Дальше — хуже: «Here Comes Trouble»

Саймон рухнул сразу. Затылок глухо встретился с узорным столбом, и узор этот отпечатался не в памяти, а где-то глубже. Мир не замедлился, как ему полагалось, он сорвался и разогнался, превратился в сплошной писк. В глазах рассыпались белые точки и чернота. Эван, до этого стоявший как оставленный манекен, дёрнулся и сделал шаг назад, неловкий, с перекосом, будто земля под ним сдвинулась. Он обернулся на шум с... никаким лицом. Он знал, что мысли имеют вес. Просто не ожидал, что они воплощаются так быстро. Хината не дал никому времени. Его кулаки уже мелькали у самого лица Саймона, который пытался подняться, скользя локтями. Первый удар пришёлся в скулу. Сухой щелчок. Боль острой вспышкой пробежала по зубам, отдала металлическим привкусом, и рот наполнился чем-то тёплым. — Ты, — выдохнул Хината. — К нему? К нему, сука, руки тянешь?! Свет от фонаря был тусклый, грязный, и в нём глаза блестели слишком ярко. Он не моргал, потому что знал, что тут же польются до обиды неуклюжие слёзы. Знал, что исполняет спектакль, но не мог подвести его к концу сразу, ведь в сценарии было только одно слово. Саймон мотнул головой, больше от попытки удержать равновесие, чем в знак отрицания. В ушах всё ещё звенело. Он поднял руки, неуверенно, пальцы дрожали. И это слово — «обида». — Эй... парень... — слова выходили с усилием, будто рот был набит ватой. Тошнота липко подступала, хотя вряд ли это была нормальная реакция. — Давай... без этого... Хината не слышал. Или слышал, но звук не доходил до него. Следующий удар был точнее. Прямо в губы. Он вложил в него всё, что копилось, и не собирался останавливаться. — Заткнись, — выплюнул он это слово. — Ты думал, можно? Думал, имеешь право, а? Он... Последнее слово зависло, не найдя на что опереться. Хина запнулся. В короткой паузе что-то дрогнуло. Обида снова поднялась, завиваясь своей мутью. Кулаки обрушились опять — в одну точку, с упрямством. Губы соперника наливались, кровь стекала по подбородку, капала. Он не сопротивлялся. Он пытался что-то сказать, но выходили только хрипы, тут же разбиваемые новыми ударами. — Больше ты никого целовать не будешь, урод. Эван всё это время стоял поодаль, не шевелясь. Его лицо побледнело, а глаза стали странно пустыми — как окошки в доме, где давно никто не живёт. Он будто что-то вспоминал или летал в облаках, но был ли в текущем моменте? Точно нет. Такой приземлённый в моменте человек не кричал, не делал шага вперёд. Руки безвольно висели вдоль тела, пальцы чуть подрагивали, будто забыли, для чего нужны. Губы сжались в тонкую линию — осознавая, что могли быть на том же месте. И он не выбирал ни одну из сторон. И где-то между ударами, сквозь боль и шум, до Саймона дошло. Не словами, нет. Так доходят очевидные вещи, когда уже поздно. Между Эваном и этим парнем была не связь. Была яма, провал. И он, Саймон, только что подошёл слишком близко к краю. Но не своему. Всё остальное — интерес и смелость — осыпалось, как старая штукатурка со школьных стен. Осталось одно: выбраться. Он прижал ладонь ко рту, чувствуя, как кожа под пальцами липнет. С трудом поднялся, покачнулся, нашёл опору. Дышал коротко, часто. В глазах плыл туман. Он выпрямился, используя момент, пока Хината задумчиво смотрел на своего принца, которого вряд ли защищал от дракона. Сай вытянулся. — Тише... — сказал он, с усилием вытягивая слова. Во рту было солоно и горько. — Давай... на этом. Я... не буду бить тебя. Мне это не нужно. Хината посмотрел на него. Хината посмотрел на него. Кулаки сжались до белизны, костяшки побелели. Он тяжело вдыхал и выдыхал, словно собирая себя самого в кулак, в руки. — Ты не смеешь. Ты знаешь, кто он? Ты правда думаешь, тебе можно? Саймон покачал головой. Не в ответ, просто чтобы не упасть. Его взгляд сам нашёл Эвана. — Я... не думаю? — Плечи сжались. — Я пойду. Прости... и Эван тоже. Он сделал шаг. Второй. — Саймон! Эван впервые повысил тон. В этом было что-то неожиданное — такое, что заставило остановиться, будто впереди внезапно сомкнулись все пути отступления. — Не нужно. Его взгляд был гладким, как поверхность воды сегодня на набережной. Под этой гладью угадывалось движение, но его нельзя было разглядеть. Он не смотрел на Хинату — только на Саймона. И в этом взгляде мелькнуло не сожаление, не сочувствие, а усталость, обозначившаяся складкой у уголка губ. Было неясно, желал ли он того, чтобы Хина наконец-то ударил его, поставил на место, или того, чтобы Саймон ответил и поборолся за себя и свои чувства. Эван смотрел на происходящее с другой точки зрения. Он не ждал ни удара, ни ответа. Не этого. Ему было важно другое: чтобы всё наконец-то стало «настоящим», «действительным» с громкими звуками, с болью в груди, с последствиями, которые нельзя будет развести руками и назвать недоразумением. Чтобы он, глядя на эту картину, почувствовал хоть что-нибудь: сожаление, печаль, ярость или что угодно. Но он не чувствовал. И это раздражало сильнее, чем эти двое. Разницы уже не было никакой. Эван медленно перевёл взгляд на Хинату. Сам не понял зачем. Словно взгляд мог что-то проверить, нащупать, подтвердить. На что он вообще надеялся? Что сейчас посмотрит — и увидит человека, который дерётся за него? Смешно. Перед ним стоял не тот Хината, с которым он привык притворяться. Но если не отводить глаза, если задержаться на лишнюю секунду, всё вставало на места. То же испуганное лицо, будто его застали на месте преступления. Мокрые уголки глаз, которые он не позволял себе вытереть. Стыд, проступающий не словами. Кулаки сжимались и тут же разжимались, губы попадали под зубы снова и снова, пока кожа не становилась красной, покусанной. А как же Саймон? Его Эван знал дольше. Намного дольше. С ним прошло почти всё осознанное время, то, в котором вещи ещё назывались своими именами и не требовали особого перевода. Тогда всё было чище, без этой вечной оговорки в голове «Могло быть и хуже». И всё же сейчас он смотрел на него и не находил за что зацепиться. Саймон был просто напуган. Не красиво. Его плечи были чуть втянуты, дыхание сбито, взгляд мечется — всё, как у обычного человека, который ищет выход. Растерянный до смешного просто. Эван поймал себя на странной мысли: раньше ему казалось, что это и есть безопасность — когда всё в человеке видно сразу. Теперь же в этой ясности не было ничего. Хината здесь не выглядел победителем — это было непонятно — Саймон же точно выглядел жертвой. Под вытянувшимися лучами заката лицо Эвана казалось странным, будто его подменили в последний момент. Спокойствие было здесь как что-то инородное, оно резало тонким стёклышком под кожей. Раньше оно был просто красивым. Сейчас — никаким. Ни следа страха. Ничего, за что можно было бы ухватиться. Если бы Эван мог видеть себя от третьего лица и проанализировать так же, то даже в своей голове промолчал бы. Хината, приходя в себя, уловил этот взгляд и дёрнулся. — Я думал, ты будешь рад меня видеть, — выходили неровно слова и подрагивали мышцы лица, из-за чего казалось, будто тот злится снова. — Или ты слишком занят? Занят тем, что позволяешь любому, кто к тебе потянется? Я мешаю твоему новому другу? Он знает, Чейз, знает? Воздух стал вязким. Саймон тихо кашлянул, будто напомнил миру, что он всё ещё здесь. Его схватила боль, но он медленно попытался удалиться, хотя уходить, всё же, было некуда. Эван отвернулся. Солнце, которое уже склонилось вниз, ослепляло и не давало разглядеть выражения лица другого. — Ты всегда был таким... навязчивым, — сказал он лениво. Эван сам это и спрашивал, пытаясь из злости кудрявого получить свой ответ. Так это — иль нет. — Слушайте, я... — Саймон попытался вклиниться, голос дрогнул и оборвался. Он переводил взгляд с одного на другого, словно искал, кому из них можно говорить и кто точно не выкинет его за столбики, прямо в воду. — Я правда... не хочу мешать. Его не услышали. — Тебе мало того, что ты занимаешь всё моё время? — голос Эвана сорвался вверх, неожиданно и резко. Вдруг он что-то наконец-то вспомнил, наконец-то понял и это его разозлило сильнее, чем что-либо. — Или тебе нужно контролировать, с кем я вообще могу говорить, Хината? Несчастный собеседник сделал шаг, потом остановился. — Вы не просто разговаривали. Я думал... — он сглотнул. — Я думал, что у нас... Фраза развалилась. Его взгляд почему-то впился в Саймона. Тот стоял неловко, с перекошенной осанкой, своим видом выдавая полное непонимание. Это неведение было оскорбительным само по себе. Даже он ничего не понимал, и Хината почувствовал себя по-настоящему «странным». Саймон попытался собраться, вникнуть, что пытается донести ему незнакомец, удержаться, но от выражения лица Хинаты по спине прошёл холод. Слишком много всего. Хината вновь взглянул на Саймона, потом — на Эвана. И заплакал. Плечи не дрожали, только глаза вдруг стали влажными, и это выглядело неуместно. Как будто самой главной трагедией был здесь он, а не то, что, например, у Саймона сейчас с лицом. Он же, несмотря на дрожь в руках и нервный тик, внешне оставался удивительно собранным. Это спокойствие было даже пугающим. Эван никогда не видел Саймона таким. А вот Хинату плачущим уже много раз, так что это точно не заинтриговало. — Вы чего устроили? — наконец подал голос Саймон. — Давайте... потише, ребят. Вся эта... драма... — Он хотел махнуть рукой, но поморщился от боли и опустил её. — Не стоит того. Слова оборвались кашлем. Удивительно, как он вообще их подбирал. Он вытер рот ладонью, посмотрел на кровь и это заставило его замолчать. Никто не посмотрел. Опять. И Сай, переведя дыхание, осторожно шагнул к плачущему. Рука всё ещё была ватной, будто чужой, но пальцы нашли плечо Хинаты. Он притянул его к себе неловко, как умел. Это было неуместно. И оттого почти болезненно трогательно. Нежность, попавшая не туда, упёрлась в кипящий внутри Хинаты стыд. Эван не сдвинулся. Он стоял напротив, будто репетировал эту позу заранее. Холодное презрение. Он поднял брови, словно подтвердил давно сделанный вывод. — Пусть плачет. Не обращай внимания, — сказал он. В голосе не было ни злости, ни удовольствия от увиденного. Эван реагировал так, как привык реагировать, но из-за того, что это был именно Хината, быть просто собой не получалось. — Это всё, на что он сейчас способен, не переживай. — Эван перевёл взгляд на Хину. — Плачь. Тебе должно быть стыдно. Очень стыдно. Ты сам загнал себя в этот угол. Иногда полезно узнать, какие бывают последствия, да? Или ты так и продолжишь делать свои... неуместные импульсивные действия? — Эван развёл руками, вспоминая их разговор когда-то. На что Хината, обижаясь, закрыл лицо рукой и покачал головой. Саймон поднял голову, так и не разжимая пальцев, в которых застряло чьё-то тепло и чужая жизнь. Взгляд был пуст, глаза распахнуты, а в голове гул. Кто вообще сейчас говорил? Этот голос не имел ничего общего ни с тем, кто несколько минут назад ждал, шутил и ластился к его плечу, ни с тем тёмноволосым школьником. Будто одного человека аккуратно стёрли ластиком и на его место, не особо стараясь, вписали другого. — Ты вообще видишь, что произошло? — продолжал Эван, не повышая голоса. — Ты понимаешь, до чего ты его довёл? Он сейчас такой из-за тебя. Значит, тебе и разбираться. Твоя квартира ближе всего. Забери Саймона, приведи в порядок, сделай хоть что-нибудь полезное... Ох. Саймон чуть сильнее сжал плечо Хинаты. Не чтобы удержать. Чтобы дать опору, в которой сам нуждался. Короткое, неловкое движение, в котором было всё, что у него осталось: тепло, упрямство, желание, чтобы этот вечер уже закончился и перестал расширяться, как чёрное, грязное пятнышко на его идеализации. Он повернулся к Эвану и вдруг поймал себя на том, что знает, что сейчас скажет. — А ты... — начал он почти бодро, но, наткнувшись взглядом на Эвана, проглотил продолжение. Саймон нервно закашлял. — Я? — Эван насмешливо вскинул бровь. Его взгляд скользнул по лицу Хинаты, задержался на влажных дорожках под глазами, будто это были не слёзы, а что-то ценное и очень редкое. — Нет, я здесь сейчас явно лишний. Он выдержал паузу и оба прислушались к ней. — Хината на меня обижен. Видишь, Мони? Он так расстроен, что даже двух слов связать не может. Не говоря уже о том, чтобы по-настоящему пожалеть о том, что сделал. Саймон попытался вмешаться: — Слушай... правда, хватит. Я в порядке. Не надо так. Эван даже не повернул головы. Его внимание застряло на слезах, будто весь остальной мир не значит ничего. — Тебя задело, что я просто назвал вещи своими именами? — ровно сказал он. — Ты же всё понимаешь. Ясно, что с тобой это ещё раз нужно обсуждать, если с первого не появляются здравые мысли. Он чуть наклонил голову, уже приняв решение. — Хотя... сомневаюсь, что ты теперь вообще пустишь меня к себе. М? Саймон медленно покачал головой и посмотрел на Хинату, словно откидывая мяч обратно ему, пас. — Пусть идёт, — одними губами прошептал Хината, так, чтобы услышал только Сай. — Мерзкий ублюдок. Продажный урод. Этот... Он не договорил. Глаза снова наполнились, но на этот раз он грубо смахнул всё ладонью, размазывая влагу по коже. — О чём нам с тобой говорить? Движение получилось резким, почти злым. Когда он заговорил, голос стал другим — холодным, непривычно твёрдым, словно внутри наконец щёлкнул замочек. В глазах мелькнул интерес, острый, внимательный. Эван заметил это сразу. Уголок его губ дёрнулся, но он промолчал. Видимо, сама перспектива разговора показалась им обоим слишком вкусной, чтобы портить её сейчас. Хината подхватил Саймона под руку и повёл. Он шёл нарочито медленно, почти бережно, хотя тот мог идти сам. Саймон сопротивлялся, бормотал что-то про ноги и порядок. Эван остался стоять. Не сразу — нарочито. Он смотрел им вслед, на их спины, на это странное чудо, где шаги не совпадали, но всё равно двигались в одном направлении. Поза оставалась собранной, улыбка — на месте. Потом он сделал шаг. Ещё один. Хината и Саймон шли впереди. Городской шум сгладил острые края, сделал происходящее почти терпимым. Почти — если не считать того, что Эван назло держался поодаль. Он не смотрел ни на Хинату, ни на Саймона. Взгляд был прикован к асфальту, к мелким трещинам, к редкому мусору под ногами. Вся злость выцвела. Её оставили под солнцем, которое уже покоилось за горизонтом. Этого никто не видел. Эван сжал губы так плотно, что в челюсти отозвалось тупой болью. Глаза защипало. Он сделал то, что хотел: заставил чувствовать вину. Только вот — чью? Свою? Цена оказалась другой. Его не обвинили. Саймон не задал ни одного лишнего вопроса. Никто не сказал ничего, что можно было бы развернуть против него, хотя оба знали то, чего не знал другой. Ни один не пошёл на столкновение. Почему? За что? Чем он вообще заслужил это странное, неловкое милосердие? Он понимал, что будет идти за ними дальше. При таком раскладе — точно. Даже если мог бы свернуть, раствориться, пообещать Хинате всё уладить и исчезнуть. Встретить старого друга — и снова исчезнуть. Заставить Саймона почувствовать то же, что он уже носил в себе семь лет. Был ли Эван настолько жесток? Никто не знал, и потому каждый его шаг отдавался чем-то растерянным. А Саймон, изредка оглядываясь, не мог понять, идёт ли тот потому, что хочет, или потому, что не знает, куда ещё себя деть. Путь закончился внезапно. Дверь поддалась. Хозяин пропустил Саймона первым, следом — Эвана, не глядя на него. Квартира встретила тишиной и запахами: резкий одеколон, моющее средство, старое дерево. Хината сразу ушёл к аптечке, открыл ящик резким движением и начал вытаскивать всё подряд, перекладывая, отбрасывая лишнее, будто искал не бинты, а способ занять руки. Саймон сел на диван осторожно, осваиваясь в гостях. Облокотился, выдохнул. В голове всё ещё шумело и гудело, плескаясь в эмоциях. Он осматривался медленно, словно проверял, не исчезнет ли комната, если моргнуть. На шкафчике стоял сервиз — слишком нарядный, целый, видно старый. «Свадебный» — почему-то подумал он. Тонкие чашки с золотой каймой, ни одной трещины. Он перевёл взгляд на подоконник: там, где шторы были раздвинуты, стояли абстрактные статуэтки без лиц, ловившие остатки света и отбрасывавшие маленькие, упрямые тени. Они совершенно не сочетались с интерьером, были слишком абстрактны для типичного модерна. Эван двигался по комнате уверенно, будто жил здесь всегда. Включил свет, остановился у зеркала. Он разглядывал отражение, потом начал поправляться, волосы, медленно и тщательно. Саймон смотрел на него, не отрываясь, как будто смотрел на незнакомца, неясно как попавшего сюда. Хината вернулся с аптечкой. Присел напротив Саймона. Намочил ватный диск, коснулся щеки. Холод пробежал по коже. Саймон дёрнулся, но промолчал. Хина не выглядел педантичным, но сейчас работал так, будто в этом было всё, что он мог контролировать. Промыл ссадины, обработал скулу, задержался на губе... Кожа тянулась неприятно. Он прижал салфетку, не поднимая глаз. — Не дёргайся. Компресс. Ещё средства. Всё больше по наитию, чем по инструкции. Закончив, он отступил, осмотрел результат. Взгляд его смягчился и он заметно перестал нервничать. — Завтра в больницу съездишь, я могу ошибаться, — сказал он, уже убирая всё обратно. — Скажешь, что упал. Ударился... Он посмотрел на Саймона серьёзно и криво улыбнулся. Сай ответил ему тем же. — Хорошо. Да и машину забрать надо... Эван пристроился к тому самому шкафу, элегантно опираясь на него. Когда речь зашла о машине, он кашлянул, словно напоминая о чём-то. Хината поднял на него взгляд и нарочно сделал вид: — Блять, ты и так знаешь, где что лежит. Эван пожал плечами и ушёл на кухню. Саймон решил не обращать внимания, потому что собрать картину происходящего, было куда важнее. Кажется, он единственный действительно пёкся о том, чтобы хоть что-то понять. На ощупь, по зазубринам, по тому, как детали вдруг цепляются друг за друга. Тем двоим же было абсолютно всё равно на анализ происходящего, словно... они привычно переживают это. Холодный воздух ворвался сразу, без приглашения, принёс с собой запах ночного города. Асфальта. Бензина. Далёкий визг тормозов и чьи-то голоса в квартале отсюда. Хината открыл окно. Он сел рядом, опёрся боком о подлокотник, положил руку на щёку — скучно. Как будто он уладил всевозможные проблемы или решил намеренно не покидать диван. Экран его телефона вспыхнул. Пальцы начали двигаться, не глядя. Саймон смотрел на него и думал о странном: неужели ему нужно смотреть на клавиатуру, чтобы печатать? Разве это не... что-то вроде мышечной памяти? — Что... делаешь? — спросил он тихо. Хината не ответил сразу. Пальцы продолжали бегать по экрану, иногда замирая, иногда ускоряясь, будто он догонял чью-то мысль. — По работе, — сказал он наконец, не поднимая глаз. Он сам был не в восторге разгребать весь этот ужас. Саймон кивнул, хотя Хината этого не видел. — Хорошо. Я просто... — он замялся, подбирая слова, — ты, Хината... кем работаешь? И давно здесь живёшь? Хината поднял взгляд. Не удивлённый — скорее взвешивающий, будто прикидывал, стоит ли сейчас открывать эту дверцу или проще сделать вид, что её нет. Потом он резко встал, как будто вопрос задел что-то и напомнил, подошёл к шкафу, открыл его, покопался и кинул на диван шорты и футболку. Ткань мягко хлопнула. — Переоденься, это новые, — сказал он коротко. — Спасибо. Хината лишь кивнул. Он сел обратно, снова уткнулся в телефон. Саймон переодевался, чувствуя это напряжённое и ворчливое присутствие рядом. Он успел натянуть футболку, когда услышал: — Саймон. — А? — Гость тут же снова сел, побоялся пропустить важное объявление. Хината выдохнул, но телефон он так и не убрал, лишь покрутил в руках. — Я не должен был так реагировать. Там, — он сделал паузу, чтобы сглотнуть. — Если бы мог вернуться... я бы ему лицо набил. Не тебе. Ему. Извини, ладно? Саймон хихикнул — неловко, из-за чего сразу же стало больно — и притянул его к себе, приобнимая. — Это ты меня извини. Я вам помешал. Это было... ужасно. — Он тоже сглотнул. — Вы же... встречаетесь? Слова вылетели быстро, одним комком, будто он боялся, что если замедлится, то передумает спрашивать: — Вы так поссорились, а я вообще не подумал. Мне так стыдно, правда. Я как будто влез куда-то, где мне не место. Хината дёрнулся и отстранился. — Чего? — Прости. Я не знал. Откуда мне было знать? Мы с ним... — Саймон запнулся, подбирая слова. — Впервые за столько лет встретились... а я даже не подумал, что у него может быть кто-то. Мне правда неприятно, что я тебе всё испортил. Ты знаешь, я больше никогда... я... — Мы не встречаемся. Фраза глухо погрузилась в разговор. — Ладно... — Сай кивнул, слишком поспешно. — Но всё равно. Прости меня. Это было странно. А ты был так искренен, и... я бы никогда не поступил так с тобой, вернее, если бы вы, конечно, встречались, я бы никогда не поцеловал бы его. Ну, то есть... я вообще не узнаю Эвана. — Перестань. — Мне жаль. В общем. Хината наконец отложил телефон. — Лучше загружай меня своими нелепыми знакомствами. Харпер. Хината Харпер. Работаю в компании в другом районе. Метро рядом, удобно. Я здесь с рождения. Город... нормальный. Это всё? Саймон поднял брови. Обе были выбриты посередине — что Хината только что заметил в его необычном образе, помимо крайне яркой внешности и добавляющих серьёзности редких усов. Он тоже решил перекинуть разговор об Эване куда-нибудь в другую вселенную. — Директор, да? Знаю. — Саймон удивился. — Ты так молодо выглядишь... В смысле, это я не в обиду, просто... не ожидал. — Да-а-а, — протянул Хината, криво усмехнувшись, и вдруг по щелчку снова состроил недовольство. — А что, папаша так нас в известность поставил? — В студии слышал. Кто-то из ребят упоминал. Впрочем... я то от вас не так далеко живу. Часто дела-дела... я даже и не знал, что город, в который я езжу по работе, оказывается был местом переезда моего... друга. Блин, тебе это неинтересно, наверное? — Так. — Хината заинтересовался, услышав о личном и живом прошлом красноволосого. — Так вот. Переехал он сюда, значит. Пишет мне — не сразу, конечно, а через много лет. А знакомы мы куда дольше, ой... если бы я ещё вспомнил его за соседней партой, нас всё время рассаживали, — Саймон говорил и говорил, цепляясь за мелочи, за пыльные обломки памяти. Будто они могли что-то объяснить или хотя бы заполнить паузу, пока не споткнулся о вопрос и не вытащил его наружу. — А вы... сколько знакомы? Хината слушал его сбивчивый рассказ, и в какой-то момент в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Хината уже открыл рот, чтобы ответить, но из коридора донеслось: — Полгода. Эван стоял в дверях, небрежно привалившись плечом к косяку, и медленно, почти с наслаждением отпивал кофе из кружки Хины. Кружка с потёртым ободком, из которой утром он пил. Хината даже во время встреч не давал её, с чего вдруг Эван решил, что довёл до слёз — и ему всё можно? Эван снова сделал медленный, демонстративный глоток, словно присваивая себе не только напиток. Его голос звучал пугающе легко, по-светски беззаботно. — Мони, мы с ним неладящие приятели, — обронил он. — Друзья, если угодно. Он говорил это, глядя прямо в глаза Саймону, выстраивая между ним и собой ещё один мост из лжи. В речах Эвана всё было... так просто и так логично. — Не знаю, что ты о себе и мне успел наплести, но с Хинатой-то всё просто. Кофейня, помнишь? Утром я перепутал заказы, он ждал свой лунго лишних десять минут. Мы разговорились. — Эван коротко, почти ласково усмехнулся. — Жаль только, что спустя полгода он всё ещё не привык к мысли, что у меня бывают и другие «друзья». Он всегда так реагирует, но чтобы до драки... — Эван многозначительно замолчал. Хината не шевельнулся. Лунго. Чёрт бы его память побрал. Он когда-то, между делом, бросил Эвану, что терпеть не может эту гущу, разбавленную водой, сказал резко, что обычно говорят, когда тем для разговора не находится. Когда это было? Когда они сидели рядом, когда Эван склонил к нему голову. Почему это вообще всплыло сейчас? Ответа не было. Он перестал слышать Эвана — поток слов распался на гул, на фоновый шум. Пальцы на колене сжимались и разжимались, ногти впивались в плотную ткань, будто проверяя, на месте ли тело, не исчезло ли оно вместе со всем остальным. Слова долетали, били, оставляли следы, но слёз не было. Они входили под кожу и медленно там проворачивались, кромсая то, что он так долго, бережно и осторожно собирал внутри. «Приятели?». Ненависть имела вкус. Металлический, как кровь на языке, горький до тошноты вкус, который напоминался во рту из-за покусывания всего, где ещё не было ранок. И Хината вдруг поймал себя на странной мысли, что чувствует себя почти как Саймон с разбитой губой, только без видимой раны. Он не выносил эту манеру Эвана спасать ситуацию, превращая её в фарс. Он всем раздаёт роли, и никто не спрашивает, хочет ли играть. И всё же именно это слово было лишним, слишком лишним. Можно было обойтись без него. Даже если оно должно было кого-то спасти, соимпровизируя сценку. А если Эван и правда так думает? Если это не прикрытие, не спектакль для посторонних глаз, а его настоящее, выжженное изнутри определение того, что между ними было — или не было? Для него — нормально считать таких, как Хина своими приятелями? Да ну, это неправда, но всё же... Почему так хочется верить в эту неправду, почувствовать мелкую дрожь, раздирающую злость и обиду? Хинат будто очнулся. Его взгляд упёрся в губы Эвана. Только они сейчас имели значение. Всё остальное он просто ненавидел. Губы — розовые, пухлые, до безумия живые — разве они могут принадлежать «приятелю»? Его поцелуй подаренный Саймону так легко, словно это горсть сдачи — неужели они правда ничего не стоят? Как будто сам Хината теперь ничего не стоит. Тошнило. Тошнило от этой «святой» лжи. Он вспоминал, как Саймон упоминал поцелуй. Он даже не подумал, не испытал тот же самый стыд, сплетённый с ниоткуда взявшимся трепетом. Не почувствовал себя ублюдком каждый раз, когда дышал. Не стирал пальцем влажную дорожку на губах. Этого Саймон не делал, а значит и не заслужил. Но... разве кто-то может решать? Зачем он это делает, напрашивается вопрос. Саймону нельзя знать даже крошку правды, даже самую безобидную. Для него Эван рисовал гладкую картинку случайного знакомства, а Хинату в этой рамке превращал в досадную ошибку композиции. Этот лихорадочный, спутанный монолог под длинным названием «Почему ты так боишься правды, что готов стереть меня?» душил. Хината знал: стоит открыть рот — выльется всё разом, и ядовитая ревность, и унизительное понимание, что Эван никогда не принадлежал ему и не будет. Он заставил себя молчать, проглатывая всю желчь. Боль была в том, с какой лёгкостью Эван отрекался от их общей грязи, оставляя её «для Хины», будто сам он выходит сухим из воды, а Хината остаётся единственным, кто по уши в этом позоре. Он ненавидел Эвана за этот спасительный бросок, за то, что тот выставил его истеричным другом, который «не привык к конкуренции». Только не приятели, не друзья. Пожалуйста, только не эти слова. Тогда — он проиграл, окончательно. Эван стоял в его квартире, пил из его кружки, и при всём этом был дальше, чем если бы уехал на другой край света. Если никто не знает, что между ними было, значит, этого действительно не существовало. Хина оставался один на один со своим сумасшествием, пока Эван изящно, почти артистично от него открещивался. На мгновение накрыло дикое желание сорвать с него эту маску, закричать, вцепиться, напомнить о вкусе настоящей близости, чтобы тот подавился своим спокойствием, но Хината просто сидел, чувствуя, как под ногами оседает пол. Он смотрел, как Эван снова делает глоток, как смотрит прямо на него, переводя взгляд с блондина. Внутри всё выгорало, оставляя после себя только пепел. Разговор перестал иметь значение и Хината совершенно отвлёкся от насущного. Саймон издал смешок и покачнулся. Это заставило Хинату выйти из состояния «всё так плохо». Вне его системы все уже пришли в себя, никому не было дела до него. — Так говоришь, что ожидал..? Эй... Я просто хочу, чтобы вы не ругались, — улыбчиво ответил Мони. — Ты определённо не дал бы сдачи, — холодно парировал Эван, даже не глядя на друга. Всё его внимание было приковано к Хинате. Хищник, который ждет, пока жертва выдаст себя. Он знал, что Хината однажды сорвётся. Выскажется. И поможет ему закрыть эту сцену. — Не-а, ты... — Саймон тоже повернул голову в сторону Хины и наклонился, стараясь разглядеть хоть какую-то эмоцию на его лице. Тот резко отвернул голову и снова запялил в телефон. — Я хочу сказать, что вам, ребят, реально нужно типа... разобраться? Я могу и сегодня уехать, если моё присутствие только подливает масла в огонь. — Нет, — Эван закатил глаза и вздохнул, будто общается с капризным ребенком. — Это ничего. Саймон, не бери в голову. Он сейчас перебесится, остынет, и мы спокойно поужинаем. Не беги же никуда. — Эван манерно наклонил голову и перекинул взгляд на веснушчатого снова. — Хината, положи телефон, ты же сам понимаешь, как глупо это выглядит со стороны. Всё же, Мони впервые в городе, впервые с тобой познакомился. Прояви хоть уважение, покажи, какие мы дружные. Хина замер. Внутри что-то окончательно лопнуло — звонко и необратимо. Сил терпеть этот тон больше не осталось — со всей любовью к сладкому голосу, который тот использовал в сторону Хинаты. Он резко вскочил с дивана, смартфон отлетел на подушки, спружинив. Три шага — и он уже в личном пространстве Эвана, обдавая его жаром своей ярости. — Ничего-ничего, да? Ничего страшного? Ничего не произошло?! — голос сорвался на хриплый. — Блять, ты просто... Ты стоишь здесь и пиздишь своему другу в глаза, хотя... а как же! Ты и мне пиздишь. Каждую. Грёбаную. Секунду. Он чуть не ткнул пальцем Эвану в грудь. Когда тот, сохраняя невозмутимость, скользнул взглядом вниз, Хина одним резким взмахом отобрал у него кружку. Керамика звякнула о тумбу, когда он с силой отставил её в сторону. — Тебе мало того, что ты мою жизнь превратил в не пойми что, ты теперь и Саймону мозги трахаешь своим этим «Всё хорошо», «Всё отлично, у нас всё так здорово». Уважение, о-да, уважение...! За всю нашу «дружбу» ты ни разу не позаботился о том, что я думаю. Поэтому, никакого «мы», сука. Никаких «нас». Эван не шелохнулся. Он посмотрел на Хинату с такой обезоруживающей грустью, что могло показаться, будто он — единственная жертва в этой комнате. — Хината, послушай себя, — мягко произнёс Эван. — Ты снова впадаешь в крайность. Если бы мне было плевать на то, что ты думаешь, меня бы здесь не было. Не надо проецировать свою внутреннюю бурю на Саймона. Он не заслужил быть свидетелем твоего очередного срыва. Хината на секунду лишился дара речи от этой запредельной наглости. — Продолжай, конечно, — прошипел он, подаваясь еще ближе, так что их лица разделяли считанные сантиметры. — Но если думаешь, что весь мир под тебя будет прогибаться и потакать — это не так. И я, блять, ненавижу каждый вдох, который делаю здесь. В этом зале. А знаешь почему? — Хина прерывисто отдышался, на мгновение оглянулся на Саймона, который сидел тише воды, а потом снова впился взглядом в Эвана. — Потому что я ненавижу, когда ты здесь. Эван выдержал паузу, глядя на Хинату с тем самым снисходительным сочувствием. Бесило. Он медленно опустил руки в карманы брюк, всем своим видом демонстрируя непоколебимую стабильность на фоне «истерики».

— Мгм, — тихо раздалось в комнате.

И что это сейчас меняет?

— Не смей. Ты просто выкручиваешь мне руки, пока я не начинаю беситься, а потом, блять, тыкаешь пальцем: «Смотрите, какой он неуравновешенный!». — Я ничего не сказал, — Эван пожал плечами и слегка повернулся к Саймону, ища у него поддержки хотя бы жестом. — Сам же завтра утром... — Никакого «завтра» не будет, если ты сейчас же не закроешь рот, — Хината зажмурился на секунду, пытаясь удержать мир, который заплыл перед глазами. Его почему-то затрясло. Он резко отступил на шаг, разрывая ту невыносимую близость, которая всё еще связывала их в этом споре. Хината указал рукой в сторону коридора. — Свали спать, Эван. Иди в мою спальню, закройся там, делай что хочешь. Уйди уже. Эван стоял неподвижно еще пару секунд, изучая лицо «приятеля». Затем он едва заметно улыбнулся — победно или горько, разобрать было невозможно — и кивнул своему другу детства. — Спокойной ночи. — Ушёл. В зале повисла тяжёлая тишина. Хината так и остался стоять посреди комнаты, сжав кулаки, глядя в пустоту. Он выглядел так, будто из него только что выкачали весь воздух. Он обратился к Саймону: — Настолько идиотизм, да? Я даже поговорить с ним не могу, просто выбешивает меня... Тот неожиданно кивнул в ответ. Книжными томами нельзя было описать, о чём он думал, став свидетелем. Если бы... у Саймона сейчас в руках была камера, он бы не нажал — он бы замер, боясь спугнуть ту чудовищную, первозданную искренность, которая только что пронеслась перед ним. За годы работы он снял тысячи влюблённых пар, тысячи фальшивых улыбок и постановочных объятий, но всё это было лишь пылью по сравнению с тем, что он увидел в последние минуты. Сай бы отдал годы жизни, целые серии выставок и лучшие объективы за то, чтобы поймать этот единственный момент. То, как Эван едва заметно повёл плечом, проходя мимо, и как Хината, вопреки своим словам ненависти, бессознательно подался вслед за этим движением, словно подсолнух, который не может не тянуться к своему солнцу. В его голове этот кадр уже был заархивирован, но вообще, для Саймона такие чувства на снимках никогда не должны были быть про цветы, полевые и клумбовые; они были про это — про невозможность разойтись. Саймон застыл, и в этот момент всё его прошлое — все те годы, что он провёл рядом с Эваном, все те месяцы их неуклюжих, односторонних «отношений» — рассыпалось, самоуничтожилось. Его поразила не боль, не укол ревности и даже не горечь предательства, а чистое изумление. Он смотрел на дрожащие плечи Хины, а в голове пульсировала одна-единственная мысль: Эван никогда, ни единой секунды в их общей с Саймоном жизни, не смотрел на него так же. Тот взгляд, которым Эван только что «пил» ненависть, был наполнен тем, что Мони никогда не удостаивался получить. Стало физически не по себе от осознания собственной незначительности в системе координат Эвана. — Блин. И ты думаешь, что ему всё равно? Вот это... эм... идиотизм. Хината резко обернулся, поправил волосы и сел рядом. Он не проронил ни слова, вцепившись взглядом в гостя. — Я имею ввиду... забей. Прости. — Сай накрыл голову ладонью. Он осознал, что всё то время, пока пытался окружить Эвана заботой, теплом и пониманием, он предлагал ему пресную воду, когда тот умирал от жажды по бурлящей кислоте. Действительно, великое открытие. Человек, которого он, казалось бы, знал вдоль и поперёк, оказался существом, чьё сердце заводится только от ударов тока. Мони почувствовал себя по-настоящему лишним. Не в разговоре, не в квартире. Просто лишним. Ему здесь не место. Хотя любой бы другой воспользовался ссорой, чтобы сблизиться... Он понимал, что не имеет ни малейшего шанса. Эван — не его человек. И Хината понимает, кто кому подходит, больше, чем кто-либо ещё. Саймон не вписывается в эту экспозицию, и даже смена обстановки, света, наряда не позволит избежать «лишнего» в их скорлупе. С этого момента с Хинатой они больше не разговаривали. Хотя... шанс был — так или иначе, им пришлось ютиться на разложенном диване вдвоём. Последняя звезда взошла на небосвод и они, словно по щелчку пальца, отрубились. Было совсем не до болтовни. Утро вошло в квартиру мягко, со специфическим спокойствием. — Ну что, хозяин, пора и честь знать, — Саймон улыбнулся, поправляя лямку рюкзака на плече. Он стоял в прихожей, где солнечный луч подсвечивал пылинки, танцующие в воздухе. С ним всё было по-настоящему спокойно. Хината стоял чуть поодаль. В утреннем свете он выглядел менее воинственным, скорее просто уставшим и непривычно тихим. В его взгляде, устремлённом на Саймона, читалось странное сожаление — будто он только что нашел союзника и тут же его терял. — Ты... ты еще приедешь? — спросил он. — Обязательно, — Саймон кивнул, искренне улыбаясь. — У меня в родном городе в студии сейчас завал — то ли с оборудованием что-то случилось, то ли что... Сплошные проблемы. Так что я решил пока обосноваться здесь, в городе, присмотреться к местным. Буду где-то неподалеку, так что, думаю, ещё не раз увидимся. Он перевёл взгляд на Эвана, который стоял чуть позади Хинаты. — Хината, дай нам минутку? — мягко попросил Саймон. — Хочу напоследок высказать этому зануде всё, что я думаю. Хина коротко кивнул и, бросив быстрый взгляд на Эвана, скрылся. Как только за ним закрылась дверь, тишина в прихожей стала неприятной. Эван сделал шаг вперёд, его лицо чуть смягчилось, в глазах появилось то самое выражение беспокойства, которое раньше Саймон принимал на свой счёт. — Ты как? — тихо спросил Эван, не зная, какие слова ещё может подобрать с ним. Саймон усмехнулся и покачал головой. Он смотрел на друга детства и видел его теперь насквозь. Он чувствовал себя стареньким биографом, который наконец нашел недостающую главу. — Прекрати, — Саймон поднял ладонь, останавливая его. — Эван, не надо. Можешь жить какой угодно жизнью. Можешь делать всё, что тебе вздумается, я серьёзно. Ты всегда хотел свободы. Он сделал паузу. — Просто не ври мне, ладно? Больше не надо. Эван открыл рот, чтобы что-то сказать — возможно, привычно отшутиться или холодно отрицать, — но слова не шли. Перед проницательным взглядом Саймона любая ложь казалась дешёвой. Мони покровительственно похлопал его по плечу, уже открывая входную дверь. — Ладно, не делай такое лицо, а то я решу, что ты в меня всё-таки влюблён, — он подмигнул, возвращая беседе легкость. — И вот ещё что... Саймон кивнул в сторону комнаты, куда ушел Хината, и в его голосе проскользнула теплая, дружеская насмешка: — Постарайся не испортить единственный экземпляр, которому ты действительно нужен, дурачок. Саймон весело салютовал двумя пальцами и вышел на лестничную клетку, не дожидаясь ответа. Тишина в квартире не продлилась и десяти секунд. Дверь комнаты распахнулась, и Хината появился почти мгновенно, явно сгорая от нетерпения и подозрительности. Его плечи были напряжены, а руки скрещены на груди так сильно, будто он пытался удержать внутри себя разрывающий грудь гнев. — Ну? И что он сказал? — прозвучал голос Хинаты, он переводил взгляд с Эвана на закрытую дверь, словно ожидал, что та сейчас вспыхнет. — Что он сделал? Эван лениво обернулся и покачал головой, мол «Ничего, хватит уже». В его взгляде не было желания поддеть в ответ. Он выглядел... странно собранным, молча изучал Хинату: каждую чёрточку его лица, лихорадочный блеск глаз, пульсирующую жилку на шее. В голове набатом стучали слова Саймона о «ценности». Эван пытался понять: сколько в этом мальчике правды, а сколько — его собственного воображения. Заметив отчаянный ответный взгляд, Эван вдруг резко «включился». В его осанке появилась хищная живость, а в глазах зажёгся опасный огонек. — О чём думаешь? — Честно? — Хината выдохнул это слово, набираясь терпения. — Да. — Я бы тебя задушил. Эван не отшатнулся. Напротив, он плавно, сократил расстояние. Он... так просто протянул руку и вызывающе подцепил пальцами край футболки Хинаты, едва касаясь костяшками его кожи. — Правда? — прошептал он, едва заметно улыбаясь. Это прикосновение стало искрой в бочке с порохом. Хината дёрнулся и с силой оттолкнул парня, заставляя того пошатнуться. — Пошёл ты! Я уже думал, что... что мы всё уладили, что всё решили. А вот оно как оказалось! Ты при первой же возможности втаптываешь меня в грязь перед незнакомцем. И я ещё... я до сих пор не могу выкинуть из головы, как ласково ты с ним сосался. Эван преклонил голову. Утро — явно не его стихия. — Я тоже так думал. Что ты больше не будешь совать свой нос в мою личную жизнь. Разве ты не это мне обещал, Хината? Он замолк. Веснушчатый отвернулся, ощущая поражение. Всё сделанное и сказанное вчера перестало иметь хоть какое-то значение в его пользу. Эван безжалостно снёс любые надежды добиться своего одним коротким напоминанием. Но ведь... Хина тоже многое помнит. Затем молчание разрезал смешок. — Знаешь, что самое смешное? — произнёс Эван. Его голос теперь звучал иначе, иронично. Он адресовал эти слова не Хине, а куда-то в пустоту, в ту пропасть, где кружились пылинки. — Я не такая уж и катастрофа... И я могу говорить с тобой, не кривляясь. Вопрос в другом: ты будешь меня слушать? Это... не скучно? Хината медленно кивнул. В этом жесте было столько немого недоверия и боли, что Эван на мгновение отвёл взгляд. — Я правда всегда думал, — продолжил он, — что если всё рухнет, то это будет только моя проблема. Что в этой криминальной грязи, в которой я тону годами, единственной ценой будет моя голова. Он пожал плечами. Эван делал это легко и небрежно, но сейчас выглядел неуклюже настолько, насколько могла позволить его элегантность. — Ну, знаешь ли... Сам заварил эту кашу, сам и хлебай. Я хорошо осознаю свою вину. Но ты... — он осёкся, и это «ты» не нашло свой конец. Эван сделал шаг назад. Не ещё один шаг вперёд, а назад. — Месяц назад мне нанесли визит, — его голос понизился. — Мне намекнули. Знаешь, как это бывает? Без дула пистолета у виска, как в фильмах, нет... Без этой театральщины с угрозами. Вежливо, да с улыбкой, меня проверяли. Насколько я «понятливый». Насколько быстро я соображу, что они знают, где теперь моё слабое место. Эван замолчал. — Но я поверил тебе, — выдохнул он, и это признание показалось горьким. — А ты ещё смеешь меня обвинять в том, что я пытаюсь нас вытащить? Он сделал паузу, собираясь с силами. — И если это действительно было предупреждение... последнее предупреждение для нас обоих... То я его понял с первого звука. А ты? Ты потянулся в это дальше. Зачем, спрашивается? Харпер, тебе что, жизнь окончательно надоела? Хотя, кому я это говорю... Что-то надломилось. Гнев, который только что распирал грудь, сменился странным холодком. Пристальный взгляд Эвана на него всё утро наконец-то нашёл своё объяснение. Тревожность. Самая настоящая и охватывающая. Казалось бы, именно она должна была завладеть в этот момент, страх должен был дать понять, что лучше перестать связываться с этим... Чейзом. И то чувство, которое воскресло, не было ни тем, ни другим. Эван разбудил его своим тревожным голосом.— Может, меня просто запугивают. Всегда так было. Он коротко, нервно постучал пальцами по спинке стула. — «Пойми меня». Я твержу тебе снова и снова. Почему ты не можешь просто отступить? — Он на мгновение зажмурился от появившегося в окне солнца. Тут же отвернулся. — И, поверь мне, Хината... если всё это дело каких-то чувств... Хината молчал. Слова застряли в горле колючим комом. Он не мог пошевелиться, боясь спугнуть искренность, которая внезапно хлынула из Эвана. Это было похоже на то, как если бы ледяная скала, о которую Хината столько времени разбивал руки в кровь, вдруг обнажила под собой раскалённую лаву. Хина был счастлив. Не в привычном понимании, а в самом что ни на есть страшном. Эван заметил его чувства. Разве имеет значение что-то... другое? Слова эхом отдавались в голове. Эван, человек, который всегда держал дистанцию в милю, только что признал, что Хината — это его уязвимость. Хина во все глаза наблюдал за ним, подмечал каждую деталь, которая раньше ускользала. Он видел, как дрожат кончики пальцев на спинке стула, видел, как дёргается кадык при каждом сбившемся вдохе. В этом свете — в этих случайно пойманных деталях — Эван вдруг перестал быть похож на того, кого надо бояться. Хината смотрел и не мог отвести взгляд. Весь этот холод, все попытки унизить сейчас выглядели иначе. Единственный известный способ не подпускать близко. Или Хинате просто очень хотелось в это верить. Верить, что Эван не презирает его... Вся горечь, вся обида, скопившаяся за это время, испарилась, оставив после себя лишь кристально чистую решимость. Теперь, когда веснушчатый заглянул в эту бездну чужой души, пути назад не было. Ему не было страшно. Напротив, по венам разлилось странное тепло. Он чувствовал себя сумасшедшим на фоне того Эвана, который тратит время на то, чтобы объясняться. Чейз мог закричать, мог приказать ему уйти, мог прямо сейчас заявить, что между ними «всё» и он его ненавидит — это больше не имело значения. Эван всё говорил, да говорил. Удивительно долго, понимая, насколько тяжело достучаться до Хинаты. — Ты думаешь, я сейчас читаю тебе мораль? Нет. Я пытаюсь объяснить, почему мне необходимо это прекратить. Если это дело чувств, то включи ту часть своих полушарий, в которых ещё нет меня, и пойми, наконец, что для тебя важнее. Он резко развернулся к двери, словно проверяя, на месте ли она, — будто этот выход мог исчезнуть, если на него долго не смотреть. — Я не смогу спасти тебя, если что-то пойдёт не так. Если тебе будут писать, звонить, если тебя выследят... если разрушат твою карьеру или доберутся до родственников, — перечислял он уже почти буднично, и от этой обыденности мороз шёл по коже. — И не хочу лгать тебе, что справлюсь с этим,

я не хочу видеться с тобой.

Хина открыл рот, но ничего не сказал. Буря, бушующая внутри, лишила его дара речи, но через секунду он всё же заставил себя вытолкнуть признание. Оно прозвучало так искренне, что он сам испугался себя. — Ты меня бросаешь? — вырвалось у него. Тот замер. — Хината, — выдохнул он с бесконечной усталостью. — Эван! — выкрикнул тот в ответ. Эван медленно повернулся. — Мы не встречаемся, чтобы я мог тебя бросить. — Но всё равно... не бросай меня. Несколько секунд они просто стояли, прожигая друг друга взглядами. — Я просто уйду, ладно? — тихо сказал Эван. Он закатил глаза, возвращаясь в свою привычную манеру. Хината издал нервный смешок. Он совершенно не понимал, что делать дальше, как удержать его. — Мудила ты. — Я не собираюсь ждать твоего разрешения на уход, — выпалил Эван и решительно взялся за дверную ручку. — Да блять, не надо!.. — снова сорвалось у Хинаты. Он перестал контролировать свои слова ещё больше, чем раньше. Если раньше он их вообще контролировал. Ручка дёрнулась, но дверь не поддалась сразу — Эван сам медлил, хотя и не признался бы в этом даже под адскими пытками. — Чейз, — позвал Хината, теперь уже почти спокойно, с какой-то внезапно обретённой силой. — А ты мне должен... Эван обернулся, вскинув бровь. — И? — Я знаю, чего хочу. Дай мне свой личный номер. Эван не отпустил ручку двери. Он смотрел на Хину так, словно увидел его впервые. — Мой номер? Ты хоть понимаешь, что это значит? Я же только что... — Я прошу то, что мне причитается, — перебил его Хината и сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. Он чувствовал, как дрожат колени, но продолжал держать лицо. Эван молчал. Его пальцы, всё еще лежащие на ручке, побелели. Он боролся с собой — и Хината видел это по тому, как тяжело вздымалась его грудь. — Дай мне ручку. Хината замер, недоверчиво вглядываясь в лицо Эвана. Как? А телефон? Он ждал подвоха, ждал, что это очередная уловка, чтобы выиграть секунду и просто исчезнуть. Но взгляд парня был тяжёлым и странно пустым. Хината молча метнулся в другую комнату и через мгновение вернулся, сжимая в пальцах обычную ручку. Эван взял её, но вместо того, чтобы искать клочок бумаги, он без предупреждения, перехватил руку Хинаты. Его пальцы были сухими и горячими, они обхватили запястье. Он потянул его руку на себя, заставляя подойти почти вплотную. Там, на внутренней стороне запястья — пугающе близко к пульсу, который сейчас сумасшедше бился, — Эван начал выводить цифры. Он делал это нарочито медленно. Металлическое острие ручки неприятно царапало нежную кожу, оставляя за собой тёмный след. Хината чувствовал каждую чёрточку. — На этом номере нет соцсетей, — сказал Эван так тихо, что его голос едва перекрывал стук в ушах. — И о нём почти никто не знает. Доволен? Хината не мог оторвать взгляда от того, как паста ложится на его кожу Они замерли. Эван первым оборвал зрительный контакт. Он резко отдёрнул руку, коротким движением швырнул ручку Хинате и, не говоря больше ни слова, рванул на себя дверь. Он вышел, не оборачиваясь. Звук захлопнувшейся двери прозвучал до обидного громко и окончательно. Что он чувствовал на самом деле — осталось за этой дверью Хината остался стоять. Он всё еще чувствовал тепло чужих пальцев на своем запястье. Он поднял руку, глядя на аккуратно выведенные цифры. А если Эван его обманул? Слёзы пришли неожиданно. Он просто опустился на пол — у двери, прямо там, где стоял. Подтянул колени к груди, закрыл лицо руками. А потом, не глядя, вытащил одну руку. Прижал запястье к груди, подальше от мокрых щёк, подальше от всего, что могло смыть эту дурацкую, плохо держащуюся пасту. Хината получил то, что хотел.