Глотай, если хочешь жить.

      Он не помнит, сколько уже так сидит, но эта грязь всё никак не хотела уходить. Лицо морщится от отвращения. По виску скатывается очередная холодная капля. Ноготь заходит под ноготь. Рука содрогается и неприятно царапает кожу.       Блять.       Запах преследовал его из той комнаты, откуда он бежал. Если бегством можно было назвать неуверенное перебирание ног по качающемуся полу.       Он помнил только пол. Потом — дверь. И что его не было рядом.       Или был?       Время тянулось.       На коже проступала маленькая красная капля, он наблюдал за тем, как она медленно заполняет края ногтевой пластины.       Надо идти.       Тело было онемевшим, не реагировало на сигналы, что так отчаянно давал мозг, результатом было лишь тяжёлое дыхание.       Почему? Почему он не мог просто встать?       Руки сами нашли друг друга. Ногти — под ними — грязь. Снова. Он начал ковырять. Это было единственное, что он мог делать. Пока всё тело стягивало неприятное ощущение.       Раздражает.       Сидя на месте, казалось, всё вокруг него движется без его участия. Коридор растягивался до бесконечности, так что конца не было видно, а затем сжимался вокруг него до размера коробки — такой же, в какой Рико однажды оставил Жана на несколько дней.       Всё было слишком.       Ногу свело судорогой, заставляя всё тело напрячься и сосредоточить все чувства на икре, но в животе отдавала не менее жгучая боль.       Чужие запахи — а не почти стерильная пустота.       Слишком много.       Чужие цвета — а не чёрные и красные оттенки.       Слишком ярко.       Изо рта вырвался непроизвольный стон, заставляя его повалиться на бок.       А он один.       Он ни черта не понимал.       Хотелось просто оказаться на поле, держать ракетку в руках. Чувствовать триумф после очередного броска в ворота.       Быть там, где он знает своё место.       Глаза жгло от подступающих слёз. Он судорожно моргал, почти до боли, но жар под веками не исчезал. Внутри всё сжималось и откатывало назад — снова, снова.       Во рту пересохло.       Пить хотелось сильно, так, что стоило ему увидеть ведро, где отжимают напольную тряпку, — он бы осушил его до последней капли. Лишь бы не чувствовать вкус железа на языке.       Железо?       Где вороны?       Кровь.       Он хотел позвать. Спросить. Раскрыл рот, но звук не вышел. Только хрип. Или вышел? Он не услышал.       Где Рико?       Откуда?       Неужели они оставили меня?       Почему?       Он всё сильнее сжимался на полу, вцепившись пальцами в ворс, пока тот не начал темнеть. Кевин пытался вспомнить, как оказался здесь, но в голове была пустота.       Я сделал что-то не так? Это очередное наказание за…?       За что?       В ушах стоял тонкий, тревожный писк — такой же, как в первые секунды включённого телевизора, пока экран ещё пуст.       Пусто.       Только писк не исчезал.       Так пусто без…       Казалось, стоит чуть подождать — начнётся запись, пойдёт матч и всё встанет на свои места.       Но ничего не происходило.       Время тянулось, а экран в голове оставался пустым.       Никого.       Он обещал, что будет рядом, что они вместе будут на вершине. Даже если это означало, что Кевин навсегда останется вторым. Он был готов к этому. Главное — не один.       Рико не мог его оставить.       Это был договор между ними, цену за который Кевин отдавал сполна.       Сколько бы тот ни говорил обидных слов, сколько бы боли ни причинял — всегда оставался рядом.       Не бросал.       Иногда исчезал, но Кевин всегда знал, когда вернётся. СМС или короткая фраза перед уходом. А сейчас, по ощущению, прошла вечность.       Он прислушался.       Там, где должно было быть дыхание — была тишина. И от этой тишины всё сжималось внутри.       Вообще никого.       Тусклая лампа периодически моргала, а вместе с ней моргало что-то в его голове.       Он делал его сильным.       В этом был смысл.       Были правила, которые никто не обговаривал вслух.       В которых почти ощущалась какая-то...       Забота.       Где-то в животе, под рёбрами, всё сжималось, будто кто-то сдавливал органы пылающим железом и не отпускал.       Так почему его нет рядом, когда он так нужен?       Когда он обещал.       Кевин сползал к плинтусу, поджимая ноги ближе к телу, пытаясь пережить очередной спазм.       Он обещал.       Одежда была мокрой от пота, липла к коже и тянула вниз, сковывая движения.       Последнее, что он помнит, — как проснулся в незнакомой комнате на полу. Воздух казался чужим, а мир вращался под сомкнутыми веками.       Он тяжело открыл глаза. В комнате было темно. Никого нет. Или? Он не мог разглядеть. Глаза не фокусировались.       Мысль вспыхнула автоматически — привычкой, вбитой годами:       Проспал ли завтрак?       И сколько осталось времени до начала тренировки?       Нельзя проспать тренировку.       Рико запирал дверь до своего возвращения. Он делал это специально. Без его разрешения из комнаты нельзя было ни выйти, ни войти.       Очередная привилегия капитана.       Сколько бы ни дёргал ручку, та не поддавалась. Удары по двери были бессмысленны, звать на помощь — унизительно.       Бесполезно.       Оставалось только ждать.       Глаза нервно бегали по комнате, пытаясь найти выход, но четыре бетонных стены лишь усмехались ему своим холодом.       Это была просто комната.       Каждый шорох казался её шагом за дверью.       Его комната, в которой Кевин провёл часть своей жизни.       Но дверь была закрыта.       Снова.       Как тогда.              Линии расплывались, и он внезапно ощутил себя маленьким, одиноким щенком.              Фокус терялся вместе с очередным нервным вдохом. По коже то и дело ползли противные букашки, не упуская возможности укусить.       Гул казался ему женским голосом.              Они прогрызли его плоть. Пробирались внутрь — под кожу.       Надеждой.       Зуд был невыносим, но он не трогал.       Ручка повернулась.       Немигающий взгляд на дверь.       Ну же, лишь бы она вошла.       Рико.       Глупо.       Как обычно злой и недовольный, с холодной усталостью в голосе.       Наказали.       Ругался: сколько ни буди — Дэй всё никак не просыпался.       Что бы с ним ни делали.       Ноги гудели на следующий день после дополнительных упражнений. Руки съедало моющее средство, которым он драил общую душевую.       Почему никто не понимал?       Сны были безопасностью.       Там было всё:       Ощущение свободы. Трибуны, которые кричали его имя, а не «король». Вот он с Жаном где-то в Испании, гуляют по набережной. Тея держит его за руку и ведёт к скамейке, чтобы передохнуть после долгой прогулки по парку.       Рико, который обращался с ним как с братом, а не собственностью.       Но всё было неважно, когда там он снова мог ощутить тепло её рук.       Живая.       Рядом.       Ожидание чужого возвращения было страшнее наказания. Оно переносило его туда — в те дни, когда она уходила. Оставляла одного или с знакомыми.       Родственников — нет.       Никого.       Мы были только друг у друга.       Он сидел перед дверью и ждал: вот сейчас, вот ещё немного — повернётся ручка, и мама вернётся.       Обнимет.       Расскажет что-то интересное.       Идиот.       Ковёр под щекой был мокрым.       Когда ручку поворачивала не она, это било сильнее всего.       Не вернётся.       Не заберёт... из этого ада.       «— Дядя Тэцудзи за тобой присмотрит, — говорила она. — Это действительно важная конференция для экси. Я скоро вернусь.»       Врунья.       «— Он твой крёстный. Мы учились вместе в университете. Он непростой, но хороший человек.»       Сказала бы она так, увидев его шрамы?       «— У Рико совсем нет друзей. Давай, Кевин, ты же хороший мальчик. Составь ему компанию. Он выглядит таким несчастным.»       …       А как же я, мама?       Он зажмурился — и снова открыл глаза. Всё то же место. Всё тот же чужой коридор. Рико не появился.       Мамы не было рядом.       Почему она оставила меня с человеком, который своего собственного племянника воспринимает как ресурс?       Как ты могла этого не увидеть?       Голова болела так, будто изнутри по ней били тростью: знакомая, тупая, пульсирующая боль. Воспоминания прокручивались, как старая заевшая кассета, а между отдельными фрагментами зияли пустые провалы.       Кевин проснулся на незнакомом деревянном полу — вместо своего, пусть и твёрдого, но тёплого матраса.       Всё вокруг веяло густой тревогой.       Это было неправильно.       Он заставил себя подняться.       Где? Где он?       Замер.       Тренировка?       Всё плыло.       Дверь.       Заперто?       Мгновение — прежде чем дрожащей рукой дёрнуть ручку.       Щёлк.       Он двигался вперёд, шаг за шагом, пока очередной толчок боли не заставил его пошатнуться.       Помешает ли боль на поле?       Потеряв равновесие, Кевин сполз по стене на шероховатый ковёр. Взгляд тревожно сфокусировался на пальцах: под ногтями темнели корочки, похожие на засохшую кровь.       Пальцы дрожали, судорожно пытаясь счистить грязь ногтем под ногтем. Кожа поддавалась плохо.       Который раз он так просыпал?       Мир качнулся.       Плечи начали ходить взад-вперёд.       И только тогда пришло резкое осознание: это не дрожь.       Кто-то держит его.       Мама?       Звук добирается медленно.       Сколько он уже так сидит?       Он попытался крикнуть — но из горла вырвался только хрип.       Рико?       Сначала — тот же гул, потом обрывок голоса, глухой, почти неразличимый.       — …эй…       Голос резанул по ушам.       Чужой.       Не тот.       Вместо облегчения — злость. Она поднялась откуда-то изнутри, из места, которое он не контролировал. Губы сами разошлись в оскале, из горла вырвалось рычание — низкое, предупреждающее.       Не подходи.       Человек отступил.       Кевин не понимал, что происходит. Тело дрожало, в голове было пусто, но альфа внутри знал одно: опасно.       — Блять! Какого х…       Шаг назад. Ещё один. Отступил.       Кевин хотел, чтобы кто-то пришёл. Всё это время искал взглядом знакомое лицо. Но сработал инстинкт.       Только один человек имел право подходить.       Только один.       — В пизду, это не моя проблема.       Голос удалялся. Кевин выдохнул. Но альфа внутри не успокаивался. Он метался, рычал, не давал сосредоточиться. Каждый раз, когда Кевин пытался до него дотянуться — тот кусал.       Рычание всё ещё вибрировало в горле, но сил не было. Мир распадался: пол, стены, свет — всё плыло.       Шаги. Снова.       Два силуэта.       Альфа внутри замер. Потом зарычал громче, будто говорил:       Уйди. Уйди. Уйди.       — Вон он. Видишь? Совсем ебнулся.       Голос как нож. Кевин дёрнулся, пытаясь сфокусироваться, но перед глазами была только муть.       Альфе это не нравилось.       — Блять, Кевин…       Голос был другим. Глубже. В нём было что-то… знакомое.       Но альфу это не убедило.       Кевин ударился затылком о стену, пытаясь отползти. Человек приближался.       Руки.       Чужой.       Он замахнулся — слишком медленно. Тело не слушалось.       Над головой зазвучали голоса. Слова распадались на куски:       — …невменяемый… сам… либо Хозяина…       Хозяин.       Слово прошило насквозь. Кевин замер.       Кто-то внутри заскулил. Руки задрожали сильнее.       — Я сам.       Второй голос. Тот, что с надрывом.       — …прикроешь… тебя не видел… Дэя…       Дэй. Это он. Это про него.       — Я понял, Ричер.       — Нет, ты не просто понял. — Тень заслонила свет. — …должник… Моро… прикроешь задницу… Хозяин…       Должник. Моро. Хозяин.       Слова падали в пустоту. Кевин не понимал, что они значат, но альфа внутри реагировал на каждое. Скрёбся где-то внутри, как потерянный зверь. Плохо. Всё плохо.       Он попытался зарычать. Снова. Вырвался только хрип. Мелкая дрожь.       — Договорились. Проваливай.       Шаги. Кто-то ушёл, и пришла тишина. Другой стоял над ним, что-то говорил, но звук не проходил.       А потом — руки.       Руки легли на плечи. Жёсткие. Кевин дёрнулся, но хватка была крепкой. Голову тряхнули, свет ударил в глаза.       — Дэй! — голос резанул. — Кевин!       Он моргнул. Внутри что-то щёлкнуло.       Альфа хотел зарычать, хотел укусить руку, что держала его.       Он оскалил зубы.       Голова повернулась сама — и тут же щёку обожгло.       — Кевин, espèce d'idiot!       Акцент.       — Где твои пластыри?       Этот акцент он знал. Знал, но не мог вспомнить откуда. Горло сжалось. Вместо ответа — только хрип.       Рука сама потянулась к шее. Пальцы нащупали голую кожу и тонке рваные нити — царапины. Ни одного пластыря.       Запах.       Тот самый запах.       Неправильный, липкий, расползающийся по воздуху.       В нём было давление.       Страх.       Тревога.       Злость.       От него мутило.       Руки бессильно опустились, и Кевин поднял голову. Взгляд блуждал, пока не зацепился за знакомую деталь — римскую тройку на левой щеке.       Три.       Римская тройка на левой щеке.       Он моргнул. Цифра не исчезла.       — Жан?.. — голос сорвался в хрип. — Что ты… здесь делаешь?..       Фигура напротив напряглась. Потом выдохнула — как будто сдерживалась всё это время и наконец позволила себе выдохнуть.       — Ты сейчас серьёзно? — Жан чуть отстранился, но руки не убрал. — Ты сидишь посреди ёбаного коридора, воняешь на весь этаж — и спрашиваешь меня, что я здесь делаю?       Кевин не ответил. Слова доходили медленно и сливались в звонкий гул в ушах. Он снова опустил голову.       — Эй. — Пальцы коснулись его рук. — Хватит. Ты уже до крови доковырялся, придурок.       Голос Жана то приближался, то отдалялся. Слова рвались:       — …Если кто-то выйдет… Понимаешь? Рико… Хозяин… Ты не можешь здесь…       Рико.       Имя ударило под рёбра. Рико. Где Рико?       — …у тебя… у нас будут проблемы…       У нас.       Кевин замер. Это слово зацепилось. У нас — значит, он не уйдёт. Значит, с ним.       — Пойдём. Пока никого нет.       Рывок. Кевина подняли — грубо, быстро. Альфа затих. Воздух резанул лёгкие, запах феромонов ударил в нос, такой густой, что затошнило.       — Быстрее, тупица, — голос звучал тихо, почти без злости. — Не вырубайся.       Кевин пытался. Переставлял ноги, цеплялся за Жана, за воздух, за себя. Но запах всё равно вяз в горле.       Путь был спутанным перебиранием ног и чужого ворчания над ухом. Его то и дело заносило из стороны в сторону, из-за чего француз ругался ещё сильнее.       Его подвели к чужой двери, и номер выглядел точно так же, как та размытая комната, в которой он очнулся.       Тело напряглось.       Кевин не понял, в какой момент оттолкнул Жана от себя и от импульса покачнулся и упал назад сам. Внутри была тревога. Альфа рычал.       Падение напомнило о боли под рёбрами. В животе всё скрутило. Он смотрел вперёд, но не видел. Всё было размыто. Душил собственный запах — тревога, опасность, страх.       Кто-то схватил его, и он прокусил чужую руку. Кровь. Тот не отпрянул. Кевин сопротивлялся, но руки продолжали держать. Дэй едва понял, где оказался, когда его швырнули в ванну.       Боль заставила зашипеть, и тут же сверху обрушился ледяной поток воды, вырвав дыхание из лёгких.       Холод резал кожу.       Боль глухо отзывалась под рёбрами. Воздух застрял где-то в горле, превратившись в сдавленный хрип.       — Бля… — выдавил он, инстинктивно прикрываясь руками, но вода лилась без пощады, разбиваясь о плечи и ключицы. — Убе…ри… это!       Голос утонул в шуме. Вода стучала о кафель, гулко, почти оглушающе, стекала по стенкам ванны, уходила в слив.              Жан молчал.       Кевин видел только его руки — напряжённые, с побелевшими костяшками, сжимающие душевую лейку так, будто это клюшка при столкновении защиты с нападающим.       — …Выкл…ючи, я же ска…ал!       Слова ломались. Язык не слушался.       Мир медленно, неохотно становился резче. Контуры выравнивались. Боль перестала быть разрозненной.       Его трясло.       Мокрая одежда тянула вниз — холодная и тяжёлая.       — Ну как? — голос Жана прорезал шум воды. — Пришёл в себя?       — Какого… Жан?.. — Кевин закашлялся, вода попала в рот, губы дрожали. — Хва…тит! Лить на меня… воду!       Душ опустился.       Шум оборвался так резко, что в ушах зазвенело.       — Ну, хоть заговорил, — сухо сказал француз, выкручивая кран.       Тишина ударила почти так же больно, как холод.       Зубы стучали друг о друга.       Кевин замер, прислушиваясь к себе.       Было слишком… пусто. Чего-то не хватало.       — Ты чего? — Жан нахмурился.       Кевин не ответил. Пытался дотянуться — не мог.       Внутри поднимались эмоции и переполняли его.       Сорвался.       — О…бязательно было меня обли…вать? — Кевин морщился, язык всё ещё чужой, тяжёлый. — Вдруг… я просту…жусь? Ты за ме…ня выйдешь на… а… поле?!       Он поднял взгляд.       — Издеваешься? — у Жана дёрнулся глаз. — Что я должен был ещё делать?       Кевин вздрогнул.       Комната качалась, но уже не так сильно. Кафель — слишком светлый, почти режущий глаза. Потолок — низкий.       Где они, блять, находятся?       — Господи, придурок, ты сидел посреди коридора, — Жан говорил быстро, жёстко. — Как псих — ковырял пальцы и бормотал чёрт знает что. На тебе лица не было.       Глаза нашли свои руки.       Под ногтями — царапины, тёмные полосы, неровная кожа. Осознание ударило пульсацией в кончиках пальцев.       — Я не знал, что делать, — Выдохнул он, провёл ладонью по лицу. — Это первое, что в голову пришло. И, как видишь, сработало.       Кевин сжал челюсть. Француз смотрел на него — и от этого взгляда стало не по себе.       — Знаешь, — бросил Жан, — в такие моменты принято благодарить, а не ебать мозги. Ты вообще-то не сорок килограмм весишь.       — Я… — мысль ускользнула.       — Не утруждайся. — Жан отмахнулся. — Жив — и на том спасибо.       Кевин хотел сказать что-то ещё, спросить, что происходит, где они находятся, но в животе скрутило — резко, заставляя согнуться.       Жан заметил.       — Живот?       — И голова.       Жан осмотрел его — холодным взглядом серых глаз.       — Может, позвать Джозайю?       — Много тебе этот ублюдок помог? — Кевин скривился. — Не при смерти — на поле выйду.       Жан сжал зубы и отвёл взгляд.       — Не забывай, Жан. — тише сказал Кевин. — Мы — вороны. Если жив — играй.       Жан хотел, что-то сказать — не стал, лишь поморщился, закрывая нос рукой.       — Просто... прими душ, от тебя воняет чем-то химозным и гнилью, — и вышел.       — Я принесу пластыри и одежду, — всё ещё морщась, сказал француз, наконец-то закрыв за собой дверь.       Тишина стала густой — хоть режь.       Кевин опёрся о край ванны. Он поднёс дрожащую руку к лицу, вдохнул в запястье. И впервые за долгое время действительно прислушался к себе.       Первый вдох отдавал железом и кислым потом. Это был запах... страха и истощения. Но под ним чувствовался приторно-сладкий запах гнилых апельсинов — с нотками брожения и горькой цедры.       Закрыв глаза, Кевин глубоко выдохнул.       Ничего не сходилось.       Что сказать Рико? Почему тот не ищет его?       Он начал стягивать мокрые вещи. Ткань отлипала с трудом, обнажая старые шрамы, синяки — знакомые. Привычные.       У брюк взгляд зацепился за брызги у подола.       Отвращение вспыхнуло — и тут же погасло, когда судорога скрутила ногу. Резкая боль прошила мышцу. Кевин стиснул зубы, заставляя себя растянуть напряжение.       Спустя, казалось, вечность боль отступила.       Усталость накрыла следом.       Но времени на неё не было.       Какая разница, где он был? Ему всё равно нужно будет вернуться в Эвермор.       Он встал под душ, включил холодную воду, разбавляя горячей — ровно настолько, чтобы не сводило с ума.       Его член был покрыт чем-то непонятным, грязным. От этого тошнило. Даже думать не хотелось, что это было. Он смыл всё, не глядя.       Через зеркало на стене взгляд цеплялся за дверь.       Жан вернулся быстро. Одежда легла на тумбу. Его взгляд скользнул по телу — и тут же отдёрнулся. Щёки порозовели. Дверь закрылась.       Кевин хмыкнул.       Даже сейчас. После всего. Жан умудрялся краснеть.       Несмотря на всю ситуацию и обстоятельства, эта детская реакция позабавила его. Жан уже несколько лет жил с воронами, но всё ещё краснел. Его могло смущать что-то настолько простое, как обнажённое тело своего сокомандника.       Пальцы и шею щипало от мыла и воды.       Кевин быстро обтёрся, приклеил пластыри и натянул чужую одежду. Та пахла французом — тёмным шоколадом и чем-то цветочным. Это был глубокий, слегка сухой аромат, но достаточно приятный. Он не думал об этом, просто заметил.       Выйдя из ванной, диван оказался рядом — он почти упал на него, тяжело опускаясь рядом с Жаном, который сжимал своё предплечье. Странно.       В комнате было тихо. Только дыхание.       Он устал, так сильно устал. Мысли в голове всё ещё путались, тело ощущалось онемевшим, о том, что всё это не сон, напоминала только боль в животе и висках.       — Где мы? — спросил Кевин.       Жан повернулся и внимательно на него посмотрел.       — В гостинице. Вчера был банкет.       Кевин попытался вспомнить — не смог, только давление в висках.       — Как думаешь, что со мной?       — Понятия не имею. — Жан помолчал. — Капитан ушёл позже всех. Я думал, ты с ним.       — Не было его. Не помню.       Жан не ответил, только немного ёрзал руками рядом.       Кевин закрыл глаза. Всё плыло. Всё было чужим.       — Ты как? — Жан спросил тихо, почти не глядя.       — Не знаю.       Пауза.       — Я тоже.       Кевин выдохнул. Длиннее, чем прежде.       — Отдохни, у тебя есть примерно два часа.       — Нет, Жан… я…       — Ça suffit. — Резко перебил его француз, заставляя замолчать. — Arrête de parler и de penser à l’exy, au Maître et à Riko. On verra tout ça plus tard. Pas maintenant. Pose juste… ta tête.       Кевин замер, тело напряглось, но спорить не было сил.       Ненадолго. Он позволит себе недолго посидеть, хотя бы пока боль в голове немного отступит.       Сначала опустил подбородок — не сразу. Потом позволил плечам опуститься. Перевёл вес — медленно, неуклюже, будто боялся сделать что-то неправильно.       Голова легла на плечо Жана.       Тот дышал ровно.       — Если совсем прижмёт — ори.       Кевин почти усмехнулся.       Жан опустил голову, коснувшись подбородком его влажных волос.       И этого хватало.       Остальное — тишина, дыхание, тёплый вес плечом к плечу. Покой, который не лечит сразу, но даёт передышки.       Кевин позволил себе не держаться.       Ненадолго.