боялась, что Лира ускользнёт обратно в сон. — Мы пытались тебя разбудить. Самира… она волновалась. — И правильно делала, — буркнула мадам Помфри, осматривая Лиру. — Слишком много магического истощения. Эмоциональное перенапряжение. Ты истощила себя, глупая девочка. Какой идиот заставил тебя до этого дойти?.. Корвиан хмыкнул. Самира ничего не сказала. Только сжала губы. Лира хотела усмехнуться — не вышло. Вместо этого — резкая боль в руке. Она резко вдохнула, и одновременно с этим рукав пропитался кровью. — Ах, — Помфри поджала губы, уже обнажая рану, — вот она и снова. Проклятье. Это не просто порез. Магия по-прежнему течёт по краям. Она не затягивается — организм не успевает регенерировать. Она достала бинты и тонкое зелье цвета дымчатого янтаря, начала аккуратно промывать и заматывать рану. — Я не могу её залечить, миссис Слизерин, — сказала она строго, но с сочувствием. — Ты истощена. Организм в такой фазе не даст магии нормально работать. Нужно восстанавливаться. Сон, еда, никакой нагрузки, минимум магии. Лира молча кивнула. Помфри закончила перевязку и встала. — Я ещё вернусь. А пока — тишина и отдых. И если кто-нибудь из вас даст ей волшебный пергамент или палочку — я лично выгоню вас из Хогвартса. — Она смерила взглядом всех в комнате и вышла, оставив за собой только запах зелий и властную тишину. Лира лежала, чувствуя, как тянет руку. И ещё — как стягивает сердце. Пульсирующая боль. Не столько от раны. Скоро всё опять закрутится. А ей хотелось только одного — чтобы кто-нибудь остался и просто… подержал за руку.