Тёмные свадебные обеты

Том Слизерин.

Он сидел в полутени, откинувшись в спинку высокого кресла с резными подлокотниками, и только отблеск пламени в очаге отражался в его зрачках. Тонкие пальцы, сцепленные в замок, покоились на подбородке, а мысли, как волны, то откатывались вглубь, то подступали к самому сердцу. Совет гудел приглушёнными голосами, словно рой пчёл под чёрным стеклом. Но Том молчал. Фуглуле. Само это слово было теперь отравлено кровью и дымом. Он держал в голове каждую крупицу сведений: нападение на особняк Краучей в Иефлари, похищение Арлиты, исчезновения, следы ритуальной магии, документы, пепел… Всё это складывалось в картину, в которой уже не было сомнений: на него пошли войной. Когда ему сообщили о похищении, лицо Тома не дрогнуло. Он слушал молча, выпрямившись, как статуя из серебра, и только губы едва заметно сжались. Арлита. Его человек — потому что дочь его человека. Барти был ему предан, и Том не позволял никому прикасаться к своим. Никому. Он не знал, где была Лира в тот момент, но позже выяснил: она находилась поблизости. Как и в остальных случаях. Римандо, служанка, и она сама — троица, ходившая по его следам прежде, чем он туда ступал, будто угадывая маршрут заранее. В местах, куда он посылал Пожирателей, её след уже остывал, но был свежим накануне. И всё же… Он не злился. Нет, гнев был. Лёд, приправленный сталью. Но не на неё. Никогда на неё. Том требовал списки, остатки магических сигналов, тайные тропы, по которым могли вести пленницу. Всё, что могло указывать на логово тех, кто осмелился его тронуть. И вот тогда всплыл список. Имена, почерком не местным, не английским. Детей. Особенных. Арлита среди них. Адельверта Слизерин. Несколько фамилий, которых не должно было быть рядом. Он догадывался, что документы были уничтожены Лирой. Он мог бы разгневаться, но не стал. Она сделала это, потому что думала, что защищает его. Своими способами. Так, как считала нужным. Он наблюдал за ней с тех пор иначе. Не с подозрением — с интересом. Как человек смотрит на механизм, который внезапно ожил, проявил волю. — Кто дал приказ? — тихо сказал он тогда, на совете, проходя между креслами. И тишина упала, как саван. Он знал, что за этим стоял не один человек. Что Пий Толстоватый, фигурирующий в донесениях, — только вершина айсберга. Старая власть поднимала голову, разуверившись, что Том действительно держит всё под контролем. Или решившись испытать его. Дети — это не политика. Это уже магическая война. Это вызов. Поэтому он поехал сам. Он вошёл в сожжённую заброшенную мэрию. Вдохнул гарь, ещё тёплую. Нашёл следы заклятий, пробитую защиту, символ на камне, выжженный по древнему обряду. И понял: нападавшие знали, как действовать. Их учили. Кто-то старый. Кто-то могущественный. И в это мгновение Том подумал о Лире. О том, что её кровь — это история. Что её прошлое — его будущее. И что он не простит себе, если упустит её. Не защитит. Не удержит. Когда он говорил с Барти, он был спокоен, собран. Обещал всё. Сделать всё. И сделал. Он спас Арлиту. Ценой крови. Ценой страха. Но внутри Тома поселилось новое ощущение. Не победы. Не облегчения. Что-то другое. Как будто в узоре, который он ткал столько лет, внезапно появился золотой шов, слишком яркий, слишком живой. Он понимал, что если зацепить его — ткань может рассыпаться. Но мог ли он позволить себе отвести взгляд от света? Он посмотрел на Лиру. И впервые за долгое время захотел не только власти. Он захотел, чтобы она осталась. Он не говорил ей ничего. Не делал резких шагов, не открывался — только наблюдал. Издалека. Иногда — из тени коридора, стоя у окна в зале совета, когда она проходила мимо. Иногда — сквозь зеркальное отражение, когда она разговаривала с кем-то, думая, что его рядом нет. Он знал, как вести войну. И знал, как испытывать людей. Но Лира была не просто человек. Она как артефакт. Не сразу раскрывающий свою силу. Полный загадок, таинств, древних символов, и ни один из них не был случайным. Он дарил ей власть — осторожно, отмеряя её как яд: капля за каплей. Чтобы понять, прогнётся ли. Поддастся ли. Заработает ли жажда влияния — или сработает внутренний предел, то, что удерживает личность на грани между силой и разрушением. Пока — она держалась. Он видел, как она отвечала на письма, как спокойно говорила с мужчинами, старше себя, и не опускала глаз. Как делала выбор, не оборачиваясь. Как молчала — умно, выверено — в те моменты, когда пустословие могло стоить ей доверия. Она шла по тонкому льду — и ещё ни разу не оступилась. Но Том не заблуждался. Он знал: каждый, даже самый храбрый, падает. Вопрос лишь — когда. И кто подставит руку. Или — выдернет опору. Он не собирался быть опорой. Не для неё. Но в ней было что-то… неотвратимое. Необходимое. Как сила, которую не используешь, пока не настанет час. Но если убрать — всё обрушится. Он запоминал всё, что касалось Лиры: как она сидела — немного поодаль, всегда готовая вскочить, будто готова защищать или бежать. Как держала руку на кольце — неуверенно, но уже почти по привычке. Как смотрела на него, когда думала, что он не смотрит: с упрямой ясностью. С вызовом. Но без страха. Это не любовь, — сказал бы он, если бы кто-то осмелился спросить. Это изучение. Исследование. Влечение к тайне. К силе. К будущему, которое, как он уже знал, было связано с её прошлым. Он чувствовал это на уровне кожи, крови, инстинкта. Лира могла быть как нож — или как ключ. Проблема в том, что даже нож, если он красив, хочется держать дольше, чем нужно. Он видел, как её пробуют другие — мимоходом, незаметно: взглядами, намёками, попытками подойти ближе. Он не мешал. Даже не выражал недовольства. Но всех, кто пытался подступиться к ней с неверной стороны — постигала странная, почти незаметная отставка. Перевод. Изгнание. Смерть — не всегда по приказу. Он не позволял трогать то, что считал своим. Даже если не признал этого вслух. Пока — нет. Лира, казалось, чувствовала это. Может, не разумом, но кожей. Она становилась осторожнее. Не боялась, но осознавала: он следит. И не знал, радовало ли его это — или тревожило. Он знал, чем заканчивается привязанность. Видел, как люди гибли, защищая тех, кого любили. Видел, как сгорали империи — от одного взгляда, от одного желания сохранить чужую жизнь. Он не мог позволить себе быть как они. И всё же… когда она вошла в зал и села, он не смог отвести взгляд. Она молчала. Но её взгляд будто спрашивал — и прощал, и ждал. И Том понял, что испытания не закончены. Но одно из них будет самым опасным — для него самого. Потому что если она падёт — он может захотеть упасть с ней. Иефлари была похожа на старую рану, которую слишком долго прятали под бинтами: стоило сорвать повязку — запахнуло гнилью, болью и страхом. Том не брезговал этим запахом. Он вдыхал его медленно, как зельевар вдыхает испарения перед взрывом — чтобы понять, какой элемент пойдет первым. Он прибыл не как спаситель. И не как тиран. Он прибыл как необходимость. Солдаты в чёрном держались на улицах как тени. Люди, раннее верные Министерству Иефлари, были обезглавлены за одну ночь. Подговорщики мятежников — повешены публично, но без пафоса: просто, деловито, с табличками на шее. «За измену». «За похищение». «За ложь». Это было давно. Он не любил устрашать. Но люди должны были понять: хаос закончился. Пришёл порядок. Его порядок. В бывшем министерском зале теперь не заседали. Тяжёлые кресла, пыльные бархатные занавеси, гербы, вбитые в камень, — всё это было оставлено нетронутым, как предупреждение. Теперь решения принимались в других местах. В его замке. В Слизерин-Кастле, который так давно принадлежал его семье… И наконец вернулся. Представители Снауджа и Аскора сидели по разные стороны круглого стола. Их мантии шуршали, как крылья ядовитых насекомых. Кто-то из них сдерживал страх, кто-то — гордость. Том чувствовал оба запаха. Первый нравился ему больше. — Вы боитесь будущего, — сказал он, не повышая голоса. — Но бояться стоит прошлого. Оно уже пыталось сжечь этот континент. Оно привело к тому, что детей похищают, а города тонут в крови. Он не предлагал. Он констатировал. — Старые времена закончены. Законы будут переписаны. Границы пересмотрены. Все территории, присоединившиеся к Союзу, сохранят автономию — но под протекторатом новой магической администрации. Он провёл рукой по столу, как по карте: от Сваема к Вудалу, через Клуодор — к Глоду. Четыре региона уже отдали ему присягу. И каждый — получил взамен защиту, новые дороги, тишину в ночи. — Я не строю империю. Я создаю порядок. Он смотрел в глаза, не мигая. И в этом взгляде был не уговор, не мольба, не угроза. В нём была неизбежность. Когда всё было сказано, Том вышел на балкон. Старая башня дрожала от холодного ветра. Город внизу начинал дышать по-другому: окна светились теплее, люди двигались быстрее. Они боялись — но уже начинали верить. А страх, перемешанный с верой, был самым устойчивым цементом для власти.

***

В комнате пахло гарью, свежей кровью и влажной кожей карт. Том стоял у окна, скрестив руки за спиной. Позади него раздались шаги. Барти вошёл первым. У него была походка охотника, который знает: жертва ранена, но ещё может укусить. — Доклады, — сказал он коротко, кивая одному из магов. Тот положил на стол свитки, схемы, карту Фуглуле с жирными красными отметками. — Осталось пятеро пленных, из шестнадцати, — начал Барти. Его голос был сухим, будто он читал отчёт, а не говорил о живых людях. — Я допросил всех. — Что с Тэрроу? — не оборачиваясь, спросил Том. Барти помедлил — впервые за долгое время. — Он убил себя. — Как? — Портативный кинжал с запечатанным ядом. Вскрыл вены в карете, на глазах у двух дозорных. Не сопротивлялся, не кричал. Просто смотрел в окно и… сделал это. — Почему? — Мы нашли символы. Он развернул несколько колдографий. Их перенесли с места: кровью выведенные круги, в центре — змея, из неё — двенадцать лучей. Стены, пол, даже внутренняя сторона двери. — Те же, что были в Вудале. И в Южной Элладории. — Совпадения? — Нет, — хрипло отозвался другой голос. Вошёл Дритан Гринграсс, в тёмном плаще с символом разведки. Он кивнул Тому и подошёл ближе. — Мы думаем, что это был кто-то из бывших академиков Стаутана. У них был доступ к архивам Империи до Реформ. Некоторые рукописи — о древней магии, дофракционной. Он разложил схему тоннелей. — Если Тэрроу знал путь, то… он мог попасть в сектор 13. Там, по неподтверждённым сведениям, был культ, связанный с Перворождёнными. На лице Тома не дрогнул ни один мускул. — Я хочу все данные, — сказал он. — Кто ещё выжил? Их род, их наставники, даже дневники в детстве. Вдруг где-то там упоминались змеи и круги. Барти молча передал список. Имена. Возраст. Место обучения. Связи. Том провёл пальцем по строчкам — глаза его задержались на одной фамилии. — Пий Толстоватый. Что с ним? — У нас есть сведения, что он уехал в сторону северо-западного побережья Элладории. Там у него брат. Мы отправили дозор. Он взглянул на карту. Линии, как трещины, расходились от Фуглуле в разные стороны. Символы всплывали, как старые кости из воды. И всё чаще он ловил себя на мысли, что управляет не будущим — а отголосками чего-то древнего. Того, что нельзя контролировать. Только предугадать. Он положил руку на карту — точно в точку, где сходились двенадцать линий. И прошептал: — Кто вы? Почему сейчас? Ветер с улицы задул свечи.

***

Лирисия Слизерин.

Лира сидела на краю кровати, поверх покрывала, не касаясь подушек. Рядом, будто сотканный из другого мира, Том листал документы. Свет от каминного огня бросал алые отсветы на его чёткие скулы, будто чертил линии напряжения, слишком тонкие, чтобы быть открытым упрёком. — Тебе не холодно? — спросил он, не поднимая взгляда. Лира чуть кивнула. — Нет. Здесь… достаточно тепло. Он закрыл папку, медленно. Аккуратно. — Вряд ли я тот, кто должен замечать это первым. Она знала — это не укор. Но и не простые слова. У него всегда было так: за спокойной интонацией — вес, за вопросом — выбор, за паузой — предупреждение. — Я устала, — прошептала она, поднимаясь. Её шаги по ковру были почти бесшумны. — Завтра я встречаюсь с Валонией, мы хотели почитать вместе. Том подошёл ближе. — Ты избегала меня весь день. И вчера. И позавчера. Лира подняла голову. — Ты был занят. Ты всегда занят. На его губах мелькнула тень улыбки. — Но я же всегда нахожу для тебя время. Тишина. Напряжение можно было почти коснуться — оно висело между ними, как тончайшая вуаль, готовая рваться от малейшего движения. — Мы могли бы быть ближе, — сказал он наконец. — По-настоящему. Я… хочу, чтобы ты чувствовала себя моей. Не только политически. Глаза Лиры потемнели. — Я не вещь, Том. Не часть соглашения. — Ты — моя избранная. — Я — живая. И я ещё не готова. Он медленно отступил, повёл плечом, будто сбрасывая напряжение, и вновь натянул маску спокойствия. — Конечно. Пауза. Он смотрел на неё слишком долго, слишком ровно. — Ты получишь новое платье. И я распоряжусь, чтобы ужин завтра подали в саду. Без стражи. Только ты и я. Она кивнула, не отвечая словами. Он ушёл первым — мягко, почти ласково коснувшись её плеча на прощание. Ласково… но с нажимом, словно проверяя: не дрогнет ли она. Дверь за ним закрылась. Лира села обратно. И только тогда позволила себе выдох. Она знала — это только начало. Он не нападал в открытую. Он окружал. Дарил. Охмурял. Затем — заставлял чувствовать себя неблагодарной. Заставлял чувствовать вину. За отказ. За холод. И в этом было что-то страшное. Потому что он верил, что всё делает правильно. Что у него есть право. А она — всё больше чувствовала себя птицей, которой раскрывают золотую клетку и называют это любовью.

***

Сад был залит мягким светом чар — круглые фонари из стекла висели между ветвями, как лунные плоды, а по дорожке из белого камня струился лёгкий аромат лаванды. Лира шла медленно, её платье из тонкой синевы шуршало о листья, будто стараясь заглушить собственные шаги. Он уже ждал. В тени беседки, у стола, накрытого на двоих. Хрустальные бокалы, изысканные блюда, музыка вдалеке. — Ты великолепна, — сказал Том, вставая. Его голос был низким, будто тёплый бархат, и на мгновение — слишком убедительным. Он взял её руку, коснулся запястья губами, чуть дольше, чем следовало. — Я скучал. Она улыбнулась, сдержанно. Он не похож сам на себя. — Думаю, тебе не до скуки. — До тебя мне всегда есть дело. — Он подвёл её к стулу, отодвинул. Всё выглядело идеально. Но идеальность была как лезвие — острое, безупречно выверенное. — Я говорил с Барти. Мы нашли тело Тэрроу. Он покончил с собой. На стенах — те же символы. Лира кивнула. — Я хочу видеть эти символы. У меня есть догадки. Но они… слишком расплывчаты. — Тогда укрепим их. Вместе. Он говорил правильно. Всё правильно. А потом… Том поднялся и достал небольшой бархатный футляр. Положил его перед ней, без лишних слов. — Это не обязательство. Просто… я увидел это кольцо в коллекции Элладории. Узор — змея, охватывающая круг. Тебе подойдёт. Лира раскрыла коробочку. Внутри лежало серебряное кольцо с тонкой резьбой. Прекрасное. И пугающее. То же изображение, что на стенах — змея и круг. — Ты хочешь, чтобы я носила это? — спросила она тихо. — Да. Он внимательно следил за её лицом. И Лира почувствовала, как невидимая сеть снова стягивается вокруг неё. — Спасибо, — сказала она наконец. — Я… подумаю. Он улыбнулся. И этого было достаточно — для него. Он не настаивал. Не требовал. Не говорил «я дал — ты должна». Но в этом молчании был вес. Было ожидание. Позже, когда он взял её руку и провёл пальцем по кольцу, будто оно уже на ней, Лира поняла — это не подарок. Это шаг. Один из многих. Он не кричал. Не обвинял. Он строил клетку — тихо, осторожно, золотыми кирпичиками признаний, заботы и власти. И она не знала, сколько ещё сможет держаться. Он долго смотрел на неё, подыгрывая молчанию. Ветер шевелил её волосы, она не поднимала глаз, лишь тихо вертела кольцо на пальце — всё же надела его, из вежливости. Том откинулся на спинку кресла, поставив бокал на край стола. — Лира. Нам стоит поговорить. — Мы и так говорим. — О настоящем. О будущем. Она подняла глаза — настороженно. — Ты знаешь, что я строю. Империю. Не только территориальную — династическую. И я хочу, чтобы ты была её началом. Она замерла. Ресницы чуть дрогнули. — У тебя должен быть ребёнок, — спокойно произнёс он. — Мой наследник. Символ прочности союза. Молчание. Оно вдруг стало тише музыки, глубже фонарей. — Ты говоришь об этом, будто это… ход в партии. — Потому что это и есть партия. Мы не дети, Лира. Ты знала, на что идёшь. Её дыхание сбилось. Губы дрогнули, и в голосе прозвучал металл. — Ты обещал, что у меня будет выбор. — У тебя был. Ты вышла за меня. И теперь — мы действуем во имя общего дела. — Моё тело — не твоя крепость, Том. Он откинулся вперёд, голос понизился. — Ты злишься. Это хорошо. Значит, тебе не всё равно. Но я прошу — задумайся. Нас ждут. Нас видят. И если ты забеременеешь сейчас, это укрепит мою власть. — «Твою», — резко сказала Лира. — Не нашу. Не мою. Ты всё ещё говоришь о себе. — Потому что мне приходится. Я тот, кто ведёт вперёд. — Нет, Том. Ты тот, кто толкает. Кто тянет за нитки. А я — не твоя кукла. Он посмотрел на неё — напряжённо, пристально, с упрямым блеском в глазах. — Ты не видишь всей картины. Но однажды — поймёшь. Лира встала. Медленно. Потом подняла бокал — не дрожащей рукой. — Это не ужин. Это ловушка, завёрнутая в бархат. И я устала притворяться, что всё нормально. Она плеснула содержимое бокала на него — прямо на тёмный воротник его рубашки. Жидкость стекала по ткани, как алые чернила. Том не шелохнулся. Только резко втянул воздух. Лира отодвинула стул, который с глухим грохотом упал на бок, и вышла из беседки, не оглядываясь. Лаванда всё ещё пахла. И фонари всё ещё горели. А между ними вдруг стало очень, очень холодно.

***

Вторая половина сада утопала в полутени. Фонари туда почти не доходили, только светлячки кружились над пепельно-серой клумбой с вербеной, и из-за кустов жасмина доносилось стрекотание сверчков. Лира сидела на каменной скамье, руки лежали на коленях. Её пальцы перебирали край шали — медленно, будто разбирая собственные мысли. Валония пришла почти бесшумно, как всегда. Они на минуту молчали. Лёгкий ветер тронул волосы Лиры, и та чуть повернулась к Валонии. — Ты любишь сад? — спросила она. — Люблю, — Валония опустилась рядом. — Только в саду никто ничего не требует. Он растёт как умеет. А ты? — Я в нём прячусь. Валония мягко усмехнулась. — Мы все в чём-то прячемся. — Не все, — прошептала Лира. Её голос стал тише. — Валония… можно я спрошу? Ты не обязана отвечать. — Спрашивай. — Как ты согласилась на беременность? Пауза повисла в воздухе, как первый гул грозы вдалеке. Валония не сразу ответила. Она чуть нахмурилась, опустив взгляд на свои ладони. — Я не соглашалась. Лира замерла. — Что? — Это случилось. Без моего решения. Без предупреждения. Я узнала слишком поздно. — Он знал? — Думаю, да. И думаю, ему это было нужно. Сердце Лиры пропустило удар. Её спина напряглась, голос стал сдержанным, но острым: — Ты… он… использовал тебя? Валония покачала головой. — Теперь это уже не имеет значения. Лира отвернулась, вглядываясь в тени между деревьями. Голос её дрожал: — А если бы ты могла выбрать? — Я бы выбрала. Только уже не его. Молчание стало слишком плотным. Лира поднялась, прошлась несколько шагов по дорожке и вдруг остановилась, не оборачиваясь: — Он хочет, чтобы и я… — Я догадывалась. Ты же его жена. Первая жена спустя много-много лет. — А если я не хочу? Валония тихо, почти невесомо ответила: — Тогда будь готова, что он попытается сделать это без твоего согласия. Лира закрыла глаза. Глубоко вдохнула, как перед прыжком с высоты. — Он не получит от меня ребёнка. Ни сейчас. Ни так.

***

Валония Малфой.

Февраль 1997 года.

Валония шла по коридору, не спеша, проводя ладонью по шершавой, постаревшей стене, как будто отыскивая в её шероховатостях какие-то ответы. Последние дни она чувствовала себя выброшенной за борт привычной жизни: даже книги — её верные спутники — больше не дарили утешения. Теперь она просто брела по поместью, пытаясь убить время и заглушить то, что внутри никак не желало умолкать. Западное крыло было тише, скромнее и старше, чем роскошная южная часть, где привыкли собираться члены семьи. Здесь паркет поднимался вздувшимися волнами, словно деревянное море, захлебнувшееся временем. Обои поблекли, а узоры на них выцвели, будто были стерты чужими воспоминаниями. Валонии нравилось ходить именно здесь — чувствовалась древность, а с ней и странный уют. И всё же, подойдя к самому концу коридора, она вдруг ощутила сквозняк — холодный, чужой. От него кожа покрылась мурашками, а внутри что-то сжалось. А потом — как удар. Сильная, поднимающаяся изнутри волна дурноты, головная боль, будто кто-то туго стянул голову нитями. Конечности закололо, в горле пересохло. Её шатнуло. Паркет исчез из-под ног. Коридор расплылся, как будто его никогда и не было. Глаза сами закрылись, и холод, накативший вдруг, стал почти осязаемым. Валония вдруг поняла — вот она, смерть. Так, должно быть, и умирают. Сквозь удары сердца — силуэты. Тени. Шёпот…

***

Х век.

Граффиас Блэк.

Девушка сидела в каменном зале. Тяжёлые стены, массивный стол, огромный камин, в котором тускло потрескивал огонь. Она была в ярком, чуть старомодном платье, волосы собраны высоко, а взгляд — мрачный, пронзительный. Глаза были словно бездонные — сплошные зрачки, в которых отражалась сама ночь. — К нам сегодня приедут гости, Граффиас, — проговорил вошедший мужчина. Он был старше, с густой бородой и ярко-зелёными глазами. Голос его был властным. Девушка поднялась, склонив голову в поклоне. — Кто они? — Могущественные волшебники. Набирают детей в школу — недалеко от нас построили. Мой брат подойдёт им отлично. — А как же твоя сестра? — голос девушки дрогнул. — Не спрашивай глупостей, Граффиас. Девушкам учиться ни к чему. — Но ведь магия дана всем… — Перестань. Он ушёл, оставив её в зале наедине с её мыслями и старым фолиантом, в котором страницы пахли временем. Позже, когда её позвали переодеваться к приезду гостей, она чувствовала себя странно. Тело было будто не своё. Озноб, тошнота, звенящая тревога в груди. Сердце билось быстрее, чем следовало. Четверо вошли: двое мужчин, две женщины. Основатели школы. Разговор зашёл о будущей структуре Хогвартса, о программах обучения. Граффиас внимательно слушала, но мысли ускользали. Она всё чаще украдкой поглядывала на одного из мужчин — Салазара Слизерина. Взгляд его был колючим и глубоким. В нём таилось что-то хищное и невозможное. Чёрные волосы, строгий силуэт, легкая щетина. Он казался человеком, вокруг которого сворачивается пространство. Моргари, её муж, сидевший рядом, заметил это. С силой сжал её колено под столом, и она отвела взгляд, сжав зубы. Салазар будто тоже заметил. Хмыкнул, чуть приподняв бровь. Она сослалась на дурное самочувствие и вышла. С каждой ступенью, удаляющей её от трапезной, ей становилось легче — и в то же время тревожней. У окна она остановилась перевести дыхание. Но вместо облегчения — новая волна дурноты. Она пошатнулась, уже не различая силуэтов… пока не почувствовала чьи-то руки. — Ты ведь рассматривала меня за ужином, — голос был низкий, бархатный. — Простите… отпустите меня, — выдохнула она. Дрожали руки. — Твой брат многое рассказывал. Но то, что я вижу, совсем не похоже. Он говорил, что ты упрямая, бойкая, дерзкая. А передо мной — испуганная девочка. — Я не испугана… — Тогда кто ты? — Сейчас?.. Растерянная. — Почему? — Потому что вы рядом. — Я знаю, — произнёс он, шагнув ближе. — Потому я здесь. Она попыталась удержаться за стену. Он что-то тихо шепнул, почти на ухо, заправил прядь за ухо. И поцеловал. Она отпрянула. — Мой муж… — Мёртв. — Что?.. Ты убил его? — Не прикидывайся, будто он был тебе дорог. — Но он… был частью моей жизни. — Он бил тебя. Ты свободна. И богаче, чем прежде. Брат не посмеет тронуть. — Вы так уверены… — Замолчи, — и вновь поцеловал. Она не сопротивлялась. А через день уже жила у него. Они жили вместе. Он рассказывал ей про школу, она — советовала. — Почему бы не разделить учеников по факультетам? В честь вас. Хельга возьмёт честных, Ровена — умных, ты — самых красивых… — Красивых? — усмехнулся он. — Я бы выбрал… хищных. — Тем лучше. У каждого будет свой зал, свои цвета. Они будут соревноваться. — Хорошая идея. И, кстати… когда родишь мне ребёнка — покажу подарок. Он в Хогвартсе. Она родила троих. Сыновей и дочь. Алголя-Мицара, Денеба-Альтаира и Каллисто-Вегу. Салазар, сдержав слово, провёл её в недра замка, в Тайную Комнату. Там, под камнем, в тишине, ждал её дар. Комната. Тайная комната. Парселтанг, проснувшийся во время беременности, позволил ей войти. — Только ты, Граффиас. Только ты можешь войти сюда. И холод стен вновь обвил её — как память, как начало и конец.

***

Валония Малфой.

Февраль 1997 года.

Валония распахнула глаза. Что это было? Перед ней сидел мужчина. Те же угольно-чёрные глаза, что у девушки по имени Граффиас. И — как ей чудилось — те же густые ресницы и тень щетины, что у Салазара… Но они больше не были в коридоре. Комната, в которой она очнулась, выглядела чужой и вместе с тем… пугающе обжитой. Большая кровать с резным изголовьем, письменный стол с чернильницей, тяжёлый книжный шкаф, массивный диван. — Кто ты…? — прошептала она, чувствуя, как в горле застревает страх. Мужчина выгнул бровь с театральной надменностью. — Кто я? — переспросил он и тихо засмеялся, обнажая ровные зубы. — А кто ты? — Валония Малфой, — с вызовом произнесла она, но голос её дрожал. — Конкретнее. — Что — конкретнее?! — вспыхнула девушка, сбитая с толку и испуганная. Где она? Что это было? Кто он? Бежать? Кричать? Или… прислушаться? — Кузина Корвуса Шестого, Рудольфуса, Рабастана и Литы, троюродная тётя Беллатрикс и Нарциссы, племянница Натальи Грацинской, внучка Деметрии Аррун. Этого достаточно? — Ты смеешь повышать на меня голос? — холодно спросил он, вновь выгнув бровь. И в тот миг Валония, заметив в его лице черты, странно напоминающие и Граффиас, и Салазара, вдруг ощутила, как смелость улетучивается, как по коже пробегает холод. Что-то в его облике не пленяло, нет — угрожало. Хотелось сжаться, вжаться в себя, отвернуться… исчезнуть. — Что ты здесь делаешь? — голос мужчины был твёрд, как камень. — Я… Я просто шла по коридору, — пробормотала она. — Куда? — Гуляла. Без цели. — Вот как. И внезапно упала в обморок возле моей спальни. Любопытно. — Мне стало плохо. Как тебя зовут? — сдерживая дрожь, спросила Валония. Раздражение боролось со страхом, но он всё сильнее опутывал её. Мужчина не сразу ответил. Его взгляд был пристальным, почти жгучим — и в нём танцевали какие-то непонятные, зловещие эмоции. — Том, — наконец сказал он. — А теперь уходи. Пока ещё можешь. Она вскочила, почувствовав, как леденеют ноги. Быстро, не оборачиваясь, она направилась к двери, надеясь, что он не остановит её… Но голос снова прозвучал за спиной. — Стой. Валония застыла. Казалось, её тело перестало ей подчиняться. — Пошли, — приказал он. Он подошёл и схватил её за предплечье. Его пальцы были крепкими, цепкими, как кандалы, и она не успела вырваться, как он потащил её за собой. — Куда ты ведёшь меня?! — выкрикнула она, не узнавая собственный голос. Коридоры тянулись длинной, гулкой змейкой. Валония почти бежала, но Том держал её за руку, не позволяя сбиться с шага. Он двигался уверенно, будто знал этот мрачный лабиринт и с закрытыми глазами. Наконец они остановились перед высокими дверями, украшенными символами, которые казались древними и зловещими. Сверху — выгравированный змей, обвивающий жезл. Валония почувствовала, как по спине пробежал холод. — Заходи, — тихо сказал Том, и двери сами распахнулись, скрипнув, будто в недовольстве. Это был Тронный Зал. Громадный, величественный и страшный. Том подошёл к трону и, не оборачиваясь, провёл пальцами по внутренней стороне предплечья. Валония заметила движение — и сжалась. Метка. Та самая. Метка Тёмного Лорда. Сердце в груди бешено забилось. Это он. Это — Он. Она закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Он не просто жив — он здесь, перед ней. И она… она только что грубила ему, она — Малфой — его враг или пешка? Что теперь будет? Что скажет Драко? Он ведь теперь её муж… Меньше чем через минуту двери снова открылись. В Тронный Зал вошёл Драко. Высокий, сдержанный, в чёрном. Взгляд его был холоден, и он не взглянул на Валонию. Даже мельком. Только остановился, чуть поклонился Тому. — Вы звали, — сказал он спокойно. — Да, — отозвался Том, не двигаясь с места. Его голос звучал почти лениво. — У нас с тобой… семейное дело. Речь пойдёт о твоей жене. Валония вздрогнула. — Она мне нужна, — продолжил Том, спокойно, будто говорил о покупке драгоценности. — Мне нужен ребёнок. Наследник. И она подойдёт. Драко молчал. Ни удивления, ни протеста. Только лёгкий вздох. — Я понял. — Ты не возражаешь? — Нет. — И в голосе его не было ни ярости, ни страха. Только пустота. — Ты отдаёшь её мне. — Если вы этого хотите… — Драко чуть склонил голову. — То да. Том кивнул. — Благодарю, — сказал он. И это слово звучало странно. Почти издевательски, как будто он не был обязан благодарить никого. Драко развернулся и ушёл, так и не взглянув на Валонию. Она осталась стоять — словно окаменевшая. Мир вокруг неё рушился. Только что муж отказался от неё, просто отдал… как вещь. — Подойди, — сказал Том. Он уже сидел на троне, чуть склонившись вперёд. Глаза его горели странным огнём. Валония не двигалась. — Я сказал: подойди. Она сделала шаг. Потом ещё. Ноги дрожали. Она чувствовала, как сама становится легче воздуха, почти невесомой от ужаса. Когда подошла вплотную, Том вытянул руку — и, будто нехотя, убрал прядь с её щеки. — Боишься? — спросил он тихо. Валония кивнула. — Правильно. Страх — полезен. Особенно для тех, кто должен дать жизнь великому будущему. Она не знала, что сказать. Даже голос, казалось, отказал ей. — Теперь ты — моя. И тебе стоит привыкать к этому как можно скорее. Он всё ещё смотрел на неё. Спокойно. Словно изучал не девушку, а созданную по древнему заказу статуэтку, которой предстояло исполнить одну-единственную, но важную функцию. Валония стояла молча, а внутри всё кричало.

***

Настоящее время.

Лирисия Слизерин.

Лира посмотрела на неё с мягкой заботой, словно пытаясь вложить силы в слова: — Как ты себя чувствуешь? — Хорошо, — тихо ответила Валония, улыбнувшись. — Роды ещё не скоро. Всё пока спокойно. А ты? Почему не в Хогвартсе? — После похищения Арлиты Том оставил меня дома на неделю, — вздохнула Лира, слегка улыбаясь, но в её глазах скрывалась усталость. Валония улыбнулась теплее. — Знаешь, это не так уж плохо. У вас в Слизерин Кастле уютно и спокойно. Лира кивнула, соглашаясь. — Наверное, девочки — его дочери — без ума от тебя? — спросила Валония с лёгкой насмешкой. Лира рассмеялась, глаза её засияли. — Они близки со мной. Принимают. Как будто я часть семьи, — с лёгкой, но искренней улыбкой сказала Лира. Валония посмотрела на неё, и на мгновение в её глазах промелькнула надежда, словно она впервые за долгое время увидела, что в этом мире возможно тепло, не прикрытое корыстью. — Тогда тебе повезло. Это много значит. — Да, — тихо ответила Лира. — И я постараюсь, чтобы так и было дальше. Повисла мягкая, почти уютная тишина. Валония взглянула на Лиру с чуть большей открытостью, чем прежде. — А как твои фрейлины? — спросила она. — Я слышала, у тебя их несколько. Не слишком тяжело? Лира усмехнулась. — Иногда тяжело, особенно когда все спорят или пытаются быть полезными одновременно. Но они разные — и каждая по-своему стала для меня важной. Ещё есть Самира, мне ее сделали как подарок, в Дасхаании. — Вы с Томом ездили туда? — Да, — Лира кивнула, и её голос стал мягче, чуть задумчивее. — Медовый месяц. Валония опустила глаза, её пальцы сжались в складках платья. — У нас не было медового месяца, — сказала она негромко. — После свадьбы… меня просто увезли в Малфой-мэнор. Всё было быстро. Сухо. Как будто это просто пункт в контракте. И всё. Лира посмотрела на неё, и между ними на секунду возникла тишина, густая от невысказанного. Но не неловкая — наоборот, почти утешительная. — Прости, — тихо сказала Лира. — Не извиняйся. Это не твоя вина. Это всё… Драко, его семья, его работа. — Валония отвела взгляд, но через секунду снова повернулась к Лире. — Но, знаешь, сейчас мне легче. Разговаривать с тобой… Это другое. Не так одиноко. Лира слегка наклонила голову и улыбнулась, по-настоящему тепло. — Мне тоже. Я рада, что ты здесь. — И я, — прошептала Валония. — Впервые с момента свадьбы — я рада, что не одна. И в этих словах, как в тихой заре после долгой ночи, чувствовалось: между ними что-то начало прорастать. Что-то сильнее страха. Сестринское. Живое. Надёжное.

***

Солнце мягко скользило по холодным каменным плитам, заливая золотистым светом своды учебной залы, украшенной гербами старинных домов и тонкими тканями с драконьими узорами. Лира сидела прямо, руки сложены на коленях, лицо внимательно и собранно. Перед ней, у резного стола из чёрного дерева, стояла графиня Вер’амот — высокая, с идеальной осанкой и холодной, почти мраморной красотой. Её голос звучал ровно, словно нота в партитуре старинного вальса: — Не вставайте, если вас не представили. Не заглядывайте в глаза тем, кто выше вас по титулу, даже если сейчас таких людей нет. Не склоняйте головы перед теми, кто не склоняет её перед вами. И запомните: жест — это зеркало власти. Даже как вы держите бокал, говорит о вашей крови. Лира кивнула, стараясь запомнить каждое слово. Уроки графини были строгими, но в них ощущалась порода, сдержанная сила, передававшаяся не через страх, а через точность. И всё же сегодня Лиру грызло иное. Она ждала паузы — и она настала, когда графиня подошла к окну и развернулась, чтобы оценить осанку своей ученицы. — Графиня… — начала Лира, неуверенно, но твёрдо. — Можно вопрос, не по этикету? Графиня приподняла бровь. В её глазах мелькнула тень любопытства. — В пределах дозволенного — да, Ваше Величество. — Что вам известно… о первой жене моего супруга? — Лира произнесла это медленно, отчётливо, словно пробуя слова на вкус. — О той, что была до меня. В помещении на миг стало тише. Даже тень на стене будто замерла. — Это имя запрещено к упоминанию, — ровно произнесла графиня. — При королевском дворе — особенно. — Но я не прошу вас говорить запрещённое, — мягко, почти умоляюще сказала Лира. — Только то, что говорить дозволено. Только то, что… мне нужно знать, чтобы понимать. Графиня долго смотрела на неё. Затем всё-таки заговорила — тихо, но сдержанно, словно отмеряя каждое слово: — Её звали Антемия Малфой. Она была младшей сестрой Абраксаса Малфоя, отца Люциуса Малфоя. Училась с вашим супругом в Хогвартсе, на факультете Слизерин. — И… что с ней случилось? Графиня подняла подбородок чуть выше. Взгляд её стал холодным. — Эта часть информации… под запретом. Лира сжала пальцы. Хотелось спросить ещё. Захотелось — с отчаянной силой — узнать больше, хотя бы почему. Почему эта женщина умерла. Почему её имя исчезло из всех книг. Почему Том не произнёс ни слова о ней? Но она знала: после их последней ссоры поднимать такую тему с ним — невозможно. Она лишь опустила глаза и едва заметно кивнула, принимая отказ. — Благодарю, графиня, — произнесла она с тем уважением, которое от неё ждали. Графиня коротко кивнула. И снова, словно ничего не произошло, зазвучал её выверенный голос: — А теперь: как обращаться к вдове герцога, если она вступила в новый брак, но сохранила прежний титул?

***

Вечернее солнце, проникающее сквозь витражные окна, окрашивало стены в мягкие розово-золотые тона. Там, среди шелковых подушек, пледов и легкой ароматной дымки от благовоний, расположились фрейлины Лиры. Тонкие кружевные занавеси колыхались от сквозняка, придавая всей сцене сказочную лёгкость. — Лети, ты опять спорила с служанкой? — усмехнулась Грета, закинув одну ногу на другую. — Бедная женщина уже три раза просила отпустить. — Она путает родственные кланы с торговыми гильдиями, — сухо ответила Летисия, но уголки её губ дрогнули. — Я не могу оставить человека в неведении. — Не могу поверить, что вы всерьёз говорите об этом, — простонала Арианна, потянувшись к вазочке с засахаренными лепестками. — Я, например, целый час сегодня выбирала между двумя платьями — одним, в котором выгляжу как сиреневая роза, и другим, где я будто из балета сбежала. — А ты не могла надеть оба? — с невозмутимым выражением спросила Кассандра. — Ты же Ари. Тебе всё можно. Смех прокатился по комнате, тёплый, живой. Лира улыбнулась. Она сидела на подушке, поджав ноги и наблюдая за ними. Сегодня они не были её фрейлинами. Просто девушками. Подругами. — Роза, — вдруг сказала Фрея, покачивая рукой, в которой мерцал крошечный артефакт с подвешенным кристаллом, — скажи честно. Сколько раз в этой неделе ты усыпила слуг своими десертами? — Усыпила? — возмутилась та, округлив глаза. — Это были зефиры с расслабляющим эффектом! Я говорила — не более двух штук! — Мой брат однажды съел пять, — с удовольствием сказала Селеста. — Заснул прямо в музее на стуле напротив портрета основательницы. — А у нас, — хихикнула Арианна, — у танцовщиц в нашей школе была традиция: если кто-то съедает торт до вечерней репетиции — вся группа танцует в ночных сорочках. При публике. — И как часто вы ели торт? — спросила Лира, приподняв бровь. — Каждую пятницу, — гордо ответила та. Они снова расхохотались. Лира откинулась назад, позволяя себе просто слушать, чувствовать, быть. В этом смехе было что-то целительное. Она не знала, как это случилось, но в какой-то миг ощутила себя частью круга, не над ним. — Знаете, — тихо сказала Селеста, поигрывая пером, которое вытащила из волос, — у нас осталась одна пустующая комната рядом с библиотекой… если принести туда подушки, фонарики, сладости, устроить полку для тетрадей и книг — мы можем сделать своё место. Место только для нас. — Тайное убежище, — кивнула Летисия. — Где не надо быть идеальной. — Где можно быть собой, — добавила Фрея. Лира смотрела на них и чувствовала, как внутри нее поднимается нечто, похожее на благодарность — нет, даже глубже. Это было напоминанием, что дружба не требует громких клятв или доказательств. Достаточно — вот таких вечеров. — Сделаем это, — сказала она тихо, но уверенно. — У нас будет своё место. И я… я хочу быть там с вами. Словно в знак согласия в камине вспыхнуло пламя чуть выше, и комната на мгновение наполнилась ярким светом. А вместе с ним — ощущением начала чего-то нового. — У нас будет своё место, — повторила Арианна, словно закрепляя обещание. — И пусть никто туда не входит без цветка в волосах. Это будет наш пароль. — Только не розовый, — немедленно встряла Летисия. — Розовый — это цвет дипломатической катастрофы. — Ты просто не умеешь носить розовый, — ухмыльнулась Фрея. — Я не хочу быть пастилкой, даже если с мятной начинкой. — А я хочу, — мечтательно сказала Розалинда. — Или безе. Маленькое, воздушное безе. Они снова засмеялись. Лира хотела что-то сказать, но внезапно ей показалось, что в голове всё звенит — как тонкий фарфор под пальцами. Пространство чуть покачнулось, и голос Фреи стал глухим, как будто она говорила через воду. — Лира? — кто-то заметил раньше других. — У тебя… кровь. Она моргнула. Потом снова. Ноздря действительно щекотала, и когда она коснулась пальцами носа — увидела на них ярко-красное. Сердце стукнуло резко. Громко. Неправильно. — Ох! — всплеснула руками Селеста. — Быстро, салфетку! Нет, полотенце! Где полотенце? — Сядь, — строгим голосом сказала Летисия, уже подскакивая на ноги. — Назад, голова вверх, нет — вниз? Или вверх? — Нельзя запрокидывать голову! — вспоминала Арианна, хлопая глазами. — Или можно? Кто-нибудь, позовите лекаря! — Не надо… — прошептала Лира, но никто её не услышал. Она сидела, сжав зубы, в то время как ладони подруг копошились у её лица, кто-то суетился с флаконом ментоловой эссенции, кто-то прижимал к её носу промокшую от зелья ткань. От запаха крови перед глазами плыло. Волна рвотной слабости поднялась к горлу. Она зажмурилась. Сделала вдох. Один. Второй. Внутренне словно потянулась к себе, туда, в глубину, как когда-то в детстве в Шевалье-Дамори, когда не было ни фрейлин, ни ожиданий, только она — и тишина. Мгновение — и словно тонкая серебристая нить сомкнулась внутри, кровь остановилась. У нее уже хорошо получается. Но вокруг по-прежнему суетились фрейлины, уверенные, что именно их действия спасли ситуацию. — Всё, — выдохнула Летисия. — Всё, остановилась. Видите? Получилось. Молодцы мы. — Кто молодец? Я же настояла на арома салфетке! — задрала нос Арианна. — Вообще-то это я приложила холод! — заметила Селеста, вытаскивая флакончик. — Спасибо, — Лира открыла глаза, проглотив остаток тошноты. Её голос был чуть охрипшим, но она улыбнулась. Честно. — Вы все… молодцы. — Просто не пугай нас так, — пробормотала Фрея, поправляя Лире волосы. — В следующий раз… просто не надо. — А ещё лучше — без следующего раза, — добавила Кассандра. — И никакой крови в нашей тайной комнате, ясно? — сказала Летисия с видом строгого лектора. — Ни жертвоприношений, ни дурных ритуалов. Только пироги, книжки и хорошее настроение. Лира рассмеялась — тихо, с облегчением, с каплей тепла в сердце. Звон колокольчиков раздался мягко, почти лениво, но для девушек это был чёткий сигнал — пора к ужину. Кто-то вздохнул, кто-то потянулся, кто-то сразу вскочил, как по команде. — Я уверена, они опять подадут куропатку, — заметила Селеста, встряхивая рыжими волосами. — Как будто других птиц на свете не существует. — Зато десерты всегда разные, — мечтательно проговорила Розалинда. — Если будет лимонный тарт — я отдам за него своё сердце. — Надеюсь, не буквально, — подала голос Кассандра. — А то будет в духе жертвоприношений, от которых мы отказались. Смеясь, они вышли из маленькой гостиной и отправились в трапезную. Там уже горели сотни свечей в арках, отражаясь в полированных бокалах, а скатерти были свежие. Лира шла чуть позади, и внутри у неё странно дрожало. Кровь давно остановилась, но слабость оставалась, лёгкая, как шёлк на плечах. Она молчала — и слушала, как её фрейлины смеялись, обсуждая платья и погоду. Они расселись за длинным столом: бокалы, маленькие тарелки, пиалы с соусами, блюда с жареным мясом, запечёнными овощами, подносы с горячим хлебом. Чего тут только не было. — О, слава всем звёздам, — воскликнула Арианна, — они подали те самые грибы с чесночным соусом! Я ради них в следующую жизнь перерожусь! — Ты уже ела их вчера, — напомнила Летисия. — Именно! Ради них — снова! Лира взяла себе немного основного блюда, но особенно потянулась к плошке с помидорами в уксусе. Они были ярко-красными, резанными дольками, политые душистым зелёным соусом. Кислинка уксуса казалась ей живой, настоящей — будто возвращала её к себе. — Видели, как леди Осмелия сегодня чуть не упала в пруд? — хихикнула Селеста, жуя гренку. — Пыталась казаться грациозной, а подол зацепился. — Это был не подол, а целый занавес, — фыркнула Грета. — Я думала, он съест её платье. — А я слышала, — тихо сказала Арианна, — что у неё роман с каким-то зельеваром из Аскора. И она часто выходит ночью — якобы в определенный день цикла луны. — Роман с зельеваром — это всегда провал, — вмешалась Кассандра. — У нас один такой создавал приворотный ликёр и… влюбился в собственное отражение. — Это очень в духе зельеваров, — с серьёзностью заметила Летисия. — Сначала изобретут формулу счастья, а потом отравятся ею. — А вот кто из вас слышал о новой фрейлине баронессы Виналь? — сказала вдруг Фрея, наклоняясь вперёд. Её глаза блестели. — Говорят, она была провидица. Но у неё отнялась речь после того, как она увидела нечто ужасное. В этот момент к их столу бесшумно присоединилась Самира. Её шаги были беззвучными, как будто она не ступала по каменному полу, а скользила по воздуху. Сев на свободное место, она лишь кивнула в знак приветствия, сложив ладони перед собой. Тёмные глаза, как всегда, безмолвные и полные чего-то, чего нельзя было расшифровать. — Самира, ты слышала про баронессу Виналь? — спросила Селеста, повернувшись к ней. — Про её новую фрейлину? Та лишь медленно моргнула, будто взвешивая, стоит ли говорить. Но осталась молчаливой. — Она, наверное, уже всё знает, — пробормотала Фрея. Самира не улыбнулась, не отреагировала. Но Лира уловила в её взгляде короткую искру. Как тень, пробежавшая по глади воды. — Может, Самира — и есть та провидица? — прошептала Розалинда, и девочки прыснули в ладони, чтобы не рассмеяться в голос. Лира ела помидоры, чувствуя, как с каждой долькой возвращается некая устойчивость — как будто именно в их простом, терпком вкусе было нечто настоящее. Как будто кислота уксуса прожигала всю усталость, страх и отголоски боли. — А знаете, — тихо сказала Лира, откинувшись на спинку стула, — если бы нас всех заперли в башне и заставили молчать неделю… я бы, наверное, всё равно выбрала вас. Они замерли. А потом — разом засмеялись, как вспыхнувший костёр. — Только не башню! — запротестовала Арианна. — В ней плохая акустика!