Глотай, если хочешь жить.

      Очнувшись, Морияма ощутил всё тот же давящий, удушающий жар сверху. Глаза раскрылись резко и тревожно. В нос ударил кисловатый, спертый запах рвоты и спермы — от пола из под головы.       В голове кружились мысли, словно мухи над разлагающимся трупом:       Никто не может увидеть меня таким.       Капитан должен быть сильным.       Должен внушать страх.       Любая слабость подрывает страх — а вместе с ним и дисциплину.       Чувство тошноты вернулось новой волной; тело судорожно сжималось, когда из бессознательного Кевина вырвался приглушённый стон.       Рико прикусил язык, затаив дыхание, и замер, слушая собственное сердцебиение.       Он не позволит Кевину разрушить образ, выстроенный годами. Не для того Морияма всю жизнь глотал унижения и держал лицо, чтобы этот зелёноглазый Альфа всё разрушил в один миг.       Кевин лежал сверху мёртвым грузом. Глубокие, прерывистые вдохи касались его шеи горячим дыханием, и от этого по коже пробежали неприятные мурашки.       Злость. Усталость. Слёзы подступали к глазам — но тело не слушалось. Жалкий. Нужно взять себя в руки. Нужно снова стать чудовищем, которого боятся другие.       Двигаться.       Он должен двигаться.       Это мысль была как бешеный ритм барабанов в его черепе, прорезая туман усталости и стойкого, едкого запаха секса, рвоты и крови.        Рико ненавидел их разницу в габаритах. Ненавидел, что Кевин мог смотреть на него сверху вниз, как будто когда-нибудь сможет сесть на его трон. Будто бы смог удержать тяжесть чужой короны.       Они никогда не увидят меня таким.       Всё затекло и саднило. Каждое движение, каждая попытка выбраться из-под чужого тела отзывалась резкой болью в мышцах.       Нужно начать с малого.       Он наконец-то разжал пальцы на шее — кожу тянуло от засохшей крови и покрывавших её свежих корочек укусов. Руки бессильно упали по обе стороны, подрагивая от напряжения. Рико вытянул их вперёд, нащупывая опору на покрытом липкими жидкостями полу. Мышцы кричали от протеста, из губ вырвался болезненный вздох, когда вновь попытался выползти из-под тяжести, удерживавшей его.       Смена положения вызывала новые, шокирующие ощущения.       Альфа всё еще был внутри него.        Рико чувствовал как при каждом новом рывке вперед — горячая, густая струя вытекала из собственного изношенного тела.        Хотелось убить кого-то, причинить такую же боль, которую ощущал сам сейчас.       Он скривился, когда понял каким переполненным себя ощущал, когда вялый член выскользнул из растянутого кольца с мягким, влажным звуком, выпуская поток между ног наружу.        Однако сейчас он старался игнорировать эти ощущения, когда у него была более важная цель.       Сохранить свою корону на голове.       После бесконечных попыток, что тянулись как часы, ему наконец удалось вывернуться из-под мёртвого груза. Кевин с глухим ворчанием перекатился на пол, оставаясь без сознания.       Тёплый, постыдный поток чужого семени и собственной крови смешанной с естественной смазкой, заставил желудок сжаться.       Рико, тяжело дыша, перевернулся на спину и застонал от напряжения в мышцах. Он просунул дрожащие руки под рубашку и нащупал низ живота.       Живот под пальцами ощущался слегка вздутым, казался тяжелым и чужим.       Отвратительно.       Прижав ладони к нежному вздутию, вырвался сдавленный всхлип, слишком тихий и не привычный для его голоса. Он продолжал давить, напрягая свое растянутое кольцо, помогая доказательству своего унижения пролиться на холодный пол под собой.        Ее было много.        Для одного человека — невозможное, отвратительное количество спермы.       Тело не слушалось — обессиленное, дрожащее, ломкое. Каждое движение отзывалось болью и отвращением. Хотелось просто исчезнуть, стереть это, себя, всё вокруг. Он прижимался к холодному полу, чувствуя, как мышцы сводит судорогой, а сердце бьётся слишком быстро, будто пытаясь вырваться из груди.       Ноги не слушались, и он хватался за пол кричащими, раскусанными руками.       Путь до ванной был жалким, шатким ползком.       Отвратительно.       Слабый.       Я отвратителен.       Жалкий.       Эти слова были мантрой — эхом, звучавшим с каждым дюймом, который он преодолевал по холодному полу.       Рико поднимался на ноги, цепляясь за дверную раму ванной. Скользнул рукой по выключателю и запер за собой дверь. Смотреть на себя не хотелось — от слово совсем. Ему хватало ощущения того, как телесные жидкости стягивают кожу, липнут к телу.       Первым делом он опорожнил мочевой пузырь, не в силах стоять — сел к бачку лицом, крепко держась за него дрожащими руками.       Всё казалось неправильным.       Всего этого не должно было случиться.       Кто же? Какая тварь сделала это с ними?       Что же это было?       В какой момент? Еда? Напитки?       Смыв за собой, он сполз рядом на пол сворачиваясь в позу эмбриона. Холод плитки стал уже привычным. Взгляд скользил по рукам, по голым ногам, по испачканной рубашке, прилипшей к коже.       Мерзко…       Мерзко.       Мерзко!       Это не я.       Я должен снова стать идеальным.       Мысли в голове путались и метались — этого было достаточно, чтобы Рико вскочил и несмотря на боль, снова бросился к унитазу. Кафель жёг колени, тело ощущалось чужим, посылая новые волны боли в промежность.       Тело содрогалось, когда его снова и снова рвало, в этот раз уже желчью.        Кислый вкус не помогал очистить более глубокую грязь внутри.        Как я мог позволить этому случиться?       Как мог потерять бдительность?       Рвота не утихала, пока не остались одни пустые позывы. Рико дополз до тумбы, где хранились одноразовые принадлежности, схватил зубную щётку и прямо в рот выдавил слишком много пасты.       Он тёр зубы и язык до онемения, пока десны не начали кровоточить. Пена с розовыми прожилками стекала по подбородку, но Рико не останавливался — хотел дотянуться глубже, до задней стенки горла, стереть всё, что внутри. Каждый новый рывок щётки — вызывал судорожные позывы, но он лишь давил сильнее. Всё чего хотелось, это стереть чужое присутствие из себя, перестать чувствовать вкус спермы и рвоты.        После нескольких подходов, когда рот и горло уже саднило от царапин, он наконец выдохся. Сплюнул кровавую пену, тяжело дыша. Немного успокоился — но знал, что это лишь начало.       Нужно стереть любые следы, будто ничего не было.       Морияма шатко добрался к ванне, включил воду на полную, и смотрел. Обжигающе горячая, почти болезненная, но ему было уже все равно. Схватившись за край, он неуклюже перелез внутрь, пока вода ещё не успела наполниться, и дрожащими пальцами потянулся к ручному душу.       Нужно очиститься.       Смыть любые следы чужого присутствия.        Выдавив слишком много геля для душа, Рико дрожащими руками направил пальцы вниз к растянутому отверстию, втирая его в израненную кожу, проникая внутрь с болезненным вздохом, растирая по внутренним стенкам. Всё жгло и резало, но в этом была своя логика: ведь когда дезинфицируют рану — она тоже жжёт.        Значит, правильно.        Значит, так должно быть.       Наконец-то он направил мощный, парящий поток между ног, целясь прямо в нежный, пульсирующий вход.        Чисто.        Вымой всё.        Я не должен был позволить этому случиться.       Оно не должно было этим наслаждаться.       Рико приблизил насадку, задыхаясь от боли, когда струя воды проникала внутрь. Холодное, клиническое ощущение, которое было каким-то образом столь же нарушающим, как всё что было до этого. Чувствуя, как последние остатки чужих выделений смываются, а вместе с ними свежая кровь. Израненные стенки, повреждённые альфой и напором воды — кровоточили, но ни боль, ни жара, ни вода не могли стереть следы внутри головы.       Его мутило от всего этого.       Все чесалось.       Он не смог дать отпор, позволив этому случиться.       Наслаждаясь этим.       Хотелось того, чего никогда не было: безопасности, тепла и заботы.        Хотелось уткнуться в мягкое одеяло, которое не раздражало бы чувствительную кожу. Почувствовать запах — феромонов стаи, брата и отца — и наконец успокоиться. Хотелось, чтобы его любили, заботились, но при этом воспринимали всерьёз.       Когда-то, в детстве, чем-то безопасным для него была Кейли Дэй.       Тогда, будучи щенком, он ещё умел чувствовать чужие феромоны. И именно в этой женщине не было ничего, кроме спокойствия, доброты и того редкого тепла, что он ощущал впервые окруженным холодом.       Её запах был сладким — напоминал тёплую выпечку… что-то с яблоками и корицей.       Рико не был до конца уверен в этом сравнении: сладости он почти не видел. А если и видел, то ему не разрешали к ним подходить, тем более — пробовать.       Где-то под кроватью, в их с Кевином комнате, в потрёпанной коробке лежал кардиган — тот самый, что она когда-то «случайно» забыла. Рико, будучи маленьким, одиноким щеноком спрятал его у себя и утыкался в мягкую ткань носом после особенно тяжёлых наказаний.       Иногда он думал, какого это было — если бы Кейли Дэй была его мамой.       Может быть, она гладила его по голове, когда он плакал после наказания. Сказала бы, что он не плохой, просто должен быть сильнее.       Мыла бы кровь с его колен, мазала раны, и, они тогда не так сильно болели, если бы боль шла от неё.       Может быть, в её ударах не ощущалось бы злости или того хуже безразличие, а были просто для того, чтобы он лучше запомнил.       Может быть, Рико заслужил бы её руки, если бы старался и лучше тренировался.        Может быть, если у него была мама, он не боялся бы засыпать после тренировок, когда руки болели до костей, стёртые в кровь. Тогда, она бы сидела рядом, гладила по волосам и говорила, что все в порядке — что боль делает сильнее.       Но Кейли умерла.       А мечты сгнили под тяжестью реальности.       И от её доброты остался только старый кардиган, спрятанный в коробке под кроватью. Теряя запах с каждым годом, как будто выветривалась последняя память о том, как могло было быть.       После Кейли, следом за матерью, Кевин стал чем-то вроде остатка стабильности в жизни.       Его присутствие делало одиночество менее ощутимым. Кевин был первым, с кем Рико вообще мог бы поговорить.       Теперь же… он не знал, что чувствовать по отношению к нему. Не то чтобы они были близки — нет, просто Кевин был, пожалуй, единственным, чьё присутствие он мог выносить.       Мысли о нём тревожно сворачивались в животе, будто внутри что-то шевелилось, царапая изнутри.       Он не знал, что с этим делать. Не знал, как смотреть на него. Как относиться. Это было слишком сложно.       Думая об этом, пальцы сами вцепились в мокрые, спутанные волосы. И потянули сильнее, чувствуя, как натяжение режет кожу на голове, а под ногтями остаётся кровь. Несколько чёрных прядей остались в пальцах — но причиненная себе боль, хоть на миг отвлекала.       Будто если тянуть достаточно сильно — можно выдернуть мысли вместе с ними.       Наконец Рико не выдержал — сорвал с себя промокшую рубашку и бросил её на пол.       Всё становилось слишком сложным.       Он не знал, что чувствовать. И что теперь с этим делать. Это было предательством.        Рико позволил Кевину быть рядом, а итог обернулся тем, к чему он не знал как относиться.       Кевин не был семьёй, чтобы его бояться. Не был учителем или тренером, чтобы иметь власть причинять боль. Он был вторым — и место это было закреплено за ним. В их отношениях делать больно мог только Рико. Это было его право, которое было теперь нарушено.       Пластыри на запястьях, шее и внутренней стороне бёдер начали отклеиваться под напором горячей воды, освобождая чувствительные точки — места, где прятались его феромонные железы, приглушённые химией и уже давно переставшие излучать даже слабый аромат.       Кожа под ними была раздражена, покрасневшая, постоянно зудела от долгого ношения блокаторов. Поэтому момент, когда плёнка наконец отлипла, стал единственным мимолётным облегчением за последние часы.       Но и оно было обманчивым.       Ведь ровно настолько, насколько свободным он себя чувствовал — настолько же беззащитным оказался без этих липких пластырей.       Внутри все еще ощущалось чужое фантомное присутствие.        Репродуктивная система чувствовала себя странно, а если быть точнее дискомфорт доставляло то, что он вообще чувствовал ее изнутри.        Рико глубоко сомневался, что Кевин мог заразить его ЗППП, но очень тревожило то, что внутри может зародиться жизнь.        Его рациональная часть понимала, что это почти невозможно — не с его посаженным здоровьем. Годы таблеток делали своё дело, стирали даже слабые признаки вторичного пола. Течки приходили редко, как сбой в системе, и каждый раз — с ураганом боли, будто организм напоминал ему, что он всё ещё жив, но по ошибке.       Но ощущения внутри тревожили.        Было почти страшно.       Если у него появится щенок, главная ветвь скорее всего убьет его, если это первым не сделает хозяин.       Хотелось вскрыть себе живот.       Кожа чесалась.       Она была не его.       Будто её не по размеру натянули на его тело.       Он тёр кожу мочалкой, пока по бедрам и животу не появились новые розовые царапины. Он тёр, сливал воду, наполнял ванную пока не удостовериться что, вода стала прозрачной после очищения, но ощущение остались — жирной, невидимой плёнкой, которую он никогда не мог смыть. Пока отвращение не уступило место тупому оцепенению.       Тело всё ещё сжималось и дрожало, несмотря на обжигающий жар воды. Рико потянулся к крану и перекрыл поток. Тишина, наступившая после, была оглушающей — давящей как вакуум. Обернув полотенце вокруг талии, он заставил себя подняться и, пошатываясь, сделать несколько шагов к зеркалу над раковиной.       Дыхание сбилось.       От вида всех этих следов мутило.       Шрамы, укусы, синяки, царапины.        Все это казалось ему чужим, тело никогда не принадлежало ему.        Он наклонился ближе, его костяшки побелели и снова начали кровоточить, когда он сжал холодную фарфоровую раковину. Отражение расплылось. Это было не тело кого-то, кого ценили или желали. Это было тело солдата. Инструмента. Удобство. Дыра, которую использовали, заполняли и выбрасывали.        Отвращение скручивало живот.       Он был отвратителен.        Он всегда будет отвратителен.       Звук из-за двери — глубокий, приглушённый сном стон — застыл в его жилах. Альфа шевельнулся. Глаза Рико, широко раскрытые от новой волны паники, резко оторвались от отражения и устремились к двери ванной. Его сердце начало бешено колотиться в груди, словно отчаянная, запертая птица.       Он не был готов к новому столкновению.       Не сейчас.       Не когда он мог едва ли держаться на ногах.       Поэтому Рико затаил дыхание и прислушивался. Сердце билось слишком громко, отдаваясь в висках.       Кто бы мог подумать, что он когда-нибудь станет так реагировать на Кевина?        Даже после всего пережитого — после всех унижений, насилия, боли — сама мысль казалась глупой, почти комичной. Но не смешной. Смешным здесь уже ничего не было.        Только мерзким и отвратительным.       Он не сразу осознал, что тишина — не временная. Что за дверью не будет новых шагов, новых звуков. Комната будто вымерла. Тогда Рико медленно выдохнул и заставил себя действовать — автоматически, по привычке, так, как делал всегда после… чего-то подобного.       И занялся своей обычной рутиной, приклеил новые блокаторы на чувствительные железа — шея, запястья, внутренняя часть бёдер. Клей неприятно тянул воспалённую кожу, но без них оставаться не мог.       Потом занялся ранами — там, где мог. Он перевязал следы от укусов и царапин. Остальные синяки пришлось оставить. Здесь не было его припасов. Только небольшая гостиничная аптечка, чьих запасов едва ли хватало на его плечи.       Рико натянул на себя халат, и наконец-то позволил себе снова войти в эту проклятую комнату. Перед этим схватив мокрую рубашку с пола.       Шаги казались бесконечно тяжёлыми. Запах пота и крови стоял такой густой, что казалось — им можно задохнуться.       Тело Кевина лежало неподвижно. Его дыхание было поверхностным, но ровным. Веки дрожали, будто тот что-то видел во сне.       Рико остановился рядом. Силы окончательно оставили его — ноги подогнулись, и он опустился на колени, едва удержав равновесие, чтобы не коснуться ничего на полу.       Он не мог смотреть — ни на кровь, ни на другие следы, ни на чужое безвольное тело. В особенности — на вялый член Кевина, перепачканный его собственной кровью и смазкой. Поэтому, отказываясь принимать реальность, он дрожащими руками натянул на Кевина штаны, прикрывая всё это.       Внутри была буря.        Гнев, отвращение, страх, вина, всё сплеталось в вязкую пустоту. Лицо оставалось каменным. Эмоции словно застряли в теле, не находя выхода.       Рико думал о том, стоит ли ему просто убить Кевина, когда тот был сейчас таким беззащитным, или может стоило позвать кого-то из команды и наказать его.       Хотелось отомстить.        Сделать больно.       Убить.       Руки тянулись к чужой шее, желая оставить такие же следы какие были на его собственной.        Хотелось содрать кожу.        Вырвать все ногти на чужих руках.       Выколоть глаза.        Мерзко.       Отвратительно!       Он не хотел.       Какой бы занозой ни был Кевин, он всё же был кем-то для Рико. Поэтому тот отступил и, сжав в руках ту самую рубашку, принялся вытирать пол — стирая следы рвоты, спермы, крови. Всё, что могло хоть как-то напоминать о случившемся. Он двигался осторожно, почти бесшумно, будто боялся разбудить Альфу. Будто, если будет достаточно тихим, сможет стереть не только грязь, но и сам факт того, что это когда-то было.       Будет ли тот помнить?       А если вспомнит — изменится ли что-то?       Если забудет — сможет ли сам Рико забыть?       Как теперь смотреть на него, как говорить, как дышать рядом? Сделать вид, будто ничего не было?       Он не знал.       Когда поверхность пола перестала напоминать место преступления, он выкинул тряпку — вместе со всей одеждой, которая хоть как-то касалась этого акта. Это не было идеально вычищено, однако теперь не бросалось в глаза. Тем не менее густой запах все ещё стоял в воздухе.        Рико стоял посреди, комнаты не зная куда себя деть. Каждый вдох был неестественным и болезненным.       Будто что-то вспомнив, он поплелся к кровати и из-под подушки достал органайзер с таблетками. Это было единственное, что оставалось неизменным — его рутина, порядок.       Отмерять, считать, глотать. Лекарства, которые он принимал каждый день, каждое утро и вечер, без пропусков.       Но сегодня пальцы дрожали слишком сильно. Таблетки соскальзывали, падали, смешивались. Он пытался вспомнить дозировку, но в голове было пусто. Счёт сбивался. Тогда он просто собрал горсть в ладонь и проглотил всё, что оказалось у него в руке.        Он лёг на кровать укутавшись в одеяло. Потолок расплывался перед глазами.       В последнее время всё шло по пизде.       Хозяин на нервах — из-за КРЭ. Комитет не отстаёт, постоянно намекает, что Кевин теряет форму, что Рико мешает ему. Словно кто-то из них вообще способен был бы выжить без другого.       Он вспоминал матчи: как иногда показывал результат лучше Кевина, иногда — наоборот. Как злился, когда проигрывал в их собственном соревновании между собой. Как Кевин сжимал зубы, чтобы не показать раздражение. Но в конце концов — они выигрывали матч. Они были командой.       А теперь всё рушилось.       Комитет давил. Хозяин давил.       И Кевин…       Он просто хотел, чтобы зимний банкет уже закончился и они вернулись домой...       С этими мыслями, с болью, что пульсировала в теле, и туманом в голове, Рико закрыл глаза. Дыхание стало медленным. И наконец — провалился в темноту, где ничего не нужно было чувствовать.