dispholidus typus
20 февраля 2025 г., 16:44
Зелень в оленьих зрачках.
Джонхан помнит — свои руки в крови, блестящий тонкий нож-бабочку на уровне мягкой шерсти. Зелень в оленьих зрачках.
В детстве Джонхан ходил с папой на охоту. Он, маленький и такой безмятежный, держал папу за руку. У отца в одной руке — рука сына, в другой — ружьё. Лес был тихим, замершим, будто напуганным. Зелёные листья, высокая трава щекочет кожу, слышится крик цикад.
Зелёный зелёный зелёный.
Юн помнит, что иногда смерть — это избавление и спасение. Так всегда говорил папа.
Запах сассафраса, цветущей магнолии, можжевельника. Холод ножа.
Джонхан верит с детства, что у всего живого есть душа. Он рано научился эти души отнимать.
— Извините, вы заполнили отчёт, о котором я просил? — звучит чужой голос. Юн слегка вздрагивает, а мысли в голове разгоняются лёгкой тревогой. Он выбирается из хаоса своих воспоминаний — лес бледнеет, теряя свои цвета и лишаясь звуков, возвращается липкая реальность.
— А, да, Сынчоль. Секунду, — и Юн роется на учительском столе, пальцы суетливо перебирают документы. Бумага неестественно белая, мёртвая — иногда Джонхан хочет услышать, как звучали эти листы, когда были деревьями. — Возьмите.
У него забирают нужные бумаги, слегка улыбаются. Звук чужих шагов, скрип двери.
Джонхан совсем недавно стал работать в школе. Получается у него неплохо, но порой дети на его уроках шумят и не слушают, звук его голоса тонет в детском непослушном звоне смешков и улыбок. Иногда Юн говорит о природе слишком много и долго, прикрывая глаза — он по памяти может в точности описать любое растение, рассказать о его особенностях, происхождении, нужном климате. Природа ощущается для него, как бесконечное погружение в самого себя, в мир, полный смертельной жизни.
Юн нарушает правила школы, когда на уроках выводит учеников на прогулки — потому что чтобы изучить растения, их нужно почувствовать. Он даёт детям прикоснуться, потрогать ствол деревья гинкго у школы, его листы. Дети смеются, морщатся от странного запаха — цветения неприятные, некрасивые, удушающие. Джонхан запрещает ребятам срывать листья и собирать цветы, но просит каждого их нарисовать.
У учеников в тетрадях-мертвых деревьях — кривые листья-рисунки, выведенные цветными карандашами. Все оттенки зелёного цвета пляшут в тетрадной клетке.
Иногда Юн приносит на занятия сухоцветы — он сам собирает растения, высушивает их правильно, сухие гвоздики и гиацинты бледнеют, напоминают бумажные. Дети мажут их клеем-карандашом, вклеивают в свои рабочие тетради, подписывают названия.
На одно из занятий сегодня Юн принёс в кабинет цветок из своего дома; маленькое милое растение, напоминающее кустарник с тонкими, нежными листьями; на белом горшке нарисованы кролики. Джонхан улыбается, когда ученики с интересом приподнимаются со своих мест, тянутся ближе, чтобы лучше рассмотреть цветок.
— Это мимоза стыдливая. Каждый её лист усеян сенсорными участками, которые ярко реагируют на давление. Вы дотрагиваетесь, — и Юн с бережной нежностью касается зеленого листочка — тот словно вздрагивает в ответ, пугается и сворачивается. — И накопленная в клеточных мембранах жидкость устремляется к месту контакта. Под тяжестью воды листья скручиваются.
— Ва-а-ау, — слышатся детские восхищенные вздохи.
— Она очаровательная, — тихо-тихо шепчет девочка с первой парты — ей видно лучше всего.
Юн позволяет детям подойти ближе, потрогать листочки своими маленькими цепкими пальцами, покричать и поохать восторженно.
— Но это очень умное растение. Со временем оно способно вас изучить, привыкнуть к вам. Оно может запомнить, что ваши прикосновения не опасны — и листья перестанут напугано скручиваться.
Юн прячет руки в длинные рукава своего мягкого кардигана, отходит немного в сторону. Счастливые улыбки детей согревают его сердце.
— Вы сегодня на занятиях сильно шумели, — позже слышит Юн чужие слова. В учительской тихо, пахнет деревом и кофе из автомата. — Снова что-то показывали детям?
Джонхан не любит много разговаривать — он уже давно отстранился от своих коллег, ощутив явно, что плохо вписывается в коллектив. Его методы всегда были «слишком», а сам он — молодым и неопытным в глазах других учителей.
Но в этот раз в чужом голосе нет осуждения и раздражённой, колючей агрессии. Напротив, Юн слышит в вопросе искренний интерес?.. Он поднимает глаза, чтобы взглянуть на своего собеседника — это Чхве Сынчоль. Кажется, преподаёт физику.
— А? Я вам помешал? Извините, — с легким стыдом бормочет Юн.
— Нет-нет, не помешали. Просто интересно, что вы придумали на этот раз. Помню, в прошлый вы принесли на занятия подсолнухи… — и Сынчоль отчего-то вспоминает об этом с улыбкой.
— А… — Юн тоже улыбается в ответ, — в этот раз я принёс им стыдливую мимозу. Все дети её обожают.
— Это та, что от прикосновений сворачивается? — и глаза у Сынчоля сразу довольно блестят, он радуется, что услышал знакомое название. Берёт стаканчик кофе из автомата, после бездумно садится с Джонханом рядом — их колени легко соприкасаются.
— Да. Очень мило, что вы знаете, — Джонхан говорит отчего-то чрезмерно тихо, произносит слова почти шёпотом. Он сутулится, сидит сжавшись, будто не может позволить себе занять слишком много места — а от близости Сынчоля ему сразу хочется отстраниться. Но он словно замирает на месте.
— У моей бабушки дома была такая мимоза. Я обожал прикасаться к её листьям, — и вновь какая-то мечтательная, задумчивая улыбка искажает Сынчолю губы, но он быстро встряхивает головой, отгоняя прочь воспоминания.
* * *
У Джонхана есть старый папин велосипед — весь в пыли и чуть заржавевший, скрипучий, немного грязный. Джонхан никогда не ездит на нём. Правило, что разучиться невозможно, на нём не сработало. Ты можешь разучиться кататься, когда страх лишает тебя дыхания. Но сейчас Юн достаёт его из кладовки, вывозит на улицу — пальцы сжимают резиновые накладки на руле. На велосипеде детским почерком коряво выведена чёрная надпись «железный бумсланг», а все остальные детали — ядовито-зелёного цвета, колёса немного сдулись от времени. Джонхан тяжело вздыхает, пытаясь правильно присоединить насос — и как только раньше он умел надувать колёса за считанные минуты? В голове снова хаос воспоминаний. Он маленький мальчик, счастливо едет на своём зелёном «бумсланге». Улицы быстро проносятся мимо, велик разогнался так сильно, что можно ненадолго не крутить педали, привстать с сидения (хотя папа всегда так делать запрещает). Друзья у Джонхана даже какие-то трюки, прыжки делать на велике умеют — Юн пару раз пробовал, но так и не научился, разбил себе тогда все колени в кровь. Ему нравится просто ездить часами по городу, ехать куда глаза глядят, пока солнце не сядет. Потом он, уставший и безмерно счастливый, весь наполненный светом и уличной пылью возвращается домой. Но в один из таких дней Джонхан не вернулся к родителям. Его нашли на улице — лицо всё в крови, разбита губа, едва получилось подняться на ноги. «Железный бумсланг» лежал в стороне, ядовито-зелёный в ночной темноте превратился в пепельно-серый. Юн хорошо помнит тот случай. Эти воспоминания ему хочется поглотить, пережевать и выплюнуть, но они, как мерзкие сорняки — всегда снова и снова прорастают в мыслях. Джонхан слегка вздрагивает, когда садится теперь за велосипед. Тело ещё помнит эти ощущения, но они — странные, будто из какой-то другой, старой жизни. Он и сегодня везёт в школу новое растение — в корзине велосипеда жёлтый горшок с очаровательным цветком, напоминающим милое дерево. Крона заботливо выстрижена кругом, но некоторые листы пожелтели с краев — у Джонхана в квартире ему не хватает солнца. Юн в этот день впервые приезжает позже обычного. Он ехал слишком медленно и осторожно, хотя школа довольно близко от дома. Ноги не хотели крутить педали, равновесие сохранять было трудно, сердце в груди кричало в испуге. Но Джонхан упрямо ехал, листочки цветка в горшке слегка тряслись от движения. Джонхан входит в учительскую, обнимая руками горшок с новым растением. Раздвигает жалюзи, торопится скорее поставить его на подоконник — и чувствует на себе чужие взгляды. Пара учителей смотрят незаинтересованно, видимо, думая, что этот чудак опять притащил какое-то своё зелёное нечто — и, недовольно хмыкнув, уходят. Только Сынчоль остаётся стоять на месте — и улыбается снова. — Что принесли на этот раз? — А? — Юн, поглощённый заботой о милом растении, вздрагивает. Он совсем не ожидал так внезапно услышать этот голос позади себя. Сынчоль подходит ближе. — Это… Это шотландский мирт. Ужасно вредный! Дома он меня совсем замучил, никак не приживается. В моей квартире слишком сухо и темно. А здесь… — и Юн чуть поворачивает горшок, глаза у него в этот момент сияют в каком-то блаженном удовольствии. — Здесь самое солнечное окно в школе. Ему должно понравиться. Сынчоль слегка щурится, присматриваясь, немного жалеет, что оставил свои очки в кабинете физики. Аккуратно, почти невесомо он касается мелких зелёных листов, наклоняется ближе — в нос ударяет приятный, свежий травянистый запах. — Вы говорите о нём, как о живом существе, — тихо отвечает Чхве, после полной грудью вдыхая воздух. — Пахнет потрясающе. Джонхан в этот момент, должно быть, впервые видит Сынчоля так близко — они оба стоят у подоконника, окруженные сладковато-травяным ароматом, солнце слегка слепит им глаза. У Сынчоля ресницы немного дрожат, когда он, прикрывая глаза, блаженно наклоняется к белому, раскрывшемуся цветку мирта и вдыхает его запах. На секунду Джонхану даже кажется, что само растение тянется своими тонкими ветвями-лапами к Сынчолю, но это лишь Сынчоль слегка проворачивает горшок цветками к себе. — Считается, что мирт — один из цветков, что растёт в раю, — и Юн улыбается с нежностью. — Может, мы все становимся немного ближе к раю, когда вдыхаем его аромат. Сынчоль легко и беззлобно посмеивается. Он не верит ни в рай, ни в ад, перестал верить уже давно. Для него в мире не существует ни душ, ни божеств — есть только то, что можно сухо подтвердить наукой. Но он обожает видеть Юн Джонхана таким — улыбающимся, с зеленью в его карих зрачках, с довольным лицом, освещённым весенним солнцем. — Я привык видеть вас в учительской уже в восемь утра, а сегодня вы что-то приехали позже. Это на вас не похоже. Что-то стряслось? — и, наверное, немного нагло так открыто спрашивать подобное. Сынчоль виновато прикусывает нижнюю губу, но лёгкое волнение заставляет его сердце биться чуть быстрее. Он ощутил слишком явную тревогу в своей груди этим утром, когда вошёл по привычке в учительскую — и не застал там учителя биологии. Они обычно всегда приходят друг за другом — Сынчоль следом за Джонханом. — Эх, да. Автобус не приехал, кажется, какие-то неполадки с расписанием. И я решил поехать на велосипеде, — и Юн стыдливо прячет руки в карманы — у него края рукавов немного испачкались землёй, пока он ухаживал за цветком. — А я, знаете… Вообще-то я велосипеды ненавижу. — Правда? Ох… — Сынчоль выдыхает с искренней растерянностью и сочувствием. — Как же вы тогда доберётесь домой?.. От этого вопроса глаза у Джонхана чуть расширяются в лёгком удивлении, он замирает на месте. — Я ещё не думал об этом, по правде говоря… — а внутри всё неприятно скручивается в узел от мысли, что вновь придётся садиться на велосипед. Юн и так всю дорогу до школы так сильно нервничал, что начало тошнить. — Могу вас довезти, я на машине. — Нет-нет, я могу сам доехать, или оставлю велик у охраны и поеду на метро. Не так важно, не… — Да бросьте, мне нетрудно. Жду вас после занятий у крыльца школы. Вы сегодня до пяти? — Что? Да, да… Юн закрывает лицо руками, пряча своё смущение в холодных ладонях. Слышится громкий школьный звонок.* * *
Сжимая руками руль, Юн медленно идёт и катит велосипед рядом. Ему неловко подходить с ним к Сынчолю — но тот сам идёт навстречу. — Ой, какой велосипед у вас милый, — без задней мысли произносит Сынчоль, пока они вместе проходят к школьной парковке. — А почему «железный бумсланг»? Джонхан чуть кашляет, прикрывая рот, будто давится своим собственным смущением и словами. Слоги на языке сразу становятся вязкими, горькими. — Я так в детстве его называл, вот и подписал. Бумсланги — это… — Змеи, я знаю, — перебивает Сынчоль. Скоро велосипед, аккуратно сложенный, оказывается в чужом багажнике. Чхве заботливо открывает Джонхану дверь в машину, слышится его лёгкий смешок — в кожаном салоне белой тойоты Юн выглядит, как нежное животное в металлической клетке, и это очаровательно. — Так почему всё-таки бумсланг? — вдруг спрашивает Сынчоль вновь, когда в тишине они с Джонханом уже едут вдоль городских улиц. Машина медленно останавливается на светофоре. — Просто это мой любимый вид змей. И они такие же зелёные, как этот велик, — и Юн пожимает плечами, легко улыбнувшись одними губами. Змей он и правда полюбил ещё в детстве — с того момента, как на охоте с папой он впервые встретил маленького узорчатого полоза. Маленький Юн потянулся схватить его свои маленькими глупыми руками, но напуганная змея ускользнула в кусты. Тогда же папа рассказал Джонхану и о других змеях, а позже родители подарили любопытному сыну несколько ярких цветных энциклопедий о пресмыкающихся. Пока большинство мальчиков с ума сходили по динозаврам, супергероям и роботам, Юн обожал ящерок и змей. — Вы и змеи… Никогда бы не подумал. — У меня кандидатская диссертация про африканского бумсланга, вы не знали? — и Джонхан мило-мило хохочет, когда видит неприкрытое удивление в чужих глазах. — До работы в школе я много занимался наукой, ботаникой, зоологией. Много раз был в научных экспедициях в Африке. Сынчоль слушает, одной рукой расслабленно сжимая руль машины, и мысленно радуется тому, что ехать ещё долго, а дороги этого металлического города забиты пробками. Джонхана ему вдруг хочется слушать бесконечно — он кажется человеком будто из другого мира, с иной планеты. У него в голове всё другое — в ней деревья шелестят и шепчут живыми душами, расцветают цветы, у Джонхана из сердца словно тянутся ветви — дерево-сердце пускает корни, распускает листья любви к этой жизни. Чхве задумывается ненадолго, представив Джохана в пустынной Африке — он в бежевой шляпе, шортах-бермудах, лёгкой яркой рубашке. А на фоне — пятнистые огромные жирафы, слоны. Или, может, Джонхан — в камуфляжном костюме, в тропическом лесу у реки Конго, затаился в кустах и отчаянно щурится, высматривает змею. Бумсланг смотрит ему в глаза и ускользает прочь, исчезает в кустарнике, мерцает, как зелёная молния. Чхве думает об этом — и громкое гудение, оглушающее протяжное «би-и-ип» заставляет его резко вздрогнуть и очнуться от своих мечтаний. Водитель позади со злобой давит на клаксон, давно загорелся зелёный. — Я открою окно, хорошо? Меня всегда немного укачивает, — тихо произносит Джонхан, когда они вновь едут вперёд. Сынчоль кивает в ответ и чуть снижает скорость — теперь ему кажется необходимым вести машину ещё осторожнее, чтобы Юн чувствовал себя хорошо. — А вы… Почему физика? — вдруг спрашивает Джонхан, решив продолжить диалог. Ветер их открытого окна теперь немного растрепал его длинные волосы. — Да так… Просто как-то раз яблоко упало мне на голову, — и Сынчоль нелепо посмеивается, Юн хмурится в лёгком непонимании. Глупая шутка. — Но, если серьёзно, мне просто… Нравится понимать, как устроена эта Вселенная. Знать, что всё объяснимо, подчинено определённым законам. — Это даёт вам чувство безопасности и контроля, да? Я понимаю, — и какая-то нежность звучит в голосе. — Да, наверное. Они ещё недолго едут дальше, обсуждают учеников, вместе ворчат на директора, жалуются на дурацкие бесконечные отчёты и рабочие проблемы. Сынчоль делится тем, что работает в школе уже почти три года — каждый месяц обещает себе уволиться и всё равно остаётся (потому что не хочет расставаться с учениками). Юн на это понимающе кивает, хихикает, рассказывает про одну из поездок в Намибию. — А змеи вас кусали? Не боитесь, если вдруг ядовитая… — Ха-ха, кусали, конечно! И не раз. Но я привык, все герпетологи к такому привыкают. Знаете про Карла Шмидта? — Карла Шмидта?.. — Сынчоль хмурит брови. — Один знаменитый зоолог. Он умер после укуса бумсланга. Змея укусила его в большой палец, прокусила всего на несколько миллиметров, но этого хватило, чтобы убить. Но самое жуткое в том, что Шмидт, как истинный учёный, до последнего записывал о своём состоянии и каждом новом симптоме в дневник. Даже когда понял, что уже обречён — он всё равно продолжал писать. — Какой кошмар… — Да! Бумсланги в те годы ещё были недостаточно изучены, противоядия не существовало. Но зато благодаря Шмидту у нас есть потрясающие данные о том, как действует яд бумсланга на человека, — и Джонхан в эти минуты выглядит таким восторженным и счастливым, что глаза у него сияют. Несколько секунд он смотрит на Сынчоля с улыбкой, плавится в каком-то лёгком счастье. Он неожиданно для себя осознаёт, что впервые за долгое время так много говорит с кем-то. Поглощённый биологией и страстью к растениям и змеям Юн уже совсем забыл, какое облегчение и радость порой дарит простая человеческая беседа. — Все учёные немного безумцы, правда? — и Сынчоль посмеивается. Он вдруг поднимает одну руку, дотронувшись до чужого плеча в дружеском, мягком прикосновении. Тёплый вязаный кардиган у Джонхана слегка колет кожу. Сам Юн в ответ на это резко вздрагивает — словно это прикосновение укусило его, как змея. — Ох, извините, — неловко бормочет Сынчоль, когда замечает чужую реакцию и быстро убирает руку. — Ничего, всё в порядке, — шепчет Джонхан в ответ, но уши его слегка краснеют. Он всё ещё стыдится собственного страха. — Не хотите ко мне зайти? Я познакомлю вас с цветами.* * *
— Вы даёте своим цветам имена? В детстве мы с бабушкой так делали и писали имена на горшках. У меня был кактус — Питер Паркер и алоэ — Эм-Джей… — и Сынчоль смеётся сам над собой, вспоминая. Они проходят к Джонхану в квартиру, с щелчком закрывается входная дверь. Сынчоль смущённо разувается — Юн даёт ему надеть мягкие зелёные тапочки в виде лягушек. — Нет, у моих цветов нет имён. Но я подумаю над этим. Звучит как хорошая идея, — Джонхан коротко хихикает и разувается сам. — Проходите. Квартира Джонхана оказывается в точности такой, какой Сынчоль её себе представлял. Здесь все подоконники заставлены цветами, полки — книгами и снова горшками. Белые стены, бежевый небольшой диван, кровать, аккуратно застеленная пушистым зелёным пледом. Юн, похоже, помимо растений, любит также чистоту и порядок — по крайней мере, так кажется со стороны. Что всё же сильно удивляет Сынчоля — несколько террариумов, поставленных вдоль одной из стен. Вглядываясь в них, можно снова почувствовать себя ребёнком — в детстве Чхве так часто бывал с родителями в зоомагазинах, контактных зоопарках. Всегда льнул к террариумам, тихонько тыкал пальчиком в стекло и бесконечно спрашивал родителей «а кто же там?», «а где оно?», «а почему оно не двигается?». Сейчас Сынчолю уже тридцать лет, а вопросы хочется задать всё те же. Да и пальцем в стекло потыкать тоже. Но он, как скучный взрослый, сдерживает себя и только щурится — за стеклом одного из террариумов будто нет совсем никого, кроме зелёных коряг, покрытых мхом, растений и поилки-озерца. — Ха-ха, я знал, что вам понравится, — тихонько посмеивается Джонхан и подходит к Сынчолю, становится рядом. Оба они, чуть наклонившись, теперь пялятся в террариум — и лишь на секунду из-за ветвей показывается улыбающаяся морда бежевого эублефара. — А! Вон он! Вон он! — вскрикивает Сынчоль, не сдержавшись, и в эту секунду весь сияет от детского счастья. — Кто это? Ящерка? — Пятнистый эублефар. В этом террариуме у меня самец и самка. Они чудесные, но любят прятаться. — А-а-а-а, классно, — восхищённо протягивает Сынчоль, — никогда таких раньше не видел. — А вот здесь бананоеды, — произносит Джонхан, указав на террариум рядом. В нём больше папоротников и света, влажность явно чуть выше. Сынчоль присматривается, замечая среди зелени жёлтое забавное существо — очаровательную ящерку с круглыми смешными глазами. Второй бананоед боязливо прячется среди зелени. — Они, кстати, одни из самых неприхотливых в содержании и подходят новичкам, — зачем-то добавляет Юн и посмеивается, когда видит, как заинтересованно и до безумия очаровательно у Сынчоля горят глаза. Тот всё никак не отходит в сторону, рассматривает террариумы и восхищенно вздыхает каждый раз, когда показывается какая-нибудь маленькая ящерка. — А? Да? Нет-нет, мне такое никогда не завести, я даже рыбок-то завести боюсь. Все у меня умирают. И цветы, кстати, тоже, — Чхве отвечает с лёгкой грустью, недовольством. — Хотя я подумываю завести собаку. — Собаку? Ох, это здорово. Я слишком ленивый для собак, — посмеивается Юн в ответ. Они всё же отходят в сторону, смущённо садятся на диван — Сынчоль ощущает лёгкое смущение и неловкость. Странно, что подобные чувства возникли лишь сейчас — обычно он чудовищно смущается общаться с новыми людьми, ходить домой к кому-то. — Если честно, я так давно не ходил к кому-то в гости. Обычно после работы я просто запираюсь дома и до ночи играю в свои глупенькие игры на компьютере. Или смотрю в телескоп на звёзды, — зачем-то рассказывает Сынчоль, с улыбкой глядя на Джонхана. — Телескоп? Вау! Всё детство мечтал о нём, но мне так и не купили. — Я несколько лет копил на дорогущую модель, но зато с него можно рассмотреть полосы на диске Юпитера. А Уран с Нептуном выглядят как милые светящиеся горошины… — Сынчоль отчего-то смущается, когда говорит это — он чувствует себя неловко от того, что вот так по-детски восторгается планетами и звёздами. Но он видит полное понимание и восторг в глазах у Джонхана. От этого в груди становится уютно и тепло — так приятно, когда тебя понимают. — Можно я как-нибудь зайду к вам? Я бы очень хотел посмотреть, — тихо спрашивает Юн и стеснительно улыбается, по привычке прячет ладони в рукава кардигана. — А? Конечно, можно. Когда угодно. Джонхан в ответ мило-мило пищит от радости, а потом краснеет от смущения, задумывается об этом и краснеет ещё больше, смущаясь от своего смущения. Сынчоль от этого умиляется, просто тает, улыбается глупо-глупо — и улыбка эта будто приклеивается к лицу, никак не хочет уходить. Чхве чуть открывает рот, собираясь было что-то сказать (выдать какой-нибудь дурацкий комплимент, который чешется на языке), но его прерывают: — Не хотите выпить немного пива? — А? — Сынчоль не сразу понимает вопрос. — Я бы выпил баночку, если вы не против. — Да, да, я тоже буду. И ненадолго Джонхан уходит на кухню, возвращаясь в гостиную с запотевшими тёмно-синими банками Cass в руках. Он протягивает одну Сынчолю и садится назад, напротив него. Щелчок — и блаженно Юн делает первый глоток. — Я всегда думал, что вы не пьёте алкоголь. Вы выглядите как человек, который никогда не пьёт… — растерянно бормочет Сынчоль, он действительно удивлён. В его картине мира Джонхан — божий одуванчик, любитель природы, который по утрам делает зарядку, завтракает зелёным салатом, не пьёт, не ест мяса и никогда не обидит и мухи. А теперь с каждой минутой этот невинный образ в голове рушится, трескается и разбивается с грохотом — но узнавать Джонхана лучше так приятно, уютно и хорошо. Сынчоль готов говорить с ним часами. — Вы себе не представляете — я ещё и говядину ем. И даже телятину тоже, — посмеивается Джонхан и садится удобнее, скрестив по-турецки ноги. — А в детстве мы с папой охотились на оленей. Я даже сам умею снимать шкуру. Сынчоль делает первые глотки пива, но от чужих слов давится, слегка кашляет — глаза у него краснеют и расширяются в удивлении. Он не может себе представить Джонхана таким — парень перед ним выглядит нежным цветком, а не убийцей. — По вам и не скажешь… — тихо бормочет Сынчоль, снова делая крупные глотки — кадык у него плавно опускается, поднимаясь вновь. — Без убийств мы не познали бы жизни, — сухо отвечает Юн в этот момент, пока в памяти вновь плещется лес. Снова зелень, сассафрас, звук ружья, запах крови. Встряхнув головой, Юн отгоняет от себя мысли об этом — картины перед глазами рассеиваются, смешиваются с реальностью и растворяются, как белое молоко нитями перемешивается с горячим кофе. Они продолжают болтать — алкоголь приятно развязывает языки, растекается по телу лёгким расслаблением, пары бутылок пива достаточно, потому что пьянеть сильнее им обоим не хочется. А разговор не смолкает. … — Не-е-ет, вы же не собираетесь тащить в старшие классы лягушек? У детей будет психологическая травма. Я бы никогда не смог разрезать даже одну, — беззлобно ворчит Сынчоль, когда они снова разговорились про уроки и преподавание. — Без практики биология и медицина невозможны, — отвечает Юн, недовольно надувая щеки. — Я хотел принести парочку лягушек для лабораторных опытов, но руководство запретило. — И правильно, — твёрдо произносит Сынчоль. Он чуть приподнимается с места, чтобы отставить пустую баночку пива в сторону, а после садится назад, теперь неосознанно чуть придвинувшись к Джонхану. Они недолго молчат, будто обдумывая этот вечер, и Сынчоль лишь сейчас замечает, что за окном уже медленно садится солнце. Небо становится персиково-розовым, а тёплые жёлтые лучи освещают комнату, затапливая её светом. Чхве смотрит на Джонхана — его мягкое лицо в этом солнечном свете кажется почти золотым, будто медово-сладким и полным безграничной, томительной нежности — в миндалевидных глазах блестит какое-то запредельное спокойствие и счастье. — Вы очень красивы, — выдаёт Сынчоль и в следующую же секунду хочет ударить себя по губам. Но, по правде говоря, этот комплимент крутится у него в голове уже весь этот вечер. Эти слова хотели быть произнесены — они, как надоедливые голодные осы искусали Сынчолю его глупую голову. — А? — Джонхан приподнимает брови, смотрит будто почти жалобно и непонимающе, ему хочется смущённо спрятать своё лицо. — Спасибо. Недолго они снова молчат, Юн смущённо приподнимается с места, чтобы тоже убрать на кофейный столик опустевшую синюю баночку пива. Он чуть наклоняется и тянется вперёд, ставит её, после невольно прикасаясь к Сынчолю рукой — ладонь дотрагивается до чужого колена. Лёгкое, неловкое и мимолетное прикосновение, Юн уже убирает руку, как вдруг чувствует — Сынчоль прикасается. Он с улыбкой берёт Джонхана за руку, они соединяют их — ладонь к ладони, так делают дети, когда играют друг с другом и хлопают по ладоням друг друга в правильном ритме какой-то глупой считалочки. Рука Джонхана немного меньше, а пальцы тонкие и худые, руки выглядят нежными, слабыми; у Сынчоля рука-мощная сильная лапа с крупными пальцами, аккуратно постриженными квадратными ноготками, чуть выпирающими фалангами. На несколько секунд они замирают вот так и нелепо смотрят друг на друга — Джонхан не двигается, будто перестаёт дышать. — Какая у вас маленькая, милая рука, — шутит Сынчоль и улыбается, с тёплой нежностью переплетая их пальцы, смыкая ладони в замок. Джонхан в ответ на это резко и сильно вздрагивает, вырывает свою ладонь, вдруг отчего-то вскакивает с места. Ему на секунду кажется, будто собственная рука горит — он пару раз встряхивает ей в воздухе и почему-то дрожит. — Ох, извините-извините. Так глупо вышло, извините, я… Я не хотел, — бормочет Сынчоль, виновато соскочив с места следом и взволнованно наблюдая за Джонханом. Его поведение кажется странным — ведь это просто нелепое прикосновение, пусть и немного перешедшее границы — но в нём нет ничего романтического, ничего плохого. — Это вы извините, я… Я… Плохо переношу чужие прикосновения, — Юн говорит почти шёпотом и вновь боязливо прячет руки в колючие рукава своей кофты. — Вы и сами своего рода стыдливая мимоза, да?.. — и Сынчоль смотрит с пониманием, с сочувствующей улыбкой на губах. — К сожалению, да. Они после неловко прощаются, а Сынчоль по дороге домой ещё долго прокручивает в голове эту сцену: их ладони, соединённые друг с другом; его линия жизни, прижатая к чужой; дрожь и взгляд Джонхана, страх, танцующий в карем цвете глаз. Так не реагируют на прикосновения, так вздрагивают люди, отвечая на ядовитый укус.* * *
— Вау! Как красиво! — Юн не может сдержать восторженных криков. Он смотрит в телескоп — плеяды звёзд распадаются на отдельные искрящиеся шары-искры, кометы — как милые шары с хвостами, звёзды — словно блёстки, которые кто-то рассыпал на безграничную поверхность неба. Они с Сынчолем несколько недель ждали ясной и безоблачной погоды, чтобы снова провести вечер вместе. Чхве теперь в шутку всегда интересуется, как поживают у Джонхана его ящерки и цветы и не дал ли он кому-нибудь из них имя. Юн на это только мило хихикает, отвечает отрицательно и не может прекратить улыбаться. — Потрясающе, да? Секунду, — и Джонхан чуть отходит в сторону, давая Сынчолю взять телескоп в руки. — Сменю линзу. Юн только наблюдает со стороны, в груди клокочет восхищение. Сынчоль что-то вертит в телескопе, переставляет, меняет настройки, всматривается, крутит-вертит и меняет снова, а лицо у него в этот момент такое блаженно-сосредоточенное, спокойное, немного хмурое. Джонхан обожает видеть Сынчоля таким — у него сейчас глаза наполнились звёздами, а сердце — какой-то тягучей и сладкой нежностью. Они восхищены друг другом и вместе с тем — полны уважения, какой-то зрелой, приятной неспешности. Сынчоль часто ловит на себе чужой взгляд — изучающий, тёплый, смущённый. Порой они говорят друг с другом часами: Юн, путаясь в словах, с горящими глазами без конца болтает о змеях, цветах и гекконах; Сынчоль счастливо и спокойно рассказывает о галактиках и любимых космонавтах. — А это «Кольцо» в созвездии Лиры, — поясняет Чхве, когда выставляет правильную дальность обзора и настройки (в которых Юн не понимает совсем ничего, просто нетерпеливо ждёт). Недолго взглянув в телескоп, Сынчоль делает шаг в сторону, давая теперь посмотреть Джонхану. — Вау! И правда словно золотое кольцо с голубым бриллиантом… — слышится восхищенный шёпот. Квартира у Сынчоля совсем маленькая — крохотная студия, где постоянно царит лёгкий хаос (он сто раз перед Джонханом извинился за свой бардак). Но на самом деле просто не хватает места грамотно разместить все вещи — каждый сантиметр на полках заставлен какими-то безделушками, фигурками супергероев, записками, документами и одеждой. Всё хранится здесь бессистемно, в хаосе, который сам Сынчоль едва понимает. Но зато здесь совершенно потрясающий балкон. Высокий этаж, невероятный вид на город — вдали светятся небоскрёбы, дышит металлический город, освещённый горячими звёздами. Чхве принёс сюда тёплые пледы и мягкие подушки, выставил свой тяжёлый, мощный до великолепия телескоп. И теперь, кажется, больше ничего и не нужно — только спрятать озябшие руки в мягкий плед, сидеть на полу, вдыхать освежающе-колючий ночной воздух и смотреть, как этот милый биолог поражается звёздам, как смешное дитя. — Ох, голова уже кружится, — бормочет Джонхан с лёгкой усталостью и, мягко улыбнувшись, садится с Сынчолем рядом. Перед глазами всё как-то немного рябит и мерцает бликами с непривычки, но это быстро проходит. — Не замёрзли? Можем зайти в комнату, — тихо спрашивает Сынчоль и протягивает Джонхану второй плед — зелёный, весь в рисунках лягушек и листьев. — Нет-нет, давайте посидим ещё немного, — и Юн улыбается, кутаясь в мягкую ткань, что сразу согревает теплом, — Так хорошо. Они молчат, город слегка шумит — слышатся проезжающие мимо машины и мотоциклы, где-то далеко кричит полицейская сирена, её звук доносится эхом. Небо уже совсем тёмное, чёрное — Юн видит в нём тёмный шоколад с ореховой крошкой, крепкий кофе с звёздной пылью. — На вашем балконе не хватает цветов, — с наигранным недовольством бормочет Юн, мысленно уже представляя, как хорошо бы здесь расположились бегонии и петуньи. Всё бы заиграло разноцветными огнями цветов. — Я принесу вам парочку. Сынчоль тепло посмеивается. — Можете принести, но вы же знаете, что все цветы у меня умрут. — Я вас научу! Отдам вам те, что не жаль, — и слышится тихое, почти злобное хихиканье. Сынчоль тоже легко посмеивается и только кивает в ответ, отказываться бесполезно. — Вы словно прорастаете корнями в мою жизнь, — шепчет он, поднимая голову, чтобы взглянуть Джонхану в глаза — в ночной полутьме они кажутся слегка серыми, будто полными пепла. — Вы против? — Нет, продолжайте, пожалуйста. Разговор вдруг немного смущает их обоих. Сынчоль чувствует внутри себя вновь это желание прикоснуться — взять Джонхана за руку, легко приобнять за плечи, согревая своим теплом его худое тонкое тело. Он выглядит безмятежным, спокойным и вместе с тем — полным какой-то стальной, жёсткой строгости, силы. Если раньше Сынчоль видел в Джонхане лишь сладкого, нежного мальчика, обожающего природу, то теперь замечает в нём металл во взгляде, колючую броню на коже, яд на языке. Он всегда словно защищает себя — от незримой угрозы. — Хотите ещё один бесполезный факт про ящерку? — произносит Джонхан, нарушая молчание. Переводит тему. — Давайте. У Сынчоля сразу глаза загораются интересом. — Вы же знаете, что большинство ящериц при опасности отбрасывают хвосты. Все это знают, — быстро болтает Юн, смотрит Сынчолю в глаза и улыбается с какой-то хитростью, явно сейчас расскажет какую-то пакость. Но Сынчоль это обожает до чёртиков. — Крупночешуйчатые гекконы вместо того, чтобы отбросить хвост при атаке хищника, сбрасывают всю свою чешую. Выглядят они потом как склизкое сырое куриное филе. — Фу! Ну и мерзость! А-а-а-а! — Сынчоль наигранно морщится, представляя себе подобную ящерицу. Но ему, на самом деле, не так уж противно, он просто игриво придуривается. Джонхан торжествующе, довольно и громко смеётся, вдруг тихонько постукивает кулаками Сынчоля по плечу, а Чхве только продолжает изображать на лице отвращение. — И у них потом отрастает новая чешуя? — сквозь улыбку звучит вопрос. — Ага, — Юн рассеянно пожимает плечами и снова прячет руки, кутаясь в плед посильнее. Снова пауза и молчание — Джонхан устало кладёт на чужое плечо свою голову, прикрывает глаза, в голове наконец успокоились все тревожные мысли. Сынчоль улыбается, растворяясь в этой неожиданной близости — в крохах прикосновений, доверии. Волосы у Джонхана пахнут каким-то сладким цветочным шампунем. Но Сынчоль отчего-то хмурится, задумывается о чём-то, смотрит вдаль на огни ночного города. Он глубоко вдыхает, выдыхает клубок пара, в голове колокольчиками звучат и волнуют вопросы, которые он боится произнести вслух. — Я хотел спросить кое-что… — начинает он говорить. — А? Спрашивайте, конечно. — Ваш велосипед… Когда в прошлый раз я приехал к вам домой и вытаскивал его из своего багажника, то вдруг заметил, какой он старый. Нет, даже не просто старый, он — излюбленный. Вы чинили его, красили новой краской, придумали ему имя. Даже у ваших цветов и ящериц нет имён, но у вашего велосипеда — да. — Говорит Сынчоль неожиданно много и долго, а Джонхан в этот момент поднимает голову, напрягается, вопросительно смотрит в глаза. Не понимает, к чему Чхве ведёт. — Вы ездили на нём, я бы даже сказал, что вы этот велик обожали. Так почему же сейчас вы так боитесь на нём прокатиться? Почему вы сказали, что велосипеды ненавидите? — Сынчоль старается звучать деликатно, мягко. Он много думал об этом, как и о том, стоит ли вообще спрашивать. И всё же, ему слишком хочется узнать Джонхана лучше, понять его. — Что произошло? Юн молчит, сразу ощущая, как внутри волнами накатывает волнение, почти паника. Он не ожидал, что разговор придёт к этому, не ждал от Сынчоля подобного — удара в грудь, болезненного любопытства. Будто кто-то проникает в тело, ломает рёбра, прорываясь к сердцу. Кто-то ходит внутри, изучает, спрашивает и спрашивает. Что с тобой не так? Почему ты такой? Что произошло? Что? Дальше — всегда выбор. Открыться и рассказать или, сжавшись, закрыться в себе, отшутиться и просто уйти. Это не какая-то тайна, не слишком жуткая история — по крайней мере, так кажется Джонхану, но он всё равно никогда-никогда о произошедшем не рассказывал. А Сынчолю хочется рассказать. Ему хочется выложить всё, выпотрошить себя, дать в руки нож-бабочку и сказать — вот, сними с меня шкуру, я здесь, я живой, я дышу. Посмотри, что со мной приключилось — я был ранен, у меня шрамы внутри, я отравленный, ядовитый. Прикоснешься ко мне — я невольно убью тебя, у меня кожа липкая, колется, ранит невидимыми иглами. Хочешь увидеть? Вот тебе нож, разрежь. Зелень воспоминаний в человечьих зрачках. Страх. — Ты прав, я действительно обожал этот велик, — раздаётся нервный смешок, Юн смеётся сам над собой. Он смотрит на свои руки — руки всё ещё помнят, как в детстве ощущался велосипедный руль. Юн сжимал его так крепко, что руки краснели. Он молчит, даже не знает, как этот рассказ начать. Здесь не подобрать красивых слов, образов, не вложить историю в красивую оболочку-легенду. Здесь всё, на самом деле, просто — как выстрел охотничьего ружья. — Мне было четырнадцать. И я любил ездить на своём «бумсланге» по всему городу, особенно по вечерам, после школы, когда солнце уже садится, спадает жара и на улице становится так хорошо и свежо. Часто я катался так в одиночестве, мог с одного конца города проехать до другого. Ноги гудели, спина уже начинала болеть — а я всё ехал и ехал. С ума сойти, как же я это обожал. — Понимаю, я тоже ездил так постоянно, — добавляет Сынчоль, подтверждая, что слушает. На лице у него снова сухая сосредоточенность, ум и серьёзность, прямо как когда он настраивал телескоп. Только в глазах теперь — сочувствие, осторожность. — Хах, да, — Юн снова нервно посмеивается и продолжает: — Но как-то раз я жутко заблудился, заехал в совсем незнакомый район, куда-то в дворы. Там, где проулки между домами совсем узкие, бесконечно катишься в гору и снова с горы. Родители меня уже потеряли, телефон разрядился, стемнело. В какой-то момент я услышал, как меня окликнули какие-то парни. До сих пор детально помню их голоса. Они кричали что-то про серёжку у меня в ухе, про то, что выгляжу я как девчонка… — Ох, боже, Джонхан… — у Сынчоля по коже бегут мурашки, когда он понимает, к чему всё идёт. — Они побили меня, заставили встать на колени, использовали меня, я… Я… — Джонхан не может договорить, задыхается, картинка у него перед глазами мутнеет, плавится. Слёзы бегут по щекам, а остановить их не получается. В ту же секунду Юн чувствует чужое тепло — объятие, сердце к сердцу. Сынчоль прижимает Джонхана к себе, гладит по голове, что-то шепчет с успокаивающей мягкостью, сочувствием. — Простите, мне… мне не стоило спрашивать, не нужно было затрагивать эту тему. Мне так жаль, что это с вами произошло, какой кошмар, просто ужас. Вы не заслужили подобного, мне так чудовищно жаль, Хан, я… — Сынчоль не может прекратить говорить, только крепче прижимая Джонхана к себе, пока он всхлипывает, дрожит, как раненый зверь. Они недолго сидят так, смущённые от этих прикосновений, от близости и открытости. И если у Сынчоля был в руках нож, чтобы вскрыть Джонхану грудную клетку, рассмотреть изнутри его душу — то теперь нож убран в сторону. Раны открыты — и кровоточат. — Тогда я понял, как ощущает себя олень, когда на него направляют ружьё, — добавляет Джонхан в конце, нарушая молчание. Сынчоль кивает в ответ и с грохочущей в каждом прикосновении осторожностью вытирает Джонхану его мокрые щёки, поправляет пряди волос, выбившиеся на лицо. Джонхан не хочет отстраняться, хотя всё у него внутри об этом кричит. Оттолкни, убери его руки, уйди, уйди. Эти мысли старые, будто покрывшиеся зелёным мхом — они уже слишком давно существуют в сознании и до безумия надоели. В этот раз Юн делает выбор не убегать (хотя страшно чудовищно), выбор не стыдиться своего страха, а просто его принять. Да, мне страшно сейчас, но твои прикосновения — словно дом, который я когда-то давно потерял. — Вы в порядке? — шепчет Сынчоль, не зная, как теперь быть. Он лишь поглаживает Джонхана по спине, пока его дыхание медленно успокаивается, слёзы перестают течь, дрожь медленно исчезает. Юн смотрит с благодарностью, а глаза у него — чуть красные, с мокрыми слипшимися ресницами, с какой-то тоскливой ранимостью во взгляде. — Да, всё хорошо, — тихо отвечает Джонхан. — Спасибо, что… что выслушали. Чёрт, мне неловко, — Джонхан ненадолго прикрывает глаза, выдыхает медленно-медленно. Он впервые за долгое время позволил кому-то чужому обнять себя — это приятно, но пугает до дрожи. Сынчоль первым чуть отстраняется — убирает руки, чуть отодвигается в сторону, давай Джонхану свободу. В глазах — немое извинение, неловкость, тонна сожаления и нежности. Молчание не длится долго, но ощущается почти звенящей болезненной пустотой. — У меня есть одна просьба, — вдруг говорит Юн. — Если вас не затруднит, не могли бы вы… Не могли бы как-нибудь вечером покататься со мной на велосипеде?* * *
От запаха краски слегка кружится голова. На улице чуть похолодало, пахнет сыростью и недавним весенним дождем, солнце тускло светит, пробиваясь лучами сквозь тучи. Джонхан окунает кисть в ярко-зеленую краску, подносит к раме велосипеда. «Железный бумсланг» совсем постарел и просит заботы, у него от времени краска потрескалась, стала тусклая, неприятно заржавела цепь. Он скрипит, заржавевшая подножка с трудом опускается. Джонхан старается быть заботливым. Свой сегодняшний выходной он тратит на то, чтобы заменить в велосипеде старые детали, очистить тщательно каждый миллиметр, окрасить раму. Сердце скованно лёгкой тревогой. Прикасаться к своей старой травме — страшно и тяжело. И последний штрих — снова дать велосипеду имя, чёрным вывести на зелёной раме «Железный бумсланг». Теперь надпись выглядит более аккуратной и ровной, теперь Джонхан пишет её своим взрослым, уверенным почерком — больше нет кривых детских букв. — Готовы? — спрашивает Сынчоль позже. Он приехал к дому Джонхана, сидит на своём велосипеде. Он у него гигантский, видимо горный, крутой, с меняющимися скоростями, большим багажником и высоко поднятым сидением. В детстве Юн даже немного завидовал мальчикам, у которых были такие велосипеды, сейчас же ему немного смешно. Сынчоль в майке, с милой синей кепкой на голове. — Готов, — Юн тревожно прикусывает губу, сжимает руками руль своего велосипеда и, продолжая его катить, подходит к Сынчолю ближе. Садиться не хочется, страшно. — Только давай поедем медленно, хорошо? — Хорошо, — кивает Чхве с мягкой улыбкой. Джонхан всё же садится, выдыхает медленно, ноги неохотно крутят педали. Он движется медленно, слегка пошатывается вначале, словно тело вновь позабыло как удерживать равновесие. Приходится немного помедлить, остановиться в какой-то момент, выдохнуть, поехать снова. Сынчоль медлит, лишь немного отъехав вперёд — даёт Джонхану время привыкнуть. Спустя немного времени они всё же едут вдоль улицы — медленно и спокойно. Юн почти освоился, но выглядит напряжённым. — Всё хорошо? — спрашивает Сынчоль, когда они останавливаются, чтобы попить воды. — Всё в порядке, — и Юн пьёт крупными глотками. — Ладно, — Чхве в ответ слегка хмурит брови, щурится, присматривается. — О, вы покрасили «бумсланга»? Выглядит как новый. Красиво. Джонхан только смущённо улыбается в ответ, как-то неловко кивает и, прикрепив бутылку воды к багажу, вновь крутит педали. В этот раз он отъезжает первым, крутит педали быстрее, стараясь чуть оторваться от Сынчоля. Странно вновь ощутить, как ветер развевает волосы, как быстро улицы проносятся мимо, колеса крутятся всё быстрее, сердце бешено стучит где-то в груди. — Хэй, Джонхан, подождите! Стойте! — Чхве кричит, едва успевая следом. Но Юн уже не может остановиться. Спуск с горы — и вот велосипед едет сам и даже ручной тормоз бесполезен — скорость слишком высока. Асфальт ещё немного влажный, скользкий после дождя, руль больше не слушается. Запах травы и хвои. Зелень в оленьих зрачках. «Эй ты! Ты что, девчонка?! Какой у тебя девчачий велик!» Чужие голоса. Голоса тех парней — прямиком из прошлого. Их прикосновения. Животный, капающий ядом смех. Змеи, окружившие свою добычу. Бумсланг, прячущийся в кустах. Неоново-зелёный. Запах крови. Человеческой крови. Воспоминания сменяют друг друга. Картинки перед глазами, запахи, голоса. В голове всё кричит, всё взрывается изнутри. Джонхан не успевает ничего осознать — только чувствует резкий удар, звон металла. Он упал, не удержав равновесие, неудачно съехал с горы. — Хан, как вы? Вы целы? — тревожно бормочет Сынчоль, когда подбегает ближе. Он наклоняется, протягивает Джонхану руку, помогает подняться на ноги, отойти к ближайшей скамье. — А? Да-да… Наверное, — но слова звучат тихо, слабо, почти шёпотом. — Ваши руки в крови, — и Чхве поражённо смотрит на чужие ладони. Содранная кожа, царапины, грязь, смешанная с алой кровью. — У меня есть аптечка, давайте я помогу. — А? — Юн не совсем понимает, что происходит, у него в голове — туман, а сердце всё ещё стучит с бешеной скоростью. Только ощутив прикосновение к своей левой ладони, он одёргивает руку, сдавленно шипит от боли, на лице — какая-то растерянная злость. — Лучше обработать царапины, — слышатся чужие слова. Сынчоль пытается звучать мягко, говорить с нежностью. — Раненое животное — самое опасное из всех, вы знаете? — и Джонхан как-то нервно посмеивается. Он даёт Сынчолю прикоснуться к себе, кладёт свою кровавую ладонь в чужую мягкую, тёплую руку, чтобы дать намочить свои пальцы. Чхве слегка льёт Джонхану на руку водой из бутылки, чтобы смыть грязь и кровь, а после пройтись по ладоням ватой с перекисью из аптечки. — Кх-х-х, больно, — шипит Джонхан и опускает голову, ссутулившись и сжавшись по привычке. Невольно он вновь вспоминает детство — он часто падал, когда катался на велике, когда учился кататься на роликах и коньках. Колени и ладони вечно были разбиты в кровь, ноги — в синяках. Но тогда падать было небольно (или боль просто не запоминалась), тогда падение было лишь частью приключения. Мама дома обрабатывала Джонхану его глупые ранки-порезы, клеила пластыри, ворчала, велела быть осторожнее. Юн улыбался тогда, а после снова бежал на улицу — пока не убежало солнце. — Пройдёт, — с теплотой отвечает Сынчоль. Он подносит руку Джонхана к своим губам, слегка дует ему на рану — совсем легко и почти неощутимо. — Не стоило так разгоняться. — Я забыл, что дальше будет спуск с горы, — смущённо отвечает Юн, с неловкостью наблюдая за чужими действиями. Странно осознавать, что прикосновения — это не всегда нападение. — Ничего, всё пройдёт, — и Чхве осторожно достает бинт, — Я специально взял аптечку. Так и думал, что вы можете упасть. — Правда? Агх, — тяжёлый вздох. Джонхан морщится, когда перекись щиплет раны, а бинт неприятно прилипает к коже. — Ненавижу чувствовать себя таким слабым. — Слабым? Вы не слабый, — голос звучит совершенно уверенно и серьёзно. Сынчоль бинтует чужую руку — тонкая ткань бинта обвивает большой палец, поднимаясь выше, проходит под указательным, и так каждый палец, костяшки, исцарапанные линии на руках. — Но я чувствую себя таким всё время. — Травма не сделала вас слабым, — отвечает Сынчоль, понимая, что дело не в падении и не в велосипеде. — Но и сильнее — не сделала тоже. — Вы сами — сделали себя сильнее, — и Чхве ненадолго останавливается, поднимает взгляд — смотрит Джонхану в глаза. Юн не выглядит для него ни слабым, ни раненым, он — всё тот же ядовитый бумсланг, прячущийся в кустах, никогда не нападающий первым, защищающийся укусами. — Что? — Травма сделала вас осторожным, ранила так глубоко, что вам пришлось защищать себя. Но теперь я вижу, как вы делаете выбор в пользу того, чтобы переступить через себя. Когда вы рассказали мне о случившемся, когда решили снова начать кататься на велосипеде, несмотря на то, как сильно это тревожит и волнует вас — вы сделали выбор в пользу того, чтобы стать сильнее. И когда сейчас вы даёте мне прикоснуться к вам, — и Сынчоль медленно вновь подносит чужую руку к своему лицу. Лёгкий поцелуй — по пальцам, не задетым бинтами, пальцам, не раненным от падения. Тёплое и ощутимое прикосновение губ к коже. — Когда вы не одёргиваете свою руку, а разрешаете мне дотронуться — вы доказываете свою силу. Джонхан дышит — не замирает на месте, боясь сделать вдох (как олень на мушке у охотника), не вздрагивает в испуге, не торопится убежать. Просто дышит, спокойно и ровно, пока в мыслях кружатся чужие слова. Их не выходит принять, не получится согласиться — только молча кивнуть и неосознанно улыбнуться. Когда Сынчоль заканчивает строить из себя медика, Джонхан рассматривает свои руки. Бинт слегка пропитался кровью, но боль ушла. — Я могу попросить вас ещё об одной услуге? — шепчет Юн. — Да. Для вас — всё что угодно. Сынчоль улыбается, смотрит на Джонхана своим сочувствующим оленьим взглядом. Чёрные зрачки, тёмно-коричневая радужка — как плитка тёмного горького шоколада со вкусом сочувствия и любви. — Вы не могли бы… Поцеловать меня? — голос почему-то слегка дрожит. — Хочу вспомнить, каково это. Удивление на лице, вскинутые вверх брови, немного расширенные глаза. Сынчоль искренне поражён чужой просьбе. Но он не способен заставить себя отказаться. Невольно взгляд сразу падает на чужие губы — тонкие линии, милая ямка над верхней губой, трещинки, нежно-розовый цвет. Сынчоль касается рукой чужой щеки, чуть опускает пальцы к шее — Джонхан в ответ вздрагивает, но не от страха, а от неожиданности. Прикрывает глаза — ресницы дрожат, сердце бьётся в трепетном милом волнении. Губы накрывают собой чужие — поцелуй мягкий, сладкий, как карамель, немного дрожащий, полный смущения. Джонхан открывает рот, вновь заставляя Сынчоля застыть в удивлении, а после ощутить соприкосновение языков — полное тепла и какой-то тоски, почти боли — воспоминаний из прошлого, перемешанных с реальностью. Поцелуй углубляется, Юн впервые первым дотрагивается до Сынчоля, ладонью к его щеке — бинты, раны касаются чужой здоровой кожи. Губы Джонхана мягкие, почти сладкие. Он пахнет ванилью и цветущей магнолией, пахнет как весна и призрачное воспоминание о любви. Поцелуй — как глоток нежности и заботы, как большой шаг — друг к другу, друг в друга, в души, в слияние и влюблённость. — Кх-х-х, извините, — шепчет Юн отчего-то с виной, когда отстраняется первым. Но он отпрянул в сторону, лишь услышав вдалеке чужие шаги — какой-то прохожий прошёл мимо, и это присутствие неловко напугало. — Почему вы извиняетесь? Они оба теперь неловко сидят, Сынчоль улыбается всё с той же гигантской (размером до Луны) нежностью, а Джонхан смущённо вновь смотрит на свои руки, стесняется взглянуть в чужие глаза, боится увидеть в них отторжение и жалость. — Не знаю, мне не стоило… Просить о таком. Но… Почему вы согласились? Слышится лёгкий смешок — Сынчоль посмеивается совсем тепло и беззлобно. Вопрос кажется ему несколько глупым, но полным очарования. — Почему? Хах, Джонхан, вы правда не понимаете? — Нет, я… — Юн потерянно сжимает ладонь в кулак — это отзывается лёгкой, колющей болью. — Вы мне нравитесь. Всегда нравились. Вы самый прекрасный человек, которого я знаю. — Правда? Сынчоль не отвечает — вместо этого его рука сжимает чужой подбородок, легко заставляет Джонхана повернуть голову. Снова поцелуй в губы — такой же тёплый, почти счастливый. Подтверждение своих слов. — Вы… Вы мне тоже нравитесь, Чхве Сынчоль. Но я никогда не смогу дать вам ничего больше этих поцелуев. Ничего. Сынчоль улыбается снова, дарит сквозь улыбку легкий поцелуй-чмок в чужую розоватую щеку. Юн снова вздрагивает — растерянный и не понимающий, не способный поверить в происходящее. — Поверьте, мне этого достаточно. Но, может, понадобится ещё много рассказов об Африке, ящерицах, цветах и змеях. А взамен я обещаю вам звёзды и своё влюблённое сердце. Джонхан кивает и соглашается, улыбается с лёгкой болью где-то в груди. Внутри будто наконец утихает что-то кричащее жгучей тоской — раны медленно стягиваются, пустота почти замолкает. Если прикосновения способны изувечить и вывернуть изнутри — значит, они могут и исцелять. — Тогда давайте поедем ко мне домой. Я показывал вам свои новые суккуленты? И, кажется, в моём холодильнике ещё осталось пиво. — Хорошо, Джонхан. И снова поцелуй в губы — совсем лёгкий и мимолётный, наполненный чистотой. — Только никаких больше противных историй о гекконах, похожих на сырую курицу, — бормочет Сынчоль, поднимая «железного бумсланга» с земли. В ответ слышится лишь короткий смех.
