Дальше — хуже: «Here Comes Trouble»

Чернильные цифры на запястье бледнели, расплываясь в серое пятно, похожее на старый, заживший синяк. Хината ловил себя на том, что задирает руку выше, подставляя под струи воды только тыльную сторону ладони, будто эти капли могли смыть последнее доказательство того, что Эван — не приснился. Номер в телефонную книгу он не вбивал. Это казалось слишком официальным актом, который превратил бы его полугодовое помешательство, эту гонку по следам Чейза, в скучное перемирие. Он выучил комбинацию наизусть, повторял перед сном, как мантру, как пароль от шкафчика, где было заперто всё его пошатнувшееся здравомыслие. Телефон лежал на столе экраном вниз, и весь день подушечки его пальцев бессознательно ощупывали холодное стекло, чертя на нём невидимые цифры. Наконец он решился. Прижал трубку к уху, зажмурился — так сильно, что под веками заплясали пятна. Гудки шли бесконечно: настолько долго, что свободная рука уже крутила дужку очков, почти выламывая её из оправы. На четвёртом гудке сбросил. Швырнул телефон на кровать, будто аппарат внезапно загорелся. — Блять... — выдохнул он в тишину комнаты, вцепился в волосы у висков, раскачиваясь на месте. — Дебил. Он уже нагнулся за стаканом с утренним, давно остывшим чаем, когда над ухом сухо завибрировал телефон. Звук прошил пространство, заставив вздрогнуть и сжаться каждую мышцу. Стакан едва не выскользнул из влажных пальцев. Тишина, наполненная ровным, глубоким ритмом чужого дыхания. Человека, которого вырвали из самой гущи сна. — Давно не виделись. — Голос Эвана был низким, непривычно хриплым от невыспанности. Хината почувствовал, как что-то у него внутри закрутилось и резко, болезненно стукнуло. — Надеюсь, ты позвонил, потому что у тебя горит дом. Иначе я его подожгу, Хината. Обещаю. — Привет, — выдохнул он в ответ, и собственный голос предал его, обозначая себя нежным. Он опустился на край кровати. Невидимые тиски, сжимавшие грудь последние сутки, ослабли на один оборот. Слышать этот сонный, откровенно ворчливый тон было мучительно и сладко. — Не надо. — Жаль. На том конце послышался шорох. — Пошёл ты, — огрызнулся Хината, не понимая, откуда взялась эта злость. — Просто... номер начал стираться. Я испугался, что забуду. — Лучше бы стёрся! — лениво рявкнул Эван. — Самонадеянно полагать, что теперь можешь игнорировать мои слова. Но раз уж разбудил... будь добр, скажи что-нибудь содержательное, прежде чем... я решу, что мой сон дороже. — Ты спишь... днём? Хината нахмурился, бессознательно запустил ноготь большого пальца под ноготь указательного. В его мире день был временем движения, а не того забытья, в котором, судя по голосу, утопал Эван. — Если тебя это так беспокоит. Эван явно приподнялся, опёрся спиной об изголовье. Молчание растянулось. Хината чувствовал, как напряжение в кончиках пальцев сменяется странным, тёплым. Хотелось спросить о тысяче вещей: что вокруг, какого цвета сейчас стены в твоей комнате, болит ли голова, как думаешь, будет ли дождь сегодня, любишь ли ты меня. — Чем занимаешься? — выдавил он наконец. — Прямо сейчас? Обдумываю варианты расправы. Ты варварски нарушил мои единственные часы сна за сегодня. А я становлюсь в таком состоянии неприятен. Хината ничего не ответил. Коротко, по-детски шмыгнул носом: лицо горело, и он ненавидел себя за эту неспособность скрыть хоть что-то перед ним. Эван, разумеется, не пропустил. — И не спросишь? — голос Чейза стал тише, словно он с самого начала ждал каких-то вопросов. — Ты мне всё равно ничего не расскажешь. — Хината стиснул зубы, чувствуя, как внутри закипает знакомая, защитная злость. — Да и не хочу я слушать, как ты там трахаешься с кем-то в перерывах между своими великими делами. — Догадливый. — Эван выдержал паузу. — Тебе ведь нельзя знать лишнего, Хината. Для тебя я теперь просто Эван. Мы замечательные друзья. Прекрасно болтаем по телефону. — Если это значит, что мы больше не будем организовывать перепихон, то это ни хрена не «прекрасно». — Он выплюнул слова нарочито грубо, но запал тут же иссяк, и он добавил: — Ладно. На самом деле это неважно. Эван улыбнулся. Хината буквально услышал, как дрогнули уголки губ на том конце, как поменялся тембр дыхания. Этот звук оказался теплее всего, что он ощущал за последние дни. — Ты хоть помнишь, чем это может закончиться? — спросил Эван. — Да. — Ответ слетел с губ мгновенно, бездумно. Потом Хината осознал сказанное и понял, что это не правда. На той стороне послышались новые звуки. Мягкое шуршание — ткань по коже. Плавный, низкий гул, сопровождавшийся лёгким щелчком. Створка окна заскользила тяжело, с ленивым сопротивлением, и Хината сразу понял: окно большое, от пола до потолка. В трубку хлынул смутный шум города: отдалённый гул машин, шелест ветра, может быть, в пожарной лестнице. — Слушай. — Эван вдруг негромко рассмеялся, не успев озвучить причину веселья. — Ты всё ещё готов ради меня на всё? Хината впал в оцепенение от этой внезапной, откровенно колючей подачи. Обида вспыхнула в груди горячим, густым потоком, заставила его выпрямиться. — Я никогда не был таким идиотом, козёл, — огрызнулся он, чувствуя, как жар поднимается, грозя прорваться чем-то постыдным. Он уже открыл рот для тирады о самовлюблённости, но мысль наткнулась на скрытый подтекст вопроса и остановилась. — Ты о чём? — Не хочешь побыть принцем на белом коне? Я, возможно, умру сегодня. Голос в трубке звучал буднично. — Боюсь, самостоятельно я ничегошеньки не сделаю. Ты уже однажды вытащил меня, Хината, и, кажется, я готов совершить самую большую ошибку в своей жизни снова... Хината сжал телефон так, что, ещё чуть-чуть, и корпус бы затрещал под натугой пальцев. — Да, и ты снова окажешься мне должен. И опять будешь беситься, потому что твоё драгоценное эго не переваривает чужую помощь. — Взамен я устрою тебе абсолютно неформальную встречу. Тебе всё ещё нужно это? Хината вскочил с кровати, как будто её поверхность стала раскалённой. Нога задела пустую жестяную банку слева — та с грохотом покатилась по полу. — Блять, почему ты думаешь, что я... что мне... — он запнулся. — С чего ты взял, что мне с тобой... типа... неинтересно больше? — У меня, вроде, есть уши, Хината. Кто же мне кричал кое-что? — В трубке послышался мягкий, почти ласковый смешок. — Но это совершенно неважно, если ты согласен на мои условия. Не усложняй ситуацию. — Ладно, перезвони мне. — Хината зажмурился, чувствуя, как сердце заколотилось, мешая дышать, мешая думать. Ему нужно было прекратить этот разговор сейчас же, сию секунду, пока он не вывернул себя наизнанку, не выложил к ногам Эвана всё своё нутро. — И... Эван... эм... Весь мир — пыльная комната, отражение в окне, звук замирающей банки — пробежал перед внутренним взором кадрами дешёвой плёнки, готовой вот-вот порваться. — Ты же мне... Палец с силой вдавил кнопку отбоя. Хината застыл, глядя на потемневший, ставший вдруг чужим экран, и медленно, как подкошенный, осел. Каждое слово, сказанное секунду назад, теперь нависало над ним позорным клеймом. Детский лепет. Он буквально видел, как Эван там, медленно опускает телефон, слегка приподнимает одну бровь и позволяет себе ту самую улыбку. Улыбку человека, который только что поставил галочку в списке «Мои верные псы». Победил. А Хината добровольно надел на себя ошейник, даже не дождавшись, пока ему набросят поводок. Хина рухнул на простыни, пролежав в апатии до тех пор, пока серый дневной свет за окном не начал густеть, превращаясь в сизые сумерки. В прошлый раз, когда он это сказал, всё закончилось катастрофой — они разлетелись в разные стороны, как два столкнувшихся лоб в лоб поезда, оставив после себя только обломки. Хината был уверен, что Эван, с его маниакальной потребностью контролировать каждую частичку реальности, вычеркнет его навсегда. Но Эван не вычеркнул. Он дал ему второй шанс — не на прощение, а на понимание. На принятие правил, где главным правилом было отсутствие правил. А потом, ни с того ни с сего, на его запястье появились цифры. И самое дикое — Хината не злился. Эта неземная, абсолютно неестественная для Эвана мягкость озарила его изнутри слабым, тревожным светом. Что этот циничный подонок вообще о нём думает? Хината, со всей своей ненавистью к сантиментам и экстрасенсам, был готов умолять кого угодно — залезть в голову Чейза, раскопать там те самые, спрятанные под семью замками мысли. Узнать, какое место отведено ему. Хинате. Назойливому, грубому. Он впился ногтями в ладони. Было тяжело делать хоть что-то, хоть как-то сдвинуться с кровати. А мысли так и текли, погружая его в себя. Понимал: если кто-то из «верхушки» узнает, что какой-то наглый пацан всё ещё крутится рядом с их золотым, его не просто уволят из жизни. Его сотрут в порошок, который потом сдуют или снюхают. И всё же он шёл на этот риск. И, что поразительнее, шёл на него Эван. Что же он, Хината, сделал такого, чтобы заслужить это безумие? Ничего. Не платил. Это было чистое, необъяснимое бескорыстие. А согласно логике Эвана Чейза, бескорыстие было либо признаком идиотизма, либо предсмертным возгласом. «Может, он и правда собрался подыхать?» Мысль ударила. Хината дёрнулся к телефону, палец уже завис над последним вызовом, но он отпрянул. Нет. Услышать этот голос снова — сейчас, после всего — он физически не сможет. Ему казалось, что Эван просто решил подобреть перед казнью. Словно заключённый, которому перед самым электрическим стулом разрешили выбрать последний ужин, и он выбрал... Хинату. Что? Хина пытался не думать, вернее, думать только о бессмысленном. Например, о работе, но и эти мысли были просто ужасны. Он отгуливал что-то вроде вынужденного отпуска — после того инцидента с Каталиной. Генеральный директор, прячущийся в своей квартире... картина достаточно смешная. Каталина узнала слишком много. Не всё, но достаточно, чтобы Хината словил сильнейшую тревогу. И гнил. Компания, конечно, выжила бы, если бы не этот дурацкий сезон. Дедлайны множились, проекты вставали, электронная почта вопила о помощи красными восклицательными знаками. Арьян засыпал его тревожными, но предельно вежливыми сообщениями, в каждой строчке которых читался панический вопрос: «Когда Вы вернётесь?» Хотелось ответить ему что-то вроде: «Не, дружочек, не сегодня и не завтра». Но была и другая причина, по которой он отсиживался. Кажется, со временем на него и вправду повлияли угрозы. Настолько, что нашёл своё единственное отвлечение от всех этих забот, а-ля «Меня убьют за переулком». Он неожиданно начал общаться с Линой. Вот так просто и вот так безумно. Она знала практически обо всём, так что можно было и не вести себя как петух. Безумная идея, конечно. Но за последнее время она вела себя... сглаженно. И это странное спокойствие, это отсутствие упрёков помогало ему не сойти с ума от мыслей об Эване. Но кто же знал: как только Хината перестанет «ничего не делать» на рабочем месте, всё, без шуток, встанет? Все проекты, все задачи... найдут свою остановку. Их встреча была уже назначена. Устав балаболить и оправдываться в личных сообщениях у девушки, он напрямую вышел с ней в люди. После работы Лина заскочила в кафе и ждала его там. Они сидели в полупустом зале после семи вечера. Лин допивала вторую кружку чая, её ноутбук был закрыт. На столе лежали распечатанные эскизы, исписанные её ровными пометками красной ручкой. Хината тихо опустился на сиденье напротив. — Зачем так портить рисунки? — Это не рисунки, вообще-то. — Лин уставилась на него. — Если ты переживаешь до сих пор из-за того случая — расслабься. Всё нормально. Хината вращал в пальцах пустую бумажную соломинку. — Это не единственная причина, почему я не появляюсь. — Понятно, — она кивнула, не настаивая. Её взгляд скользнул к его рукам — к привычке теребить что-то, когда мысли уходят в сторону. — Но вернуться тебе надо. С ума сошёл? Арьян вот да, скоро сойдёт. — Знаю. — Его голос прозвучал непривычно приглушенно. — Сейчас одни проблемы. Они помолчали. Звук кофемашины за стойкой был слишком громким и перебивал их. — Проблемы с любимым? — спросила Лин вдруг с высочайшим любопытством. Хината оглядывался по сторонам. Соломинка сломалась пополам. — С кем, с кем? — попытался сыграть в наивного, но это прозвучало фальшиво даже в его собственной голове. Каталина смотрела на него без выражения. Потом лениво поднесла свою чашку ко рту, отпила и поставила её с глухим стуком о блюдце. — Я проработала няней, когда училась в университете на маркетинг. — Она сделала паузу, позволяя привыкнуть к внезапной смене настроя. — Оставляли со мной подростков. Лет двенадцать одному было. Очень закрытый, злой мальчишка. Родители — вечно в разъездах, откупались дорогими игрушками. Однажды он, ни с того ни с сего, тычет мне под нос свою тетрадь по математике. А на обороте, карандашом, написано чьё-то имя. И обведено сердечком. Он так смотрел на меня... наверное, боялся, что я сейчас засмеюсь. Она умолкла. — Очевидно, ты сейчас выглядишь так же. Я не знаю, что там у тебя за история. И знать не хочу, но я не из тех, кто разразится смехом, потому что ты вдруг сбежал с работы из-за кого-то, кто, например, тебе разбил сердце. Каталина мгновенно поменялась в настроении, увидев задумчивое лицо парня. — Или у тебя уже кто-то другой? Неужели ты не завязал с этим? — Я не знаю. — Хината откинулся на стул. — Обещал! — Она сменила интонацию настолько, что тот вздрогнул. — Какая мерзость, я вообразить себе не могу. Парень моментально выпрямился. — Ладно! Пусть так. Тебе ничего не даёт эта информация. Ну, перестал, и что? Каталина тут же улыбнулась, смягчив брови. — Ага, теперь тебе осталось вернуться на работу и будешь идеальным парнем. Хина задумался, впитывая комплимент. Только потом он понял, каким на самом деле оскорблением это было. Они замолчали, когда официантка повторно принесла заказ. Парень размешал сахар в своём чае, наблюдая, как пляшет воронка. Лина же добралась до десерта, наугад заказанного Хиной. — Арьян, кстати, вчера снова предлагал внедрить эту систему... «тимбилдинг», что ли? — вопросительно сказала Каталина вдруг, не глядя на него. — Говорит, это поднимет командный дух, пока тебя нет. Хината фыркнул. — Только не это. — Да. С чего он взял, что существовал командный дух и до твоего ухода? Я только и успела услышать, какие скандалы вы устраивали. Хината поправил очки и недоверчиво ухмыльнулся. — Одна из девушек в бухгалтерии до сих пор обходит меня стороной. — Все девушки обходят тебя стороной. Она рассмеялась, неожиданно для неё самой. Смех на секунду размыл строгие линии её лица. — Знаешь, Арьян на полном серьёзе предлагал мне стать Креативным директором. — И что ты ответила? — спросил он, на удивление ровно. Только пальцы, сжимающие крошащийся край печенья, выдавали внутреннее напряжение. — Я сказала, что мне нужно изучить текущие отчёты за последние два года. Что я ценю его доверие и обязательно дам ответ после глубокого анализа. Но не ему, а тебе. Хината медленно выдохнул. — Нормально. — Именно так, — кивнула она. — Но я говорю тебе это не для того, чтобы донести или сыграть в преданность. Я говорю, чтобы ты понял масштаб, он делает то, что считает нужным сам, возможно, даже не считается с тобой. И дело не в том, что Арьян плохой сотрудник — наоборот, он слишком хорош, чтобы заменять тебя, ты это понимаешь? — Каталина, он не считается со мной, потому что я его игнорирую. — Вдруг отметил он и откусил печенье. — Но что ты мне предлагаешь делать, раз умничаешь? — Мм... ничего? — Она прикрыла рот ладошкой, ожидая, что засмеётся. — Делай то, что всегда — ничего. Бланш слишком многое позволяет и себе, и своим сотрудникам в том числе. Это не подходит твоим ленивым бездарям, да и заказчиков стало слишком много. Он пытается везде успеть, а самое главное, чего нет в его работе — это лени. — То есть, я должен рискнуть и вернуться, чтобы ничего не делать? — Уж не думала, что буду тебе льстить, но нужно вернуться. Сесть в своё кресло и не принимать никаких решений за ближайшее полугодие. Хината видел это. Видел, как дрогнет рука у Бланша, когда он будет нести на подпись очередную бессмысленную бумажку, а Хината просто возьмёт её, положит в самый дальний ящик стола и никогда не вспомнит. Видел, как загорятся глаза у сотрудников от первого безнаказанного опоздания. Именно в эту секунду Хината подумал, что, может, и правда не стоит ничего делать, не стараться, не бегать за кем-то. Он отпил из своего стакана, давая проясниться мыслям. — Ладно, — сказал он. — Допустим. Но что насчёт... остального? Арьян не единственный, кто любит поговорить. Каталина вздохнула раздражённо-снисходительно. — Кажется, распустили слух, что мы с тобой вместе. — Тебя что, сам этот трёп задевает? — Он замолк, и в этой внезапной тишине кофейни, среди звона ложечек, отчетливо услышал, как внутри него что-то загремело: осознание содеянного, сказанного. Каталина замерла. Она смотрела на него так, словно он только что на чистом латинском зачитал стихотворение. Хина привык, что люди спотыкаются о его мысли, что они бесятся, мечут молнии, но это... Она рассмеялась. — Хината, — она выдохнула его имя, всё ещё подрагивая от этого нелепого, злого веселья, и подцепила пальцем лиловую пружинку кудрей, принимаясь методично накручивать её. — Знаешь, я ведь искренне считаю тебя одним из самых мерзких подонков, которых когда-либо носила эта земля. Нет, я серьёзно. Ты эгоцентричный, вспыльчивый, непредсказуемый и, судя по всему, ввязался во что-то такое, от чего нормальные люди шарахаются. Она подалась вперед, и волосы мазнули по краю стола. — Ты действительно думаешь, что в их помоях есть хоть капля правды? Что это может меня задеть? Не смеши! Хината принял удар под дых. Он глупо покосился на свои сцепленные руки. — Давай, — прохрипел он, чувствуя, как во рту скапливается горечь. — Скажи, чем я ещё плох. Добивай, чего уж там. Лин выгнула бровь. Красноречиво с её стороны. В её взгляде читалась снисходительность к больному, который упорно отказывается пить лекарства. — Ты же мужчина, Хината. В этот короткий миг он осознал, насколько сокрушительно обломался. Весь его карточный домик из самонадеянной веры рухнул. Одна единственная женщина, которая узнала его, его увлечение и его ложь. Женщина, которая пришла после работы и решила обсудить с ним какую-то ерунду. Нет... А ведь секунду назад ему казалось, что он нащупал берег. Он думал — может, хватит? Хватит перестать выжигать себя до костей, бегая за вечно ускользающим Эваном. Хватит искать в поле зрения легкодоступных девушек — хотя, какой бы дурой не считал он одну из них, Ванессу он уже отверг. Ему грезилось, раз её подруга так и не смогла отвернуться от него, значит... Ему хотелось верить, что можно просто сидеть здесь, за этим столом, разрывать в клочья весь этот корпоративный ад, в который они оба вляпались, и смеяться над его абсурдностью, не пытаясь расшифровать каждый вдох. Просто пить этот чёртов чай и... чувствовать себя понятым. В его мире это значило бы «Да, ты прекрасный парень», а не «Ты ужасный человек, но я общаюсь с тобой». — Что? — Хината выдохнул это почти беззвучно, глядя на неё. — Ты намекаешь на то, что я в пролёте? Лин улыбнулась. — Тебя задел слух о том, что мы вместе? Мило. А меня тошнит не от того, что люди думают, будто я сплю с таким придурком, как ты. Меня тошнит от того, кто этот слух пустил! Хината замер, хоть и пытался поспевать за её ходом мыслей. — И кто же? — Ванесса, — выплюнула Лин. — Она сама это разнесла, видно, мстит мне как-то. Хината обомлел. В голове что-то щёлкнуло, и шестерёнки провернулись с мерзким скрежетом, выстраивая новую, отвратительную картину реальности. Он вспомнил Ванессу. Вспомнил её опять. — Подожди. Ты хочешь сказать, что тебе... что ты из-за неё так бесишься? Он смотрел на Лин и увидел то, чего не замечал раньше. Каталина не просто злилась. Она была разбита.

Лин хотела, чтобы Несс обратила внимание на её помощь.

Ванесса хотела внимания Хинаты.

Хината хотел…

— Это очевидно, — прошептала она. — Она всегда использует меня как ширму, чтобы подобраться к тебе поближе. Или ты про... Лин замолкла, и вместе с тем замолчал и Хината, обдумывая, как же закончить мысль. Девушка, не долго думая, поднесла свою кружку к его. Тот ответил тем же щелчком кружек, хотя и недоумевал, чем она вообще думает. Чокнулись; не «столкнулись бокалами», а «с ума сошли». — Мы похожи чем-то, меня это так раздражает, — бросила она, и в её голосе смешались злость и обречённость. Она закатила глаза. — Не могу с тобой сидеть больше! Она оглянулась. Он кивнул ей — один раз, второй, заволновавшись. Мысли в его голове, до этого похожие на спутанный клубок колючей проволоки, вдруг начали расправляться, вытягиваясь в одну-единственную линию, линию, ведущую к мысли:

Хината хотел к Эвану.

Он шёл по темнеющим улицам. Хината хотел не девушек. Не этих несчастных, запутанных подружек. Он не хотел того простого и нормального, на что надеялся. Не хотел больше обманывать себя, не хотел и секунды вспоминать, как злоупотреблял таблетками. Хината жаждал не его любви — он жаждал его падения. Его следующего падения, где он сможет помочь. Чтобы Эван написал ему что-то сырое, неотредактированное, паническое. Чтобы позвонил и молчал в трубку. Чтобы сказал, выдохнув: «Мне здесь плохо». Потому что Хината знал — знал каждой частицей своего испорченного естества, что «хорошо» Эвану будет только в его объятиях. Только когда тот позволит себе рассыпаться. Только когда перестанет бояться собственного отражения в глазах Хинаты, бояться... его любви? Он хотел не спасти Эвана, а поймать его в момент падения. Подставить себя не как мягкую перину, а как единственное вечное в распадающемся мире. Он боялся за него. Боялся, что тот так и умрёт красивым и одиноким, так и не разрешив себе сплошное ни-че-го. Хината замер под мёртвенно-бледным светом фонаря. Вокруг не было ни души, только редкий ветер гонял по асфальту какой-то мусор. Его пальцы, на удивление, больше не дрожали. Наоборот, они стали какими-то неестественно спокойными, словно всё лишнее — сомнения, страх перед осуждением — просто отвалилось за ненадобностью. И в этом таился его собственный конец. Он это понимал. Но другого выхода не видел. Не хотел видеть. Достал телефон. Экран больно резанул по глазам яркостью. Хината открыл их чат; в нём ещё не было написано ни одного сообщения. Он начал печатать:

«Эван, я сейчас стою посреди улицы и вдруг понял, какую глупость пытаюсь провернуть. Я всё время бегу от всего, и в первую очередь — от того, что чувствую к тебе. Но чем больше думаю, тем яснее понимаю: так будет только хуже. Я не знаю, где ты сейчас и с кем ты. И меня это правда выводит из себя. Если бы мы были самыми обычными, я бы уже давно просто обнимал тебя здесь. Мы бы встретились после моей работы, я бы поцеловал тебя, а ты бы обнял меня. На тебе была бы какая-нибудь лёгкая красная кофта — вроде той, что я недавно видел в магазине. Я редко задерживаюсь у витрин, но тогда почему-то подумал, что она тебе подошла бы. Я бы не прокручивал в голове всё, что сделал, кто меня таким сделал и кому я успел испортить жизнь. Я бы позвонил родителям и сказал: «Приезжайте, мы с Эваном вас ждём». Ты бы написал своим. Я не знаю, какие они люди, но ведь кто-то тебя воспитал. И, может быть, в другое время и в другом месте я бы даже смог с ними поговорить. Иногда я бы думал о том, что всего этого могло и не быть. Отмахнулся бы, даже не подумав, как мог бы себя чувствовать. Мне больно думать, что тебе на меня всё равно. Я понимаю: в твоей жизни таких, как я, был миллион, но у меня-то нет никого, кроме тебя. И мне по-настоящему паршиво от мысли, что ты можешь хоть на секунду поставить меня в один ряд со своими клиентами. Забирай всё, что у меня есть, если это хоть что-то изменит. Я не собираюсь тебя лечить или учить жить, просто до смерти боюсь за тебя. Пожалуйста, позвони мне и посмейся, что я так и не научился быть к тебе равнодушным».

Экран вспыхнул почти мгновенно. Телефон ещё не успел коснуться ткани кармана, когда короткая вибрация отозвалась в ладони. Никаких слов — только адрес, геолокация. Такси приехало через три минуты, которые показались Хинате вечностью. Он заскочил в салон, едва дождавшись, пока откроется дверь. Машина затормозила так резко, что Хина едва не вписался в переднее сиденье. Он выскочил на тротуар, судорожно оглядываясь в поисках нужного названия улицы, но вокруг было слишком темно и шумно. Сначала он подумал, что таксист ошибся. Здесь не было жилых подъездов. Под подошвами вибрировал асфальт — тяжёлый, глухой бас доносился откуда-то из-под земли, пробиваясь сквозь стены. Хината сделал пару шагов вперёд, щурясь от навязчивого красного света, мигавшего над массивными железными дверями неподалёку. Перед дверями стояла очередь. Хината хотел было подойти, но его резко остановил один из охранников, грузный мужчина с каменным лицом. — Эй, дружок, не спеши. Если хочешь так быстро внутрь — давай кодовое слово. — Второй охранник, помоложе, усмехнулся. — У нас не просто так очередь. Слова прозвучали как издевка. Хината обомлел. Кодовое слово? Его взгляд снова упал на экран телефона, на то самое сообщение с адресом. И тогда он заметил — в самом конце, после цифр, стояло сочетание букв, которое он раньше не разглядел в панике. Непонятное и ладное, абсолютно не вяжущееся с его дрожащими руками и биением сердца. Он почти не верил, что это оно. Но другого выхода не было. Люди в очереди уже с любопытством косились на него — растерянного паренька, замершего перед дверями ночного клуба. Хината резко поднял телефон и показал экран охранникам. — Ж.Н.В.? — выдавил он. Взгляды охранников встретились. Усмешка исчезла. Старший пристально, оценивающе посмотрел на Хинату — не как на гостя, а как на что-то подозрительное. Затем он молча отступил в сторону. Массивная дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить одного человека, выпустив наружу мощную волну басов, смеха и сладковатого, приторного воздуха, от которого сразу запершило в горле. Очередь за спиной взорвалась возмущённым гулом, чьё-то ругательство едва не задело его, но парень уже проскочил внутрь, позволяя тяжёлой обшивке двери отсечь уличный холод. Грохочущий мир обрушился на него мгновенно, выбивая воздух из лёгких: низкие частоты не просто вибрировали под ногами, они перехватили управление его собственным пульсом, вытесняя из головы любые связные мысли. Он двигался наугад, продираясь сквозь плотную толпу, где лица людей, залитые ядовитым пунцовым и синим неоном, казались искажёнными, оплывающими, как восковые фигуры под жаром софитов. Пространство вокруг превратилось в бесконечный лабиринт, где каждый поворот выплёскивал новую порцию вспышек, пока в самой глубине зала Хината не наткнулся на ещё одного охранника. Бархатный шнур, отделявший эту зону от общего хаоса, казался непреодолимой границей, но стоило сказать аббревиатуру — и металлическая защёлка щёлкнула, послушно, почти подобострастно. Человек отошёл в тень, даже не взглянув на нескладного парня, чей вид в этом месте казался до нелепого случайным. За дверью звуковая стена рухнула, сменившись узким, сдавленным коридором, который петлял в полумраке и пах так густо и едко — дорогим табаком, смешанным с чем-то сладковато-химическим, — что у Хинаты защипало в горле, а глаза начали слезиться. Он шёл почти на ощупь, ведя ладонью по холодной отделке стен, пока пальцы не наткнулись на матовую поверхность металлической ручки. Секундная заминка — и он увидел, как дрожат его собственные пальцы, мелко, противно, не слушаясь. Страшно. Так страшно ему никогда не было. Глубокий вдох, от которого в лёгких осел привкус пепла... И Хината толкнул дверь. Комната встретила его едва уловимыми аккордами, которые сочились откуда-то сверху, из скрытой акустики. Это был просторный лофт с опасно высокими потолками; тёмный, грубый кирпич стен поглощал свет, оставляя на виду лишь резкие пятна абстрактных фотографий в тяжёлых рамах. В центре, точно кровавый след на тёмном полу, раскинулся низкий диван, а перед ним — стеклянный стол, на котором хрустальные грани графинов дробили свет торшеров на острые янтарные осколки. В серебряном ведре оседал лед, медленно, с тихим потрескиванием, будто кто-то невидимый пересчитывал костяшки. В двух метрах, на диване, утонувшем в тени, сидел Эван. Смотрел в никуда. Рядом — грузный мужчина в идеальном пиджаке, чьи холёные пальцы лениво постукивали по колену Эвана, отбивая ритм, которого никто, кроме него, не слышал. А прямо перед ними медленно поднялся другой. До этого он сидел расслабленно, откинувшись на спинку, и в его руках, поблескивая под торшером, вертелся чужой смартфон. Теперь он выпрямился — и в нём проступила та опасная, ломкая элегантность, что обычно предвещает либо крупную сделку, либо выстрел в подворотне. Лицо, будто высеченное из холодного сланца, не выражало ничего, кроме горького сочувствия. Тонкое кольцо в крыле носа, россыпь серебра в ухе — от крошечных гвоздиков до подвески-ромба — хищно блеснули, поймав свет. В углу тонких, плотно сжатых губ замерла сигарета. Струйка дыма лениво потянулась вверх. Он тут же её потушил, раздавив в массивной пепельнице, стоявшей на подлокотнике. Знал: разговор будет всё равно недолгим, а соблазн закурить — слишком сладким, слишком расслабляющим для того, что должно произойти. — О, а вот и ты! — Голос незнакомца врезался в приятную музыку, разрезал её, как ножом. Не угроза, нет, только странная, неуместная весёлость, от которой внутри всё сжалось сильнее, чем от любого окрика. — Хината, прости уж, но я удивлён. Настолько предан... Он шагнул вперёд. Густые, иссиня-чёрные волосы волнами спадали на плечи, и широкая серебристая прядь ярким росчерком перерезала темноту причёски — будто молния застыла в волосах, напоминая о том, что даже в самой красивой грозе таится смертельная опасность. — Давай, герой. Выкладывай всё из карманов. — Мужчина улыбнулся и развёл руками, словно приглашая к дружескому разговору. — Формальность! Нам нужно убедиться, что ты пришёл с добрыми намерениями. Ноги стали ватными, но Хината сделал, что просят. Телефон и кошелёк — единственное, что было, — легли на ладонь. Тот мгновенно перехватил их и скользнул в глубокий карман брюк, даже не взглянув на находку. Хината дёрнулся — и нарвался на заливистый, искренний смех. Ровные зубы блеснули в полумраке, белые, как клавиши рояля, на котором только что сыграли похоронный марш. — Ой, посмотрите на него! Ты за кого меня принимаешь? Я что, вор? — Он шутливо прижал руку к груди, изображая оскорблённую невинность. — Верну, как наиграемся. Честное слово. Он подошёл вплотную, обдал запахом табака — настолько густым, что закладывало нос, смешанным с чем-то ещё, терпким, чужим, въедающимся в кожу. — Молчун? Не переживай так. Видишь? — Небрежный взмах в сторону Эвана, жест фокусника. — Они просто болтают. Ты опоздал на драму, так что наслаждайся послевкусием. Хината перевёл взгляд. Эван поднял голову. В его глазах была такая бездонная, чёрная дыра, что Хинате впервые в жизни стало по-настоящему страшно — не за себя, а за того, кто смотрел на него сейчас, не видя. Пьян. В стельку. Ничего не соображает. Зрачки плавали, не в силах сфокусироваться, и в этом мутном омуте тонуло всё, что между ними было. Эван смотрел долго — пытался то ли сфокусироваться, то ли в последний раз запомнить его лицо. Так смотрят, когда одного выводят на эшафот, а другого яростно держат в толпе, чтобы не мешал казни. Это было мучительно. Эван отвёл взгляд первым и покорно пригубил из своего бокала, даже не поморщившись, будто пил воду. — Всё, хватит портить зрение в этой конуре. — Незнакомец весело хлопнул Хинату по плечу — от удара едва не подкосились колени, позвонки противно лязгнули. В тот же миг очки слетели с лица и оказались на переносице Мальро. Кажется, его забавляло, что Хина теперь и вправду слепой щенок, тычущийся в темноту. Хината спиной упёрся в холодную дверь. Мужчина остановился. Лицо на секунду стало абсолютно серьёзным — особенно в очках Хины, почти скучающим, чужим, — а затем снова расплылось в улыбке, широкой, неестественной, как у клоуна перед выходом на арену. Он обернулся к дивану. — Эй, золотце! — крикнул Эвану. — Твой пёсик хочет со мной погулять? Или оставим здесь, под ногами мешаться? Эван, не оборачиваясь, медленно кивнул. — Вот видишь! — Тот снова стал воплощением дружелюбия, сама любезность. — Демократия в действии. Пошли, пошли. Мальро меня зовут. Хорошее имечко, а? — Он протянул руку Хине, прижатому к двери. Тот выпрямился. Руку не подал. Мужчина перехватил Хинату за локоть. Хватка была железной, пальцы впились в руку чуть выше локтя, потащил за собой. Они прошли сквозь гремящий зал клуба, вниз по лестнице, где Мальро на ходу отвешивал шутки охранникам и «приветы» милым девочкам, касаясь их плеч, посылая воздушные поцелуи. Они вышли в сырой, холодный вечер. Под козырьком клуба Мальро затянулся. Глубоко, со вкусом, и выпустил дым в сырой вечерний воздух, где он смешался с туманом, повиснув белёсым облаком. Сигарета в его пальцах казалась продолжением делового разговора. — Последний раз предлагаю, — сказал он коротко, почти по слогам, растягивая слова. — Учись курить. Холод резанул по горлу, и Хината вдруг почувствовал, как страх отпускает. Свежий воздух всегда делал его смелее, будто выстужал из лёгких всю прежнюю трусость, оставляя лишь злость и упрямство. Он поднял глаза — ровно настолько, чтобы встретить взгляд собеседника, не выше, не ниже. И ответил с той же серьёзностью: — В последний раз я хотел бы увидеть Эвана. Не тебя. Мальро замер. Секундная тишина стала такой плотной, что сквозь неё пробивался только гул голосов с той стороны двери, приглушённый, как через толщу воды. А потом он расхохотался — раскатисто, от души, запрокинув голову, и его глазки отразили свет вывески. — Смело, — выдохнул он, отсмеявшись, и промокнул уголок глаза, будто и правда смеялся до слёз. — Глуповато, конечно, но как же пафосно! Только одно уточнение, птенчик. Он шагнул ближе. Свет от задней вывески резал лицо Хинаты пополам, деля на свет и тень, на храбрость и отчаяние. — Не «тебя», а «Вас». Мама не учила, что к старшим нужно обращаться на «вы»? — Мальро склонил голову к плечу, разглядывая его. — Мы ведь в приличном обществе. Или ты считаешь, что раз я стою и курю около клуба, то можно панибратствовать? Хината молчал. — Ах да, точно. Твоя мама — домохозяйка. Она вообще мало чему могла научить, кроме как варить супы... Впрочем, — Мальро вдруг смягчился. Парень дёрнулся. Бровь Мальро поползла вверх — он заметил. — О, а ты удивился? Думал, я не в курсе? Да о том, как тебя выперли из дома, должны все в этом городе узнать, такая умора. — В голосе прорезалось ласковое удивление, каким говорят с несмышлёным ребёнком. — Хината, Хината... В твоей семье секреты плохо хранят. Неужели до сих пор не понял, как устроен этот мир? Он достал новую сигарету, неспешно прикурил, глядя парнишке прямо в глаза. Дым потянулся ввысь, тая в свете фонарей. — Знаешь, сначала я был очень недоволен увлечением Эвана тобой. Начал меня обманывать, юлить, прятать концы в воду... ай-яй-яй... — Он покачал головой, изображая огорчение. — Но потом я выделил время, чтобы задуматься. Мальро медленно провел тыльной стороной ладони по щеке Хинаты — движение было почти ласковым, но кожа ощутила только холод, сухой, неживой холод стекла. Они отпрянули друг от друга одновременно. — Отличная возможность встретиться с тобой лично. Хината задышал настолько часто, что мысли в голове не поспевали формироваться совсем, разбиваясь на мелкие осколки, которые больно впивались в сознание. Мальро вдруг отстранился, его взгляд затуманился, уходя куда-то вглубь себя, в те комнаты, куда Хине не было доступа. — Завидовал ли я ему? О-о, да. Всегда и постоянно, — произнёс мужчина внезапно. — Однажды у меня не получилось убить его беременную жену. Очень уж была похожа Хана со своей сестрой-близняшкой. Убийством это не признали — удачно сложились обстоятельства, несчастный случай, понимаешь? Но я всё равно сел в тюрьму.

Знаешь, наверное, я даже рад, что Аллан умер.

Ему всегда было место именно там.

Ещё в детстве мне казалось: если его собьёт машина или вдруг случится рак...

Потемнело в глазах. Желудок сжался в узел. Кровь была вынуждена отливать от лица и приливать к вискам с такой стремительностью, что в ушах возник пульсирующий гул. К горлу, перекрывая дыхание, подкатила тошнота — липкая, кислотная, нестерпимая, — и ему казалось, что он сейчас просто рухнет на этот блестящий в свете фонарей асфальт, впитавший в себя пыль прошедшего дня. И больше уже никогда не поднимется. — Забавно жизнь складывается, — продолжал Мальро, лениво стряхивая пепел с сигареты, чей огонёк пульсировал в темноте единственным тёплым маячком. — Я так и не смог найти никого, но потом понял, что мне это и не надо. Мне нужно совершенно другое. Знаешь ли, Эван стал очень ценен для меня. Но не в этом плане, в нём мы с тобой очень отличаемся. Ты никогда не сможешь дать то, что ему нужно. Он наклонился. — Рядом с тобой он никогда не будет в безопасности. Как он будет любить тебя, если в тебе течет такая кровь? Кровь самого настоящего подлого человека. И я не про себя — я хотя бы знаю, за что сидел, что сделал и кому из-за меня плохо. Аллан... он никогда этого не понимал. Лицемерный, льстивый и подлый, он пил и травился постоянно, даже не взглянув на то, что у него уже есть семья. Он продолжал заниматься своими страшными попойками, пока другие разгребали его проблемы. Мальро выпрямился, и в его глазах снова вспыхнуло то самое горькое, отеческое сочувствие. Холодно. Очень холодно. — Моя любимая сестра Грейс. Она очень любила рассказывать мне всё, что происходит в семье. Она ко мне в тюрьму приходила. Плакала, говорила, что я чудовище, что нельзя так с людьми, что она осуждает... — Он усмехнулся, и эта усмешка раскроила его лицо. — Осуждает, но приходит. В отличие от Аллана. Тот пришёл один раз — сказать, что я больше не часть семьи. Представь, а? Хината покосился на него и открыл рот, чтобы что-то ответить. Но как он мог ответить, если ему хотя бы дышать нужно было успевать? Не то что говорить. Воздух застревал где-то в горле, превращаясь в колючий, не пропускающий ни звука ком. Каждая попытка вдохнуть лишь сильнее сжимала его, не давая вырваться наружу ни единому слову. — А Грейс приходила. Носила передачи, рассказывала, как Рю растёт, как поступил на юриста, как мечтает помогать людям. Помогать. Твой братец, Хината, конечно, хотел как лучше. Узнал, что завещания нет, решил тебя пристроить, пока бумаги оформляют. Людей своих к тебе приставил... Думал, что таким образом месть мне организует. Умный мальчик, но такой смешной. Хината сглотнул. Во рту же пересохло так, что язык, став вдруг непомерно шершавым и тяжёлым, прилип к нёбу, превращая каждый следующий вдох в мучительное усилие. — Она мне и об этом рассказала, — произнёс Мальро, и на его лице, словно по заказу, проступила улыбка. Неискренняя, лишь слегка тронувшая уголки губ. — Не со зла, конечно. Она вообще не понимала, что делает, просто делилась, знаешь: «Рю так переживает за Хинату, так хочет помочь!» Она неверно думала, я порадуюсь, что в семье всё хорошо. А я ждал, Хината. Я всегда знал, что рано или поздно ты выплывешь. Горло перехватило, и этот внезапный спазм, сжавший голосовые связки, заглушил любой возможный ответ. Хина отдалился. Отшагнул назад, будто пытаясь не только физически разорвать нить, связывающую его с этим лицом. — Ах, я вспомнил, — продолжал Мальро, его взгляд блуждал где-то. — О чём говорил? Хана же приходила к тебе. Деньги просила. Говорила, что болеет. Совесть, Хината, — это ведь такая штука: даже когда понимаешь, ясно ощущаешь, что тебя разводят, внутри всё равно что-то грызёт. Я прав? Только вот она тебя не разводила, нет. Хината молчал, его сознание скользило по тонкой грани между явью и начинающимся безумием. Он смотрел в одну точку, куда-то мимо, пытаясь найти там хоть каплю смысла. — И знаешь, что самое смешное? — Мальро вдруг перешёл на шёпот, и это непривычно пробирало. — Я ведь мог бы всё это забыть и на тебе, мальчик, так не зацикливаться, отпустить. Живи себе, радуйся наследству, трахайся всласть. Но есть одна проблема! Он щёлкнул пальцами. Из ниоткуда, словно порождения тени, бесшумно вынырнули двое мужчин, возникнув рядом с Хинатой так внезапно, что он не успел даже осознать их появление, как его дёрнули вперёд, резко развернули и прижали лицом к холодной, шершавой стене. Чья-то тяжёлая ладонь, грубая и неотвратимая, вцепилась в затылок, вжимая щекой в отслаивающуюся краску, и Хината почувствовал во рту привкус страха. Страх. — Аллан. Твой драгоценный папочка. Чужие пальцы сжались на шее Хинаты — не до удушья, не лишая дыхания, но ровно настолько, чтобы пульс застучал в висках оглушительным, сумасшедшим ритмом. Настолько, чтобы Хината, впавший в панику, ощутил, как холодный пот проступает по всей спине, а тело, охваченное лихорадочной дрожью, стало чужим. Он никогда не боролся за свою жизнь, не знал этого, и сейчас, кажется, тоже бы не стал, если бы это был не этот человек. Голос Мальро доносился теперь словно из-под толщи воды, искажённый, лишённый всяких интонаций и смысла. Слова расслаивались, превращаясь в белый шум. Хината пытался хоть что-то разобрать, но мозг отказывался, захлебываясь паникой. Хотелось крикнуть в ответ, вцепиться в него, вымолить ещё хотя бы мгновение, но из горла вырывался лишь жалкий, сдавленный хрип, такой чужой, такой слабый, что он не узнавал себя. Мысли путались, накладывались друг на друга, — детское воспоминание о залитом солнцем дворе врезалось в ледяной ужас осознания: «Это конец». И мир, прежде имевший хоть какую-то логику, рассыпался на тысячи мелких, бессмысленных осколков. Из этих разрозненных фрагментов сознания, начали проступать звуки, собираться в нечто осмысленное. Обломки корабля, медленно всплывающие из пучины. Голос, прежде утонувший в водовороте паники, вновь послышался... — ...Знаю людей, которым плевать на могилы, — донеслось откуда-то издалека. — Которые за такие деньги перекопают половину кладбища, а потом продадут останки любому, кто заплатит. Есть на это спрос, хочешь? Хината дёрнулся — сильнее, отчаяннее, пытаясь вырваться из хватки, но его только плотнее вжали в стену. Ребра болезненно упёрлись в твёрдую поверхность. — Не надо, — выдохнул он. — Пожалуйста. — Пожалуйста? — Тот рассмеялся. — О, мы уже умеем говорить вежливо? Руки на горле сжались сильнее, безжалостнее. Воздух окончательно перестал поступать, и в глазах, помимо багровых и золотистых пятен, заплясали цветные круги. Темно и страшно. Темно и страшно. — Но ты пойми, Хиночка, — послышался шёпот, — мы же с тобой одна семья. Почти родственники. Я, можно сказать, твой дядя. Воздух вошёл в лёгкие. Он ворвался рваным, со всхлипом, обжигая холодом, причиняя новую боль. Пальцы на горле ослабли ровно настолько, чтобы дать ему эту пытку кислородом, мимолетную, обманчивую передышку. — Но Аллан, знаешь, допустил одну ошибку, — текли куда-то мимо уха слова. — Он решил, что из семьи можно выйти. Чьи-то пальцы скользнули выше — мокрые, липкие, не пальцы вовсе, а пять отдельных, отвратительных существ, медленно, с тягучим омерзением, перебирающих кожу на подбородке Хинаты. Ладонь сжала челюсть, поворачивая голову, туда, куда смотрел Мальро. Хина увидел его профиль на фоне разогнанной, размытой толпы, что теперь казалась кляксой на периферии зрения. У Мальро не было профиля. Была только кромка, край чего-то... — Я звал его. Кричал так, что горло драло. Он замолчал. Тишина была не пустой, не облегчающей. Она была набита до отказа той гнилью, что он не сказал, тем смрадом, что витал вокруг недомолвок. Вокруг тех пустот, которые Хина не мог разобрать, не мог понять. Никак. Связи нет. Между словами были не просто паузы, а провалы, обрывы, куда можно было провалиться и падать вечно, не найдя дна. Он не понимал, о чём говорит этот человек. Он вообще ничего не понимал, но не в смысле не мог уловить смысл, а в смысле — логики не существовало. Мальро просто открывал рот, и оттуда, словно из прорвавшейся плоти, выползало то, что жило внутри годами, бродило, то, что бы он никогда не рассказал своим людям. — Реабилитация — всё мимо. А он-то жил. Учился, работал, женился. А когда я попросился на похороны бабушки, на похороны наших родителей, он сказал: нет. Ты преступник. Ты убил Хоноку! — Последние слова прозвучали с такой неистовой, вырывающейся наружу болью, что Хината наконец-то почувствовал, как плачет уже несколько минут подряд. Горячие слёзы текли по щекам, оставляя липкие, солёные дорожки на онемевшей коже. Горло, только что освободившееся от мёртвой хватки, теперь сжималось судорогой, пропуская лишь рваные, беззвучные всхлипы. Хонока, вот оно! Имя сестры мамы. Хината знал, что её нет, но это знание всегда было плоским и картонным. В семье не упоминалось о ней, да и Хина не был так близок с матерью, чтобы расспрашивать о давно ушедших. Он просто знал, что её больше нет рядом, что она не приезжает к ним, и это было частью скучного мира. Теперь же имя, пропитанное чужой болью, пронзило его насквозь, вырвав из забвения нечто живое. Мальро кивнул. Это был не тот кивок, которым люди подтверждают слова, выражают понимание или согласие. И руки исчезли. Не отпустили, не разжались — они просто перестали существовать на горле Хинаты, растворились, оставив после себя лишь фантомное жжение. Ноги Хинаты вспомнили, что они есть, только когда начали подкашиваться. Он рухнул, не успев даже понять, что происходит. Стена поймала спину, жёстко, но спасительно. Удар был глухим, отрезвляющим. Он сидел? Стоял? Вис? Всё сразу. — Знаешь, отчего он умер на самом деле? — Мальро спросил. Он медленно поправлял манжет своей рубашки, проводя пальцами по ткани. — Врачи сказали: печень. А что ещё? Алкоголь его довёл. А на деле... Он наклонил голову. Угол наклона был невозможным, противоестественным, казалось, шея должна была хрустнуть, сломаться, но она просто держала голову под этим страшным углом. Это... ракурс? — Передозировка лекарств. Ошибка медперсонала. — Он улыбнулся. Губы разошлись, растягиваясь в тонкую, жуткую линию, как края свежего, ещё кровоточащего разреза. Улыбка не касалась глаз, лишь обнажала ряд ровных, белых зубов. — Такая маленькая, незаметная ошибка, на которую всем было всё равно. Они даже не поняли, что это была ошибка! Врачи... Хината поднял голову. Глаза жгло. Вымыть грязь, выжечь скверну, отторгнуть мерзость, которой пропитались его уши, его мысли, его душа... — Это... — начал Хината хрипло. — Я, — подмигнул тот. Веко дёрнулось, прикрыло глаз на секунду дольше, чем нужно. — Эта семейка испортила мне будущее. Остаётся только мстить... Но знаешь, это как в фильмах... Всегда что-то идёт не так. Он замолчал. В паузе, наступившей после этих слов, слышно было, как далеко, за несколько кварталов, воет сирена. Высокий, пронзительный звук на мгновение разорвал тишину, обещая спасение, надежду. Пожар, авария или... может, это наконец за ним? Это замирающее внутри Хинаты сердце жадно цеплялось за эту мысль, за этот отдалённый вой. Звук входил в уши и превращался там во что-то вязкое, тягучее, до чего нельзя было добраться, но что все равно оставляло след надежды. А когда утих... с ним утихла и последняя искра этой надежды.

— Ты же всё таки родился на свет...

Мальро сделал шаг. Затем ещё один. Его движение было неторопливым, уверенным. Он присел на корточки рядом с Хинатой, и это, хоть и обычное для человека действие, в его исполнении казалось извращённым и неправильным. Он словно свернулся, неестественно согнув конечности, чтобы быть на одном уровне с жертвой. Хината слышал, как скрипнули камни под его обувью, слышал собственное дыхание, но не мог прислушаться ни к чему, помимо этих посторонних, бессмысленных звуков, никак его не спасающих. Хина слышал только обрывки того, что доносил этот человек. Звуки его голоса больше не складывались в привычную человеческую речь; они доносились словно сквозь толщу грязной, стоячей воды. Каждое слово вибрировало, отдаваясь в черепе тупым, монотонным гулом, превращая смысл в липкое месиво из гласных и согласных. — Племянник... — Мальро вцепился взглядом прямо в зрачки Хинаты, в оба сразу, заставляя его глаза слезиться от невыносимого напряжения. Он был слишком близко. Кожа его лица, неестественно гладкая, почти восковая, казалась натянутой на голый череп маской. — Всё благодаря тому, что Грейс воспитала сына, который решил тебе помочь. Круг замкнулся, Хината. Он произнес имя так, будто это был кусок сырого мяса, который он медленно пережёвывал, пробуя на вкус каждую букву. Кончик бледного языка на долю секунды показался между губами, влажно блеснув, и тут же исчез, оставив после себя лишь ощущение гадливости. — И вот! — Мальро резко вскинулся. Движение было чудовищно рваным. Он небрежно провёл ладонью по волосам, но те даже не шелохнулись, они остались застывшими. — К сожалению или к счастью, я понятия не имею, что мне сейчас делать. — Мальро наклонился, тяжело уперевшись руками в собственные колени. Хината вдыхал мёртвый воздух между ними. Запах пыли и чего-то сладковато-гнилостного, исходящего от одежды мужчины. — Мы оказались в одном положении, хотя я тебя превосхожу. Ты это понимаешь? Хината смотрел в эти глаза. В них не было дна. Только беспросветная чернота, которая не просто отражала свет, а поглощала его, пульсируя в ритме, который не имел ничего общего с человеческим сердцебиением. Пульсация отзывалась в висках Хинаты тошнотворным давлением. «Нет». Слово родилось где-то глубоко в животе. Оно поползло вверх, обдирая стенки горла, но так и не вырвалось наружу. Застряло в гортани мокрым, удушливым комком. Мышцы лица оцепенели; Хината хотел закричать, хотел оттолкнуть. Он был заперт внутри собственного ступора. Вместо слов на асфальт падали слезы. Кап. Кап. Кап. Удары молота по наковальне. Мальро следил за каждой каплей, его глаза метались вниз и вверх. Губы беззвучно шевелились, ведя этот жуткий счёт. Хинате так казалось. Раз. Два. Три. В порыве ужаса он незаметно, убрал руки за спину. Парень спрятал ладони, вжимая их в шершавую поверхность стены, чтобы просто не забыть, что они у него есть. Чтобы этот монстр не коснулся их. Чтобы они не выдали его дрожь, не сделали чего-то самовольного. Ладони касались холодного, грязного асфальта, и эта колючая, острая текстура камня была единственным якорем, не дававшим Хинате окончательно провалиться в серую бездну безумия. Мальро молчал. Паника похожа на мириады крошечных насекомых, бегущих под кожей. Сейчас она доберется до затылка, и тогда сознание просто погаснет, не выдержав перегрузки. Мужчина подал другому жест. Широкая, неподвижная улыбка человека, который имитирует эмоцию, не понимая её сути. Время на исходе. Вакуум тишины сдавил грудную клетку. Хината даже не заметил. Всё произошло слишком быстро. Холодные пальцы впились в его запястья. Хината не успел даже сжать кулаки. Его руки с хрустом выдернули из-за спины, вывернули ладонями вверх. Мальро впился в них взглядом, а затем медленно, с наслаждением, поднял глаза на Хинату. И швырнул его. Стена, которая только что казалась единственной опорой и защитой, внезапно превратилась в палача. Она ударила Хинату в спину с такой неистовой силой, что в глазах взорвались ослепительно-белые вспышки. Края реальности, которые расползались в стороны. Затылок дёрнулся, готовый встретиться с камнем и разбиться, но Мальро держал его за плечи, фиксируя тело в этой мучительной точке удара, не давая ни упасть, ни вздохнуть. Остатки сил вытекли вместе с липким потом. Облегчение от того, что хватка на плечах исчезла, было кратковременным и обманчивым. Он просто сполз по стене. Мальро тут же навис сверху, закрывая собой скудный свет фонаря на другой улице. В его руке, длинной и бледной, покоился телефон Хинаты. — На. — Он сунул аппарат в вялую ладонь Хинаты. Пальцы парня не желали сгибаться, телефон начал выскальзывать, но Мальро своей ладонью резко припечатал его обратно. Это прикосновение было тошнотворным. Кожа к коже. — Разблокируй. Хината смотрел на экран через пелену слёз. Последнее сообщение жгло глаза. Зачем он это написал? «Зачем?» — Читай, — приказал тот, склонив голову. Хината попытался сглотнуть, но в горле вместо слюны был сухой песок. Язык прилип к нёбу. — Я... я не могу... — Слова, не успев обрести форму, превратились в невнятный хрип. — Можешь. Ты вообще много чего можешь, Хината, просто привык капризничать. Он ткнул в экран, пролистывая переписку вверх. Огромный текст двигался слишком быстро, превращаясь в размытые полосы, от которых Хинату начало мутить. — Удаляй. Звуки речи входили в уши, но не складывались в смыслы. «Удаляй» звучало как шум заглохшего автомобиля, как шелест сухой травы неподалёку, как музыка за стенкой. — Удаляй чат. Оцепенение сковало тело настолько, что он перестал чувствовать и руки тоже. — Не могу, — прошептал в никуда. Мальро тяжело вздохнул. — Понимаешь, — произнёс он, опускаясь ещё ниже. — Есть два вида «не могу». Первый — когда твои руки оторваны и лежат в стороне, когда твои ноги раздроблены, когда твой мозг превратился в кашицу. Это «не могу».

А второй вид — это когда ты лжёшь.

Он обхватил руку Хинаты, сжимающую телефон, своими ладонями. Сжатие усилилось, и Хината услышал — именно услышал, а не просто почувствовал — как его собственные кости жалобно, сухо хрустнули. Боль была острой, она на мгновение пробила кокон оцепенения. — Хочешь узнать, как звучит настоящий первый вид «не могу»? — ласково, почти нежно прошептал тот. — Или мы просто нажмём на кнопочку? Под этим нечеловеческим давлением палец сам собой дёрнулся, затем в подтверждение. Экран моргнул холодным светом и опустел. — Хината, Хината... — выдохнул Мальро сквозь смех. — Маленький. Глупый. Ду-ра-чок... Смех оборвался и взгляд его застыл, устремившись куда-то за спину Хинаты. Снова этот взгляд. Снова ожидание. Хината попытался повернуть голову, но шея затекла. Боковым зрением он уловил движение. — У моего племянника, — Мальро заговорил громко, торжественно, обращаясь к равнодушным фонарям и чёрному небу, — случилось большое несчастье. Прежде чем Хината успел осознать смысл этих слов, чужие руки вцепились в его плечи и рванули вверх. Ноги волочились по камням, пока его не швырнули на колени. Боль была ослепляющей, она на секунду вернула его в реальность, заставив вскрикнуть. — Закрой глаза, открой рот. Хината в ужасе сжал челюсти так, что зубы заскрипели. Паника снова затопила сознание. Где-то сверху кто-то разговаривал. «Почему я не могу ничего понять?» — злился он на себя. Чьи-то пальцы грубо вцепились в его нос, перекрывая доступ кислороду. Он судорожно распахнул рот, чтобы сделать вдох. И в этот момент внутрь хлынуло оно. Мокрое. Ледяное. С резким, невыносимым химическим привкусом, от которого мгновенно онемел язык. Это была не вода. Жидкость была вязкой, она пахла резко, она пахла смертью. Хината захлёбывался, жидкость вызывала мучительные судороги. Он пытался выплюнуть эту гадость, но чья-то рука мёртвой хваткой сжала его щёки, заставляя глотать, превращая его тело в воронку для этого яда. Мальро стоял рядом и что-то напевал под нос. Мелодия была тонкой, дребезжащей, она растягивалась в сознании Хинаты в бесконечную нить, которая связывала его с этим кошмаром. Звуки плыли, а мир вращался. Жидкость текла по подбородку, заливалась за шиворот, обжигая кожу холодом. Выворачивало. Желудок сжимался в яростном протесте, пытаясь отторгнуть мерзость, но его продолжали поить. В какой-то момент звук голоса Мальро изменился. Он больше не пел. И это в ушах превратилось в треск огромного пожара. Он представил, как страшно было «его дяде». Хине казалось, что где-то далеко-далеко горит и его детство тоже, горят все его воспоминания, и этот пожар — единственное, что осталось в мире. Он наконец-то понял. — Ладно, — Брезгливым движением Мальро отряхнул лацканы. Он швырнул очки Хинате — те прочертили в воздухе кривую дугу, блеснув осколком пойманного света, и приземлились ему в руки, жалобно звякнув. Затем он неспешно вынул кошелёк из кармана. Он крутил его задумчиво, как сомнительную безделушку. Секунды растягивались. Этот взгляд потрошил, а Мальро наслаждался. Наконец, он выудил одну купюру и небрежно бросил кожаную оболочку обратно владельцу. Хината рухнул, но каким-то чудом удержал равновесие. Колени подогнулись, но он не позволил себе коснуться земли лицом. — Вставай, — прозвучало сухо со стороны. Хината обратил внимание на звук и оцепенел, потому что люди, которые всего минуту назад держали его за плечи, теперь стояли рядом с ним по обе стороны, но стояли как-то иначе — не как охранники, готовые в любой момент перехватить беглеца. Он посмотрел на них, и лица у них были не испуганные и не злые, как тот себе представлял. Они уже не были людьми, они стали частью интерьера, такими же предметами или инструментами, как пепельница, которой не было, но которую Мальро сейчас создавал из живого мяса. Мужчина сделал длинную, неторопливую затяжку, и огонёк сигареты разгорелся ярко, на мгновение высветив его скулы из полумрака, а затем он, даже не повернув головы, прижал горящий конец к предплечью того, кто стоял справа. Запах палёной кожи. Человек не отдёрнул руку, не зашипел, не попытался стряхнуть окурок, он только замер ещё больше, если это было возможно. А Мальро, не глядя на дело рук своих, уже потянулся к карману — к левому, внутреннему карману. В этой будничности, в этой отрепетированной тысячами повторений плавности таилась такая бездна равнодушия, что Хината вдруг понял: Мальро не нужно было то, что лежало в кармане. Этим можно было бы всё закончить, если бы собеседник оказался слишком туп. Пальцы медленно, сантиметр за сантиметром, погружались в темноту кармана. Ему нужен был не предмет. Ему нужен был процесс. Ему нужно было это сладкое, тягучее чувство, когда время останавливается и ты видишь, как в чужих глазах, в этих двух расширенных, влажных зеркалах, отражается твоя собственная власть. Власть, которую не дают ни деньги, ни оружие, ни связи. Единственная настоящая власть над чужим страхом, над чужой волей, которая сжимается и пытается стать незаметной. Лишь бы только это не происходило, лишь бы только эти пальцы не вынули из кармана то, что они там ищут. Ему нужно было, чтобы сын Аллана боялся. Чтобы этот мальчик, в чьих жилах текла та же кровь, что когда-то посмела смотреть на Мальро сверху вниз, сейчас стоял перед ним, парализованный ужасом, и не мог пошевелиться. Чтобы он понял, наконец, что значит быть ниже. Не просто стоять ниже на ступеньку или сидеть на корточках, а быть существом, которое в любой момент можно раздавить, стереть в порошок, превратить в мокрое место на полу, и единственное, что его сейчас удерживает в статусе живого — это простое отсутствие желания это делать. Чтобы он был слабее. Не физически — физическая слабость неинтересна, её можно купить за деньги, наняв пару амбалов с дубинами. Нужна была слабость внутренняя, та, что заставляет человека предавать самого себя, отказываться от собственного достоинства. Слабость, при которой человек сам открывает рот, чтобы в него плюнули, потому что так, кажется, будет быстрее и, возможно, менее больно. Слабость, которая пишет на лице крупными буквами: «Делай со мной что хочешь, только не тяни, только не заставляй ждать». Чтобы он был унижен. Унижение — это не плевок в лицо и не пощёчина. Унижение — это когда человек стоит перед тобой и знает, что ты видишь его насквозь. Видишь, как дрожат его колени. Видишь, как пульсирует жилка на виске. Видишь, что он хочет закричать, но не может. Унижение — это когда ты даёшь человеку команду, и он, даже не успев подумать, уже начинает её выполнять, потому что его тело поняло раньше головы. Потому что тело всё вспомнило быстрее головы. Хината услышал собственное сердце. Оно билось где-то тяжёлыми, влажными ударами. Это сердце не просто стучало — оно кричало. Оно умоляло. Оно выстукивало морзянкой одну и ту же, повторяющуюся до головокружения, до потери сознания фразу: встань, беги, сделай то, что он просит, сделай это сейчас. Хлыщущий адреналин гнал его прочь. Он убежал. Он не слышал ударов собственных подошв о камни, не чувствовал, как воздух раздирает грудную клетку. Город вокруг него схлопнулся до узкого коридора из теней. Тьма неслась навстречу, она принимала его в свои объятия, а он проваливался в неё. На ходу он пытался вытереть лицо. Грязный, мокрый рукав мазал по коже, но вместе с ней он пытался содрать саму память. Он тёр щеки до красноты, до боли, надеясь, что вместе с верхним слоем дермы уйдет и этот въедливый страх, который уже просочился и пропитал его. Не получалось. Нужно было собраться. Он судорожно цеплялся за это слово, как за спасательный круг. Собраться — это значит вернуть части тела под единое командование. Склеить куски мира, который рассыпался на нелепые, не связанные между собой фрагменты. Он пытался вспомнить, каково это — быть Хинатой.

Не получалось.

Он поднял голову и наткнулся на препятствие. В метре от него, в ярком свете, стоял Эван. Хината едва не потерял равновесие. Насколько опасно порой бывает просто смотреть по сторонам. Реальность всегда находит способ ударить ещё раз, когда ты меньше всего к этому готов.