Ранки

***

Тусклый свет раннего утра пробивался сквозь блеклые тюлевые занавески, подсвечивая витавшие в воздухе пылинки. Во всём доме стояла невыносимо глухая тишина, давившая на мозг своей непроницаемостью. И лишь только бесконечное тиканье настенных часов в гостиной, нагнетало пульсирующее напряжение в висках. Тик-так. Тик-так. Миша уверен, что в таком же ритме мог бы дёргаться его глаз. Под ногами с тихим шорохом смялся тряпичный коврик. Расположившись на полу, Миша выровнял спину, почувствовав, как напрягаются все мышцы. Взяв вдох, он опустился, касаясь грудью пола, а затем, оперевшись на руки, уверенно поднялся, сбрасывая тяжесть, накопившуюся за ночь. Два. Четыре. Шесть. Он повторял отжимания снова и снова, пытаясь найти успокоение в ритме своих движений – чётких и уверенных. Каждый раз, когда он склонялся, ноги крепко стояли на полу, удерживая планку, а взгляд был сосредоточенно направлен прямо. На бешено заходившийся в груди стук сердца, словно застывший у него в ушах после особенно нервного пробуждения, Миша внимания не обращал. Сквозь пелену тяжёлого дыхания и стекающих с виска капелек пота, он ощущал, как от движения мышцы начинали потихоньку разогреваться. Утренняя зарядка, когда солнце едва всходило над горизонтом, а все обитатели дома, включая котов, продолжали крепко спать, давала Мише немного времени наедине с собой. Физические упражнения были хорошим способом сосредоточиться и уйти от беспокойно клубящихся в голове переживаний. Были хорошей возможностью собраться с мыслями. В его голове чётким списком проносились вереницы рабочих задач, требующих его немедленного вмешательства; напоминания о встречах, собрания с важными партийными людьми, бумаги, чьи-то личные дела, досье, документы, рапорты… После каждого размеренного вдоха и выдоха с его груди сбрасывалось лишнее напряжение. Это помогало не зацикливаться на ненужных волнениях и освободить голову для работы. Физическая подготовка – это только одно преимущество соблюдения ежедневной дисциплины, холодная голова и трезвый расчёт, для столицы великого социалистического государства, были не менее важны. За спиной раздался шорох, нисколько Мишу не настороживший. С тихим скрипом приоткрылась входная дверь. Даня сонно потёр кулачком глаза и, словно стесняясь, перемялся на пороге с ноги на ногу. В своей хлопковой пижамке, с не по размеру длинными, подвёрнутыми штанинами, и с растрёпанной после сна макушкой, он выглядел донельзя печальным. Скромно шмыгнул носом-кнопкой и молчаливо протопал в сторону отца, волоча за собой немного потрёпанную временем игрушку. Миша на свою неожиданную компанию внимание обращает не сразу. Только чувствует, как во время очередного прижатия груди к полу, к нему на спину с пыхтением карабкаются и уваливаются сверху тёплым, согретым тельцем. Против дополнительного веса Миша не возражал. Он даже наоборот пришёлся кстати – создал необходимую, равномерную нагрузку. Даня немного поёрзал, с удобством устраиваясь, и устало уткнулся лбом отцу в спину, раскинув ручки в сторону. – Дада, фто ты делаефь? – невнятно пробормотал он, надувая губы и вжимаясь всем своим заспанным личиком в тонкую кофту. – Зарядку, Дань. Отжимаюсь, – последовал ровный ответ. Миша перемялся на руках, прежде чем снова опуститься к полу, – Ты почему не спишь? Сейчас рано. Даня скучающе помахал свободно висящей ладошкой туда-сюда, второй вытягивая перед собой игрушку – старого белого лебедёнка. Его любимый. Ему уже поди, без малого целый век насчитается. Миша хорошо помнит, как шил его незадолго до Даниного рождения – совершенно не умея это делать, исколов себе все пальцы и перепортив ткань. Неудивительно, что он вышел настолько неказистым. Но вот Даня… Даня любил его безмерно; с самого первого дня своего появления ни разу с ним не расставался. Лебедёнок уже давно не был белоснежно чистым, приобретя со временем бежеватый оттенок ткани. Застиранный и столько раз подшитый из-за Даниных проделок, что впрок было бы пускать его на тряпки. Да только попробуй, если Даня закатывал истерику каждый раз, как только тонкие нитки швов начинали расходиться, грозясь оторваться крылышку или лапке. Он скорее расстался бы со своей любимой соской, чем потерял из виду игрушку, а это показатель весьма серьёзный. Миша вдруг усмехнулся своим воспоминаниям, промелькнувшим в голове вместе с каждым Даниным капризом. Так давно это было, практически в прошлой жизни. Даня играючи повертел перед собой лебедёнка, изображая его полёт со звуком, больше свойственному боевому самолёту, чем безобидной птичке, а затем вновь прильнул щёчкой к спине отца. – Мне стало глустно одному и я захотел к вам с папой, – жалобно промяукал он, ласково притираясь, – Куда ты ушёл? Миша сразу с ответом не нашёлся. Сохранял тяжёлое молчание, раздумывая над своими словами несколько продолжительных мгновений, он старался сформулировать ответ так, чтобы Даню не встревожить. – Не хотел мешать папе, – наконец произнёс он. А потом добавил, скрывая свою потерянность за налётом отстранённости. Мише уже привычной, – Он... сейчас плохо спит. – Из-за блатика? – тут же догадался Даня, вскрикнув своим звонким голоском до того счастливо, словно заранее обрадовавшись правильному ответу. – Да, – Миша кивнул, – Денис немного болеет и папа часто вставал ночью его проведать. Даня что-то согласно промычал и, удовлетворившись этим ответом, подозрительно замолк. Видимо ища о чём бы ещё поговорить или о чём отца спросить. Не любит долго сидеть в тишине, их маленькая болтушка, всегда начинает что-то тараторить. Миша легонько хмыкнул своим мыслям, успев вновь отвлечься на планку и последующие за ней отжимания, но уже не под счёт, – сбившийся из-за одной маленькой сони-засони, – а пока сил в руках хватает. Притихший Даня сначала скучающе дул губы и вертел в руках игрушку, а затем ему, видимо, надоело, и он переключил своё внимание на кое-что поинтересней. Миша почувствовал, как по голой коже его лопаток, не скрытой надёжной тканью форменной майки, движется маленький, осторожный пальчик. Это касание вышло до того непривычным и странным, что внутри всё вмиг похолодело, обрываясь. Миша был готов поверить, что у него даже волосы на коротко стриженном затылке встали дыбом. – Что это такое? Ланки? Миша инстинктивно напрягся и на секунду невольно ощетинился, словно сразу принявшись обороняться. От кого? От собственного сына? Отвратительное, мерзкое чувство, послевкусие которого он надеялся больше никогда не ощущать. И шрамы, про которые он надеялся больше никогда не вспоминать. – Да, – прохрипел он, как мог спокойно. Даня с интересом обвёл бугристую, неровную кожу его плеч, прослеживая полосу от одного её края до другого, а затем повторил это с другим шрамом, уже побольше. – Они болят? В голосе Дани послышалась искренняя, ничем не скрытая печаль. Он всегда был мальчиком эмпатичным и чувствительным; переживал боль близких ему людей, как свою собственную, и не единожды плакал, когда папа чувствовал себя плохо. Что, к счастью, сейчас стало уже совсем не частым. Миша поспешил успокоить сына прежде, чем он себя накрутит и успеет разреветься. Благо, к общению со столь эмоциональными особами Миша был привычен. – Нет, Дань, – выдохнул он, снова взяв себя в руки, – они старые. – Большие. Даня протянул это неосознанно, – что взять с ребёнка? – но Мишу это почему-то всё равно в момент кольнуло. Даня продолжил рассматривать его спину с таким неприкрытым интересом, будто это был занимательный узор на настенном ковре, – водил пальчиком, прослеживая кривые, неровные полосы. Чувствовать затылком настолько изучающий взгляд было странным, почти чужеродным. И Миша искренне благодарил за то, что майка скрывала большую часть его спины, открывая взгляду Дани только лишь лопатки. – Тебе они не нравятся? Даня легко пожимает плечиками и вытягивает к лицу Миши руку, задирая рукав пижамки. Словно Миша вообще способен был там что-то разглядеть при том, с каким энтузиазмом Даня этой ручкой тряс. – У меня тоже ланки есть. Вот! – гордо сообщил он, демонстрируя небольшую красную полосочку, оставшуюся на коже, – Меня Москва цалапнула. Уголки Мишиных губ едва заметно дёрнулись вверх. – Больно? Даня тут же помотал головой. Да так резво, что его спутанные волосы, чуть завившиеся после ночи, взметнулись вверх. – Тепель уже нет, это давно было. Папа подул и не болит. Миша замер, смотря перед собой. – Вот и у меня, – голос почему-то пошёл на срыв, – Папа подул… и не болит. Даня, подтянувшись к его лицу ближе, утешительно прижался щекой к плечу. – Папа мне всегда бобо целует, скажи ему, чтобы он поцеловал, – пробубнил Даня, нахмурив бровки и жалеюще поглаживая отца по всклоченной макушке, – Может так быстлее плойдёт? Ответ у Миши вышел какой-то тусклый и даже слегка опешивший. – Обязательно… Задумавшись, Миша машинально ещё несколько раз отжался, слушая довольные смешки над ухом от того, как забавлялся Даня, приближаясь к полу, а затем снова поднимаясь, расположившись на широкой спине. Практически, как на аттракционе или качели из парка Горького, в который Даня иногда ходил с семьёй. – Дань? – вдруг подал голос Миша, наконец решившись задать вопрос, – А ты не считаешь их страшными, или некрасивыми? Тебя… – Миша прочистил горло, – они не пугают? – Но ведь ты же не спецально поланился! – сказал Даня с таким искренним непониманием и возмущением, словно этот нескладный ответ пояснял вообще все его мысли разом, а отец тут, почему-то, ещё и глупости спрашивать пытается! Что ему против этого возразить Миша не нашёлся. Да и должен ли он был что-то возражать? Даня продолжил что-то лепетать, щебеча себе под нос. – А ещё их можно класками покласить! – вдруг обрадовался он своей задумке, – Хочешь, я тебе здесь цветочки класивые налисую? Помахивая ножками и напевая себе под нос, Даня задумчиво разглядывал широкую отцовскую спину, словно уже прикидывая какие цветочки и какого цвета будет на ней располагать. Даня всегда был мальчиком эмпатичным. – Дада, – вдруг произнёс он, приобняв отца за шею и крепко к нему прижавшись. – М-м? – Ты всё лавно у нас самый классный. Наверное, поэтому так быстро понимал, что и в какой момент нужно сказать, чтобы подбодрить. Последовавшее за этим молчание чувствовалось пронзительным. – Так, ладно, боец, отставить нежности, – скомандовал Миша, вскакивая на ноги, вместе с висящим на его спине сыном. Ручки Дани, обвившие его шею, Миша крепко прижал к себе, не давая ему расцепить ладошки, – Утреннюю зарядку на сегодня объявляю законченной. Дееееер-жись! – Миша перехватил Даню за талию и перетащил его к себе на руки, слегка подкидывая под весёлый визг, – Пошли умываться и кашу есть. – Неееет, фу! Не хочу кашу, – заявил повиснувший на нём Даня сквозь заливистый смех. Довольный, румяный и с игрушечным лебедёнком в обнимку. – Так, это что такое? – нахмурился Миша с шутливой строгостью. Ясно голубые глазки встретились с тёмно-алыми, – Без капризов, ты же мне слово своё давал. На мизинчиках клялся. Даня поспешил скорее возразить. Ни на секунду не напуганный и не смущённый. – Это пли папе без каплизов, а с тобой каплизничать можно! Миша вдруг неожиданно даже для самого себя усмехается. Тепло и ясно. – Да... Со мной можно. И крепко целует Даню в щёку.

***