Позволение

      На теле Ин Хо обычно остаются следы.       После особо страстного вечера, плавно перетекшего в ночь, когда чужие руки вдоволь изучают тело, дыхание сбивается, а пальцы впиваются в кожу так, что потом остаются отметины. Офицер позволяет себе больше обычного. Больше, чем должен и следовало бы, но Ин Хо разрешал.       Тонкие красные, чуть поблекшие к утру, но еще ощутимые — на запястьях, там, где офицер мертвой хваткой удерживал его, прижимая к кровати. На бедрах — темные, почти багровые, где он цеплялся пальцами, сжимал, не давая толком двинуться.       Ин Хо позволяет, даже когда ладони офицера нетерпеливо, по-хозяйски, с привычной уверенностью, что все остальное время таится под напускной сдержанностью, скользят по телу. Офицер оставляет за собой жгущие следы, грубо проходясь по ребрам, скользит к животу, чуть царапая и вызывая судорожный вдох.       Это похоже на намеренную пытку.       Рваные выдохи срываются с губ, слащаво-хриплые, сбивчивые. В голосе нетерпение и легкое раздражение. Офицер, конечно, замечает, чувствует кожей и вместо того, чтобы дать то, что нужно, позволяет себе ухмылку и скользит ладонью вниз, совсем не торопясь.       Едва касается, водит по внутренней стороне бедер, не дотрагиваясь до главного, заставляя Ин Хо буквально изворачиваться под ним. Мерзко правильные движения командующего офицера, заполучившего власть.       Ин Хо, сцепив зубы, позволяет упиваться ею, хватаясь за чужие плечи, когда офицер наконец дотрагивается, но лишь легким нажимом. Проходится кончиками пальцев, скользя по коже, водит подушечками у паха, но так и не касается хорошенько.       — Хочешь чего-то? — голос у офицера до невозможности спокойный, вызывающий легкую волну раздражения.       Ин Хо вздрагивает, когда офицер сжимает его бедро, проводит ладонью выше, но все еще не туда. Откровенно дразнится, наслаждаясь чужим положением. Да, редко увидишь ведущего таким. Таким податливым, нетерпеливым, но все еще контролирующим ситуацию. Хотя с последним офицер бы поспорил.       — Заткнись, — резко, голос срывается, выдавая с потрохами.       Офицер едва слышно смеется, прежде чем надавить, заставляя чужие пальцы судорожно сжать простынь.       Ин Хо хватает ртом воздух, раздраженно щурится или пытается это делать. Он хочет. Тело непослушно дрожит, пальцы не разжимаются, удерживая черный шелк. Лопатки сведены, а мышцы мелко подергивает от желания.       Офицер знает его тело слишком хорошо.       — Значит, мне стоит постараться, — голос у него низкий, обволакивающий, пока он сжимает пальцами, медленно двигая запястьем, беззастенчиво изучая реакцию.       Ин Хо шумно втягивает воздух, запрокидывает голову, распахнув рот, но звука не издает. Глотает стон, забивает себя этой обжигающей пустотой, но всё выдает — как пальцы сжимают шелк простыней, как бёдра заметно дёргаются навстречу.       Выдает себя с головой. Офицер видит, чувствует.       — Какой покладистый, — почти мурлычет, сдавливает крепче, несёт ладонь вниз, а затем — вверх, и Ин Хо рвано, с нажимом выдыхает, закусывая губу.       — Ублюдок, — шипит, прикрывая глаза. Голос словно чужой, не принадлежит Ин Хо, как и тело, что норовит не слушаться. Уже не слушается.       Ведущий глухо выдыхает, выгибаясь навстречу, но офицер едва заметно отстраняется, разрывая контакт, будто бы невзначай.       И это выбешивает.       — Ну же, — офицер ухмыляется, скользя языком по внутренней стороне бедра, оставляя беспорядочные влажные поцелуи. — Просто попроси, — шепчет прямо у кожи, обдавая влажные следы теплым дыханием.       Ин Хо бросает на него взгляд сверху вниз — губы влажные, раскрасневшиеся, дыхание тяжелое, глаза блестят то ли от раздражения, то ли от переизбытка ощущений и захлестнувшего с головой возбуждения. Офицер, кажется, рад стараться, только крепче сжимает пальцы у основания и двигает руку вверх. Так мучительно медленно, что сомнений не остается — действительно издевается, гад.       Сжимает чуть сильнее, лениво ведет по длине, задерживаясь у головки и чуть надавливая — не сильно, но достаточно, чтобы у Ин Хо дернулись мышцы живота, а из горла вырвался низкий, с хрипотцой стон.       Ин Хо двигается, нетерпеливо зарывается пятерней в чужие волосы, словно пытаясь удержать контроль в собственных руках, что пару мгновений назад судорожно сжимали ткань, цепляясь за холодную реальность. Не выходило.       Почти сдается, потому что любит передавать власть офицеру. Делает это отнюдь не потому, что должен или хочет, а потому, что может. Это попросту интересно. Еще одна игра, в которую можно сыграть, и Ин Хо всегда выигрывает, даже если формально уступает. Позволяет, делает одолжение и наблюдает, испытывая на себе в полном объеме чужую волю. Это интересно.       Азартно.       А офицер не покорный, не идет слепо за рукой, не принимает контроль как неизбежность. Он сопротивляется, пробует, делает то, что хочет сам, а Ин Хо ловит его движения, отмечает, как подрагивают руки, как сбивается дыхание, и офицер срывается на грубость, вызывая ухмылку.       Кстати, у офицера всегда взгляд меняется, когда тот понимает, что можно. И сегодня правда можно.       — Достаточно тебе, — должно было быть что-то вроде приказа, но голос звучит отвратительно уязвленно, и это не то чтобы волновало Ин Хо.       А вот тихий, прерывистый, почти довольный смех офицера — да. Волновал и будоражил, задевая что-то внутри. Что-то, в чем Ин Хо не хотел признаваться прежде всего самому себе, потому что от подобных мыслей легче не становилось.       — Достаточно?       Офицер не дает ответить. Не оставляет и шанса.       Жадно целует куда-то в шею, в уголок челюсти, туда, где кожа чувствительная до одури, прижимается губами к разгорячённой коже. Дышит часто, жарко, будто сам до предела возбужден и от этого бросает в жар. Оставляет смазанные влажные поцелуи, ловя солоноватый привкус, отпечатавшийся на губах.       Ин Хо рефлекторно запрокидывает голову назад, поддаваясь, открывая горло. Неосознанно или намеренно? А черт его знает. Сейчас это меньше всего волнует.       Какой покорный.       Офицер в любом случае этим пользуется и смыкает зубы на чувствительном участке, а у Ин Хо перехватывает дыхание, пока офицер оставляет на коже след — яркий, ноющий, болезненно-приятный. Такой, что не сойдет за несколько часов.       Опускает губы ниже, снова прикусывает, оставляя еще один засос. И еще один, смазанный, с шумным выдохом, который офицер выпускает сквозь зубы.       Влажные, темнеющие на глазах следы покрывают шею ведущего, стекают вдоль ключиц, а офицер проходится языком по только что оставленным меткам, по краям укусов, словно зализывая их, утешая.       Заботливый. И бесстыжий.        Офицер продолжает поглаживать, доводить до белого каления движением запястья. Сжимает чуть крепче, большим пальцем снова проводит по уздечке — медленно, но так, что внутри все скручивается, а с губ срывается короткий рваный, но невыносимо пошлый стон.       Чувствует, что долго так не выдержит.       Ин Хо дергается, слегка прикусывает губу, но офицер все видит. Проводит языком по покрасневшей отметине, будто это не он только что оставил этот очередной кляксообразный засос, что потом будет ныть под одеждой.       — Офицер, — голос ломается, походя больше на хриплый шепот. И Ин Хо даже не стыдно — черт бы с ним, с самолюбием.       Приятно слышать ведущего таким уязвимым, податливым, затравленным, дрожащим, слишком настоящим.        Офицер довольно усмехается, и Ин Хо сейчас все бы отдал, чтобы тот перестал так выглядеть. Стереть бы эту дурацкую полуулыбку-полуухмылку с лица офицера к чертовой матери. Чтобы знал. Сбить пальцами, зубами — чем угодно, лишь бы этот взгляд не выжигал изнутри. Чтобы не напоминал, кто сейчас ведет и контролирует ситуацию на самом деле.       Но…       — А ты, оказывается, умеешь просить, — тянет офицер вкрадчиво, с поддевкой.       Но, к счастью, не останавливается.       На этот раз не мучает.       Скользит быстрее, сжимает крепче, ладонь влажная и горячая. Движения резче, и Ин Хо уже не может, не хочет сдерживать стоны. Не хочет думать. Не хочет считать секунды между рывками чужой руки.       Ласкает так ловко и искусно, что Ин Хо уже в который раз кажется, что еще немного, и офицеру впору будет платить за дополнительные услуги, непрописанные ни в одном перечне или уставе.       Командующий офицер усмехается, словно ему действительно пора уже доплачивать. Дразнит, сжимает сильнее, скользит по головке, вынуждая ведущего запрокидывать голову и хвататься за материал его формы.       Любопытно.       Плевать на собственный стояк, на то, как едва сдерживается, как пальцы ощутимо подрагивают, как в глазах темнеет от желания.       Офицер даже не торопится искать облегчения — слишком занят тем, чтобы добить Ин Хо. Важнее видеть, как тот отступает, поддается, стиснув зубы и ненавидя себя за каждый дрожащий вдох, срывающийся с губ.       И кажется, офицер проявляет милосердие. Или то, что этим милосердием кажется, когда без предупреждения глушит Ин Хо поцелуем. Влажным, жадным, грязным. Слишком, чтобы быть хоть сколько-нибудь нежным.

      Ин Хо терпеть не может такие, офицер знает. Потому что мерзко и противно. Потому что от этого на языке остается чужой вкус — слишком явный и осязаемый, вязкий, липкий, забивающий рот, будто от него можно захлебнуться. Становится душно, тяжело, словно этот поцелуй вытягивает воздух из легких, рушит контроль, забирая последнее.       Но офицеру все же позволяет.       Разрешает сжимать челюсть, вторгаться языком, касаясь его собственного, пробовать, тянуть стоны прямо в себя.       Позволяет и ненавидит.       Офицера. Себя.       И то, как сильно от этого всего дрожит внутри.       Офицер прерывает поцелуй с коротким прерывистым выдохом, будто бы сам только что очнулся от дурмана. Горячее дыхание обжигает кожу у уха, а потом влажный нетерпеливый поцелуй, чуть ниже, туда, где приятнее всего. Офицер не просто прикусывает, вжимается зубами, оставляя колкие следы, словно метит, чтобы потом еще долго пульсировало, отдавалось глухой сладкой болью.       Язык мягко проходит по коже, компенсируя грубость, опаляя теплом. Ин Хо судорожно втягивает воздух, руки бездумно цепляются за форму на груди, рукавах, за проклятый розовый ремень, что так и бросается в глаза. Дурацкий розовый, чуть другой оттенок, чем костюмы остальных работников. Не важно.       Важно то, что пальцы офицера так и не останавливаются.       Движутся, то резче, обдавая яростным жаром, то замедляются до невыносимого, мокрого, размазанного издевательства. Гоняют по всей длине, выжимая из ведущего эти судорожные вдохи, такие прерывистые и отчаянные. Заставляют выгибаться, сжимать бедра, закидывать голову назад, хватаясь пальцами за чужой пояс, стискивая его так крепко, что костяшки белеют.       — Какой ты… нетерпеливый, — офицер цокает языком, словно укоризненно, но пальцы не останавливаются.       Ин Хо дергается, хватается за его плечи, возможно, слишком сильно и почти, что шипит:       — Не выводи меня.       В ответ лишь усмешка, а пальцы на члене замирают, окольцовывая, удерживая и притормаживая.       — Это было бы проще, если бы ты не был таким… — офицер чуть наклоняется, шепчет сдавленно прямо в ухо, видимо сам теряет терпение. — Красивым, когда злишься.       Это бесит и возбуждает.       Ин Хо срывается, кладет ладонь на макушку офицера и запускает пальцы в волосы, хватая. Сжимает так, что офицер снова цокает языком, но все же не сопротивляется.       — Тогда, может, займешься делом?       Офицер усмехается еще шире, повинуется, опускается ниже, прижимаясь губами к напряженному животу.       — Только если красиво попросишь, — теплое дыхание щекочет кожу, а вслед за ним влажный поцелуй, вернее, целая дорожка. Кривая, прямо как намерения самого офицера.       — Офицер… — Ин Хо снова тянет за пряди, на этот раз заставляя поднять взгляд, голос срывается, не властный — сбивчивый.       И Офицер все же принимает это за просьбу. Своеобразную, но все же просьбу.       — Хочешь сказать мне что-то?       Но ведущий молчит, потому что горло словно сжали пальцами намертво, так что ни одного слова не сорвется с губ, не продерется сквозь напряженные связки, не оформится в приказ или отчаянную просьбу при большом желании. Слова вязнут, застревают где-то между грудной клеткой и пересохшими губами. Остается только судорожно выдохнуть, промычать что-то невнятное, не разобрать — то ли стон, то ли ругательство.       Голова запрокидывается назад, воздух в груди дрожит. Чувствительность взвинчена до предела, и это злит, бесит, сжигает изнутри, потому что офицер добился своего.       Видит, как вздрагивает тело, чувствует, как пальцы лихорадочно стискивают волосы, как раздраженно дергаются бедра, стремясь получить большего.       Офицер наконец скользит губами по головке, касается едва-едва, но даже от такого незначительного контакта прожигает насквозь. Предэякулят влажно блестит на губах, размазывается по ним, а горячее дыхание оседает на коже, разливается колкими мурашками, заставляя Ин Хо чуть заерзать, стиснуть зубы, сжать пальцы в чужих волосах так, что офицер снова недовольно цокает. Уж в который раз. Отстраняется ровно на секунду и, прежде чем Ин Хо успевает выругаться, снова опускает голову.       А потом язык, что настойчиво проходится по головке, надавливая, пробуя, играя, размазывает скопившуюся влагу по языку. Лизнув сперва одним кончиком, наматывая на язык все ощущения, слизывая прозрачную влагу, размазывая ее по губам. Потом сильнее, напористее, надавливая, играя, поддразнивая, погружая чуть глубже, чтобы вновь отпустить — мерзко громко, с пошлым звуком, что бьет по ушам, перекрывая гул стучащей в висках крови.       Ин Хо едва сдерживается. Скулы напряжены, руки порывисто стискивают то чужие волосы, зарываясь в прядях, то материал формы. Тело ноет от желания двинуться, взять свое, не ждать, когда офицер перестанет тянуть. Он приподнимается, расставляет бедра шире, но офицер тут же впивается пальцами в кожу, удерживает, приковывая к месту.       — Терпение, — тянет офицер, с едва заметной усмешкой поднимая взгляд. Губы блестят от слюны, влажные, раскрасневшиеся. И от этого ведет.       — Хватит издеваться.       Офицер не отвечает, только сильнее обхватывает губами, прижимается языком, ведет им вниз, задерживаясь на самом чувствительном, рисуя горячие пульсирующие узоры вдоль длины, скользя по выступающим венам. Греет своим ртом, а потом неожиданно берет глубже так, что член скользит почти до самого горла и… глухо мычит.       От этой вибрации сводит мышцы, пронзает дрожь, пробирает до самых кончиков пальцев. С губ срывается протяжный стон, который уже, кажется, и нет смысла сдерживать.       Греет, жжет, сводит с ума.       Офицер явно этим доволен, чувствуется по тому, как активно двигает головой, как глубже берет, царапает кожу ногтями, оставляя тонкие полосы на бедрах, а потом вдруг отступает, кружит языком по головке, с каким-то ненасытным усердием, втягивает губами, сдавливает пальцами ствол, окольцовывая.       Ин Хо тянет на себя, сильнее прижимает, буквально насаживает, диктуя рванный, требовательный ритм, упиваясь хлюпающими звуками, что звучат как откровенно пошло и вульгарно, растекаясь в тишине комнаты.       Ин Хо жмурится на мгновение, позволяя ощущениям захлестнуть с новой силой, а затем усмехается, вспоминая, как когда-то полушутя, полусерьёзно говорил офицеру, что у того язык слишком длинный.       Как оказалось, в некоторых ситуациях это только плюс.       Ин Хо любит зрительный контакт.       И офицер давно это понял, выучил и приспособился, теперь пользуется этим без зазрения совести, заставляя внутри что-то сжиматься с болезненным наслаждением.       Сквозь влажные ресницы, снизу вверх, исподлобья, он смотрит на Ин Хо, не отводя взгляда, даже когда почти давится, глубже заглатывая, скользя губами до конца, пока слюна марает, стекая вниз к подбородку.       Ин Хо смотрит, не отрываясь. Любуется, как губы офицера растягиваются, как щеки втягиваются, горло сжимается при каждом новом глубоком толчке, таком, что офицеру приходится давить рвотные позывы. Не отстраняется, лишь сильнее втягивает щеки и смотрит, часто-часто моргая в попытке смахнуть выступившие слезы.       Кстати, глаза у офицера красивые, неяркие, чуть затуманенные. Ин Хо бы никогда не сказал ему это вслух, но сейчас он думает именно об этом. До ужаса красивые и опасные. От подобных мыслей по венам разливается лихорадочной жар. А может, это все вытворяет с ним влажный рот офицера, такой до одури тесный и жаркий. Удобный.       Хочется потеряться в этих глазах, раствориться, рассыпаться. Кончить прямо сейчас, позорно быстро, потому что офицер действует хуже виски и джаза, кружит голову в разы сильнее, заставляя терять рассудок. А тот даже не пытается сопротивляться, позволяет трахать себя в глотку. Покорно, до выступающих слез, отвратительно пошлых хлюпающих звуков, что никак не подавишь.              Внемлет чужим действиям, подстраиваясь под грубый, требовательный ритм, слушаясь безоговорочно. От этой покорности хочется стонать громче, раз за разом загоняя глубже.       Горло наверняка будет саднить завтра. Плевать. Первый раз, что ли?       Ин Хо отстраняется, позволяет чуть отдышаться, шумно втянуть воздух, наполняя легкие кислородом, которого так не хватало. Касается рукой чужого подбородка, мажет большим пальцем по влажной коже, обманчиво нежно гладит, касаясь раскрасневшихся губ, смазывая блестящие паутинки слюны, едва нажимая, и ведущий на секунду замирает, замечая, как офицер машинально чуть смыкает губы, касаясь подушечки пальца и прикрывает глаза, опаляя кожу горячим сбитым дыханием. Загнал.       Ин Хо не выдерживает. Такой вид офицера заставляет кровь кипеть. Отрывается от манящих губ, перемещая руку на затылок, давит требовательно. Офицер морщится, хмурит брови, но слушается. Конечно же, слушается.       Влажная головка скользит по не менее влажным губам, размазывая слюну, заставляя их разомкнуться шире. Горячий выдох в промежутке, жадный толчок вперёд ещё мгновение спустя. Тепло, влажно, тесно. Ин Хо чувствует, как офицер вдыхает глубже носом, перед тем, как принять полностью. Может, даже похвалит его, если вспомнит, как говорить.       Хватает пары размашистых толчков, чтобы довести себя до края. Член скользит глубже, касается глотки, и офицер невольно сжимает пальцы на его бедрах, морщится, но не отстраняется. Сверху слышится сдавленный стон, почти глухое мычание, когда очередной толчок заставляет горло сжаться плотнее. Слишком хорошо.       Ин Хо выгибается, запрокидывает голову, разом теряя последние остатки самоконтроля. Пальцы впиваются в затылок, лихорадочно зарываются в темные волосы, сжимая у корней, не давая отстраниться. Загоняет глубже, резче, совсем не церемонясь, до влажного неприличного чавканья. Не бережет сегодня.       Горячее семя ударяет в горло, вязко стекает по языку, оставляя терпкий солоноватый вкус. Офицер на мгновение замирает, морщится, жмурит глаза, но, как всегда, не сопротивляется. Принимает все до последней капли, давит кашель. Да даже если бы и хотел отстраниться, ничего не вышло. Рука на затылке не позволяет. Инстинктивно сглатывает, кадык судорожно подскакивает, пока офицер подавляет рвотный рефлекс, напряженно втягивая воздух носом.       Ин Хо прикрывает глаза, ловя остаточные судороги, выдыхает резко. Ладонь на чужом затылке чуть дрожит, пальцы неосознанно перебирают взмокшие пряди, словно боится отпустить раньше времени. Или просто держится за офицера, чтобы не рухнуть обратно в кресло, потому что ноги все еще противно подрагивают.       — Молодец, — голос звучит приглушенно, хрипло. Кстати, можно уже и похвалить, пока возможность говорить вернулась. — Ты заслужил.       Ин Хо скользит взглядом по офицеру, снова зацепившись за дурацкий розовый ремень, который теперь кажется не таким уж и раздражающим и по красноречиво натянувшейся ткани униформы. Наклоняется, цепляя ремень пальцами, тянет на себя, заставляя податься ближе. Уголки губ дергаются вверх, ладонь соскальзывает ниже, а пальцы проходятся по налившейся возбужденной плоти, вынуждая офицера сцепить зубы и глухо выдохнуть от желанного прикосновения.       Впрочем, заслужил.       — В душ, — негромко резюмирует Ин Хо, протестов не ждет, просто потому, что их и не будет.       Возможно, офицеру и правда надо доплачивать за дополнительные услуги.