Mon bel homme

Случиться это могло где угодно и когда угодно, а произошло в добром городе Паризьен. История стара, как мир, и свежа, как роза. Итак… Король Паризьена был мягкосердечен и справедлив, однако по наивности доброго человека, для которого и все вокруг кажутся добрыми, принял у себя странствующего священника. Суровая ледяная оболочка этого альфы, его холодная личина недосягаемой добродетели вводили в заблуждение. Никто не подозревал, что в глубине, под толщей снегов таится кипящая, яростная лава. Попав под влияние Клода Фролло, зловещего колдуна, скрывавшегося под личиной святого отца, король назначил того главным советником и фактически передал город в его руки. В любезностях, которые Фролло расточал королю, таилась язвительная зависть чёрной души; и так честный правитель, сам того не ведая, обрёк Паризьен на горькую участь. Известное дело, злой колдун не может без отвращения видеть счастливых, довольных людей. И тогда, чтобы питать свою тёмную силу, наслал Фролло проклятие Тоски на Паризьен. В старом городе, где солнечный свет с трудом пробивался сквозь узорчатые шпили соборов, поселилась Тоска. Не просто чувство — она стала дыханием этих улиц, вечной спутницей серых крыш и узких переулков. Тоска стелилась по брусчатке, просачивалась в трещины домов, оседала на оконных стёклах бледным туманом. Она пряталась под каменными арками мостов, кралась в глубине улиц, оплетала сердца людей невидимыми нитями. С ней просыпались и с ней засыпали, привыкнув к её тягучему, неизменному присутствию. Смех здесь звучал глухо и быстро затихал, а улыбки, словно редкие цветы, увядали, не успев распуститься. Горожане забыли, каково это — радоваться без причины, чувствовать лёгкость в груди, смотреть в глаза друг другу. Казалось, город замер между снами и явью, утонув в вечной тоске. Никто не знал, что именно Фролло наложил заклятие на Паризьен, и тень истинного хозяина этих улиц расползалась всё шире — слова Фролло никто не смел оспаривать, приказы его исполнялись незамедлительно. Клод не просто властвовал над городом. Он питался его печалью. Он выращивал Тоску, словно садовник, ухаживая за ней, подрезая ростки веселья и вырывая с корнем проблески счастья. Он отучил людей от смеха, сделал их тени длиннее, а дни — серее. Даже весна не смела ступить за городские стены, оставаясь снаружи, и больше не разносился над городом голос Аврора, главного колокола Нотр Дам, возвещая о начале нового дня. И не было в Паризьене охотника разбудить Аврора, ибо привратник собора, безобразное Чудовище, одним своим видом внушал страх и отвращение. Трудно поверить, но совсем недавно этот альфа был прекрасным юношей. И не смог Клод вынести чужого сияния, не смог смотреть на Тэхёна, не чувствуя зависти. Мстительные сверхъестественные создания выискивают себе жертву среди редких избранных обладателей не только вопиющей красоты, но и доброты, которой сопутствуют великодушие, благородство и шарм. Подгадить этим избранным — разве можно отказать себе в этом удовольствии? Фролло сделал Тэхёна своим служкой. Разрушил эту красоту, исковеркал её, превратил юношу в уродца, громоздкого, отвратительного, походящего на помесь волка со львом, чья спина искривилась под тяжестью проклятия, а лицо стало пугать людей. Теперь Тэхён скитался в тенях, прячась от посторонних взглядов, стараясь не встречаться с зеркалами. И не было ему нигде ни утешения, ни покоя, потому как только истинная красота могла разрушить тёмные чары, а откуда же ей взяться в жизни монстра, каким он стал? Сокровенными радостями его были книги — времени для чтения было достаточно, особенно в те дни, когда Фролло не мучил его приказами, — да розовый куст, что в тайне ото всех растил Тэхён в своей келье. Он рос вопреки всему — вопреки холоду каменных стен, вечному сумраку, давящей тишине. Тэхён ухаживал за ним с нежностью, которую не мог дарить никому другому. Он поливал его, очищал листья от пыли, бережно поправлял стебли. Каждый раз, когда среди колючих ветвей распускался новый бутон, сердце Тэхёна наполнялось тихим, робким счастьем.

***

Чонгук с наслаждением потянулся и открыл глаза. Солнце, стоявшее прямо над головой, прорывалось к нему яркими бликами сквозь густую завесу зелено-игольчатой кущи. В сосновом лесу цвёл прекрасный денёк. Звуки, приплывавшие из города, тихо гасли меж бесконечной колоннады мощных бурых стволов. Ах, юный омега был так беспечен! Нагулявшись по этому дивному лесу, он неосмотрительно уснул под сенью деревьев на мягком ковре опавших игл, и вот теперь обнаружил, что табор уехал без него. Но что толку грустить о людях, которые превыше всего в жизни ставят золотые монеты, не гнушаются воровством и обманом, и которые с такой лёгкостью оставили его на произвол судьбы? А может, наоборот — судьба даёт Чонгуку шанс начать новую жизнь? Может, в этом городе он найдёт место, где его талант певца и танцовщика придётся ко двору? Может, наконец исполнится пророчество, данное старым гадателем при рождении Чонгука: «Этот мальчик принесёт в мир свет и радость своим танцем!»? С такими мыслями солнечный, неунывающий омега вошёл в Паризьен, даже не догадываясь, что его ждёт. …Фролло в гневе смотрел, смотрел, не в силах отвести взгляд. Омега был высоким, с таким тонким станом, что казался ещё выше, чем есть. Его смуглая кожа отливала золотом в свете солнечных лучей. Он порхал в танце над мостовой площади, и каждый раз, когда его сияющее лицо возникало перед завороженными зрителями, взгляд больших чёрных глаз ослеплял, как молния. Он пел и танцевал, кружился так плавно, словно сама музыка велела воздуху подхватывать его; дивно-воздушный, как приносящий весеннюю свежесть ветер, и его улыбка освещала серые стены. Люди вдруг начали улыбаться в ответ, сердца их оживали. Привыкшие к унынию, они не понимали, почему сердце вдруг билось иначе, почему губы сами собой расплывались в улыбке. Казалось, этот танец несёт с собой что-то забытое. Лёгкость? Радость? Надежду… — Отныне у нас два солнца, — говорили люди. — Одно на небе, другое — поёт и танцует на площади. Клод стоял в тени колонн, сжимая в пальцах чётки. Он видел, как уходит его власть над этими людьми. Они вновь учились смеяться, их глаза вспыхивали светом. Из-за этого омеги. Гнев Клода рос, но вместе с ним росло и нечто иное — тёмное, болезненное желание. Он не мог оторвать взгляд от Чонгука. Чем больше тот сиял, тем сильнее, о все дьяволы преисподней, Фролло хотел его себе! Не в силах избавиться от наваждения, вечно преследуемый нежным напевом, ощущая ночью во сне, как тело Чонгука касается его тела, Клод хотел дотронуться до него. Узнать, кто он. Клод искал его, подстерегал на улицах, высматривал с высоты своей башни — увидев Чонгука однажды, он хотел видеть его тысячу раз, видеть непрестанно. И можно ли удержаться на этом скользком склоне? Клод перестал принадлежать себе. Каждый вечер он возвращался всё более завороженный, всё сильнее околдованный. Всё более обезумевший. Он разворошил всю таившуюся в глубине его души злобу, всю ненависть — искажённая любовь обернулась чем-то по-настоящему чудовищным. Но не только Клод наблюдал за Чонгуком. Высоко над площадью, в тени соборной колокольни, стоял Тэхён. В беспросветном существовании Чудовища засияла красота — чистая, звонкоголосая, ясноглазая. Его тянуло к этой красоте с каждым днём всё сильнее. Прижимаясь спиной к холодным стенам, он прятался за каменными карнизами, боясь приблизиться. Но приходил новый день, и Тэхён оказывался всё ближе, не замечая, насколько. Ноги сами собой несли его вперёд. Он спускался ниже, прячась за колоннами. И ещё ниже, пока не вышел на площадь, скрываясь за толпой. Люди были поглощены зрелищем и не замечали Чудовища, скрывавшегося за их спинами. И однажды — сам не зная, как — он оказался в первом ряду. Его толкнули. Тэхён споткнулся, капюшон слетел, и тёплый воздух коснулся его обезображенного лица. В следующую секунду площадь словно замерла. Толпа разом издала испуганно-полугромкое «ооох!», и те, кто стоял рядом, поспешно отшатнулись. Тэхён сжался, будто ожидая удара. Он уже столько раз видел это раньше: ужас, отвращение, смешки. Он знал, что сейчас будет. Одного не ожидал Чудовище — Чонгук не отвернулся. Он не охнул от страха, не отшатнулся. Львиная грива, густая и жёсткая, обрамляла чудовищное лицо, почти скрывая черты, но глаза… Глубокие и синие, как зимнее небо, не было в них ни ярости, ни злобы, а была глубокая печаль, человеческая, страдающая. Тёмные глаза омеги встретились с глазами альфы, и в них не было ни тени брезгливости. Напротив, взгляд этот был мягким, почти ласковым. Чонгук шагнул к нему и продолжил прервавшуюся было песню: — Любовь способна низкое прощать, и в доблести пороки превращать. И не глазами — сердцем выбирает… Вдруг раздался низкий голос Чудовища, и последнюю фразу они пропели вместе: — За то её слепой изображают. Впервые кто-то смотрел на Тэхёна, не видя в нём чудовище. Следующим вечером в дверь маленького домика на окраине, где поселился Чонгук, тихонько постучали. На пороге, укутанный в длинный плащ с большим капюшоном и дрожа от собственной смелости, стоял Тэхён. Он протянул Чонгуку прекрасную алую розу. — Она не завянет, — сказал он хриплым голосом. — Как и твоя красота. Как много может значить одна-единственная роза, когда живёшь в безысходности — чудовищем, запертым в соборе! Чонгук пригласил Тэхёна войти, однако тот в испуге замотал головой. — Нет, нет! Филину не место в гнезде малиновки, — упрямился Тэхён. — Я очень уродлив, знаю. Я тебя пугаю? Мне не по себе, когда ты так смотришь. Ты только из жалости не закрывай глаз, а я уйду в такое место, где тебе не будет меня видно. Ты не гляди, просто слушай. Но разве можно устоять перед такой красотой, особенно когда она добра и мила? Чонгук потянул Тэхёна за рукав, и ничего не оставалось, как покорно подчиниться. С того вечера они стали часто видеться и много разговаривать. Разумеется, тайком — так умолял Тэхён. Негоже, чтобы красоту видели в компании уродства, да и господин его вёл себя последнее время всё страннее. Чуяло нехорошее сердце Тэхёна. И только рядом с Чонгуком было спокойно и сладостно. Альфа рассказывал омеге истории — о дальних странах, о диковинных животных, о звёздах, обо всём, что прочёл в книгах. А читал он много. Чонгук, слушая, удивлённо круглил глаза, хлопал в ладоши и радостно улыбался. И Тэхён учился улыбаться в ответ. Улыбка его расцветала медленно-медленно, робко, осторожно. Тёплая, искренняя. Улыбка чудовища, которое больше не чувствовало себя одиноким. Улыбка человека, который наконец обрёл надежду. И всё же вздыхал он гораздо чаще, чем улыбался. — Я никогда так не чувствовал своего уродства, как теперь. Я кажусь тебе чудовищем, скажи? А ты, ты — солнечный луч, ты — капля росы, трель птички. Я же — нечто ужасное: не зверь и не человек, — говорил Тэхён Чонгуку, и взор чудовища то обволакивал омегу нежностью и жалостью, то взмывал вверх, полный огня. — Глупый, глупый альфа, — шептал Чонгук. — Я ни у кого не встречал такой прекрасной души, — и добавлял совсем уж тихо: — И таких красивых глаз. Это случилось в один из тех редких вечеров, когда город, хоть и ненадолго, забывал о своей тоске. Чонгук танцевал на площади, как всегда, грациозно и легко, а люди, собравшиеся вокруг, улыбались и аплодировали. Тэхён стоял, наполовину скрытый каменной колонной. Он всегда смотрел на танцы Чонгуком издалека, боясь подойти ближе. Но в тот вечер что-то изменилось. Может, это был свет заката, который окрасил небо золотым и розовым. Может, это была улыбка Чонгука, особенно прекрасная. А может, это было что-то внутри самого Тэхёна, что вдруг заставило его сердце биться чаще. Когда танец закончился, Чонгук подошёл к нему. Его глаза светились, как звёзды, а на щеках играл лёгкий румянец. — Тэхён, — сказал он мягко, — почему ты всегда стоишь в стороне? Подойди ближе. Тэхён хотел отказаться, хотел убежать, как делал это всегда. Но что-то в голосе Чонгука, в его взгляде, остановило его. Он сделал шаг вперёд, и в этот момент Чонгук протянул ему руку. — Ты всегда здесь, всегда рядом. Я вижу тебя. Спасибо тебе. Тэхён почувствовал, как его сердце сжалось. Никто никогда не благодарил его. Никто никогда не видел его. А Чонгук… Чонгук видел. Видел не уродство, а того, кто скрывался за ним. Видел его боль, его одиночество, его тихую преданность. И вдруг, именно в этот момент Тэхён понял, что чувствует что-то большее, чем просто дружбу. Тепло, которое разливалось по его груди, когда он смотрел на Чонгука. Желание быть ближе, защищать. Это… любовь. Но как признаться в этом? Как сказать тому, кто так прекрасен, что любишь? Тэхён опустил глаза, чувствуя, как его щёки горят от стыда. — Я… я просто делаю то, что должен, — прошептал он. Чонгук улыбнулся и взял его руку в свои. Тёплое и нежное прикосновение мягких омежьих ладошек на искривлённых, поросших шерстью пальцах. — Ты делаешь больше, чем должен, Тэхён. И я это ценю. Тэхён чувствовал, как его душа наполняется светом. Даже если он никогда не сможет сказать о своих чувствах вслух, он знал, что они настоящие. И этого было достаточно. Чонгук и Тэхён сидели в саду у домика. Вокруг цвели пионы, их аромат смешивался с запахом свежей травы. Чонгук, уставший после долгого дня, прислонился к дереву и смотрел на Тэхёна, который был погружён в книгу. — Тэхён, — вдруг сказал Чонгук, прерывая тишину. — Ты читаешь столько книг, знаешь столько всего… Скажи, каким бы словом ты назвал меня? Тэхён оторвался от книги и посмотрел на него. Он не испытывал затруднений в выражении своих мыслей ни ранее, ни теперь, но когда дело касалось Чонгука, язык будто отказывался ему служить. Как можно описать того, кто для тебя значит больше, чем все слова в мире? Чонгук улыбнулся, видя его замешательство. — Ну же, — поддразнил омега. — Ты же такой умный. Наверняка найдёшь что-то подходящее. Тэхён опустил глаза, чувствуя, как сердце замирает в груди. И вовсе не надо ему долго думать, перебирая в голове разные слова, которые знал. Достаточно одного, красивого и нежного, как сам Чонгук; Тэхён вычитал его в старинной книге на древнем языке. — Гюльбешекер, — прошептал он, едва слышно. — Ты как гюльбешекер. Чонгук вопросительно поднял брови. — Гюльбешекер? Что это значит? — Это слово из старого языка. Оно означает… того, кто собирает росу с цветов, — Тэхён улыбнулся, стесняясь. — Того, кто заботится о красоте, сохраняет её. Ты… ты как гюльбешекер. Ты приносишь свет и радость. Ты делаешь мир красивее. Чонгук замер, глядя на него. — Гюльбешекер, — повторил Чонгук, пробуя слово на вкус. — Мне нравится. Но знаешь, что думаю я? Тэхён посмотрел на него, ожидая продолжения. — Думаю, что если я гюльбешекер, то ты — солнце, которое согревает меня. Я… — Чонгук глубоко вздохнул, — я не собираюсь говорить, что не могу жить без тебя. Я могу жить без тебя, но я этого не хочу. Тэхён хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто взял руку Чонгука в свои и сжал её. С тех пор Чонгук иногда шутил, называя себя «твой гюльбешекер», а Тэхён только улыбался, зная, что для него это слово значит гораздо больше, чем просто красивое сравнение. Оно стало символом их любви — нежной и заботливой. Любви, в которой они пока не признались друг другу, но которой уже дышало всё вокруг.

***

Весь день Тэхён был занят тем, что перевозил книги из библиотеки собора в замок Фролло. Он так устал таскать тяжёлые фолианты, что в конце концов выбился из сил и решил немного отдохнуть. Задумавшись, он очнулся, когда тёмная ночь уже окутала город, словно тяжёлое покрывало. Луна, проплывая за лохматыми тучами, изредка бросала бледные лучи на узкие улочки, где царила тишина. Сегодня он слышал разговоры, не предназначавшиеся для его ушей, да и вообще не для чьих: господин Клод порой имел обыкновение говорить сам с собой. И теперь одна мысль не давала Тэхёну покоя. Ведомый ею, он пробирался по тёмным коридорам, прижимаясь к стенам и надеясь, что найдёт ответ на свой вопрос. Сердце его билось так громко, что казалось, услышат даже спящие стражи. Сумрак словно шептал ему: «Осторожно, осторожно…» Он знал, что если поймают, то участь его будет страшной. Но город медленно умирал под гнётом проклятия, люди теряли надежду, а Чонгук, единственный, кто принёс в их жизнь свет, находился в опасности. Тэхён должен был найти способ спасти всех. Библиотека колдуна была огромной, как лабиринт. Полки, уходящие ввысь, были заставлены древними книгами. Воздух был наполнен запахом старой бумаги и чего-то ещё — чего-то зловещего, как будто сама тьма следила за ним. Тэхён зажёг маленькую свечу, её пламя дрожало, отбрасывая неровные тени на стены. Он наугад листал книги, одну за другой, но ничего не находил. Руки его дрожали, а время утекало, как песок сквозь пальцы. Сквозь его уродливые, неуклюжие пальцы, на которые он был так отчаянно зол сейчас! Вдруг на глаза ему попалась потрёпанная книга, перевязанная чёрной лентой. На чёрной обложке был вытеснен белый лебедь, заключённый в круг — странный и необычный для такого места символ. Тэхён осторожно развязал ленту и открыл книгу. Страницы были исписаны древними рунами, которые словно оживали при свете свечи. Он начал читать, и с каждым словом его сердце сжималось всё сильнее. «Проклятие Тоски можно снять, если трижды ударить в колокол на главной башне в полночь полнолуния, — гласил текст. — Колокол охраняют десять горгулий, заколдованные принцы лебединого народа. Чтобы освободить их, нужно соткать для них рубашки из крапивы, собранной на кладбище в полночь. И пусть ткач не произнесёт ни слова, ибо если он нарушит молчание, то погибнет, а проклятие станет вечным». Тэхён почувствовал, как шерсть на загривке встала дыбом. Собрать крапиву на кладбище в полночь? Соткать десять рубашек в полном молчании? Почти невозможно. Но это единственный шанс спасти город, спасти Чонгука… и, возможно, себя. Он закрыл книгу, его пальцы дрожали. В этот момент свеча погасла, и тьма сомкнулась вокруг него. Тэхён замер, прислушиваясь. Ему показалось, что где-то вдалеке раздался шорох, словно кто-то следил за ним. Он быстро спрятал книгу на место и, стараясь не шуметь, выбрался из библиотеки. Тэхён сидел в своей маленькой келье под самой крышей Нотр Дам. Луна, выглядывая из-за туч, бросала бледный свет на его скрюченные руки — руки, которые когда-то были изящными и ловкими, а теперь стали почти бесполезными. Он смотрел на них, сжимая и разжимая пальцы, будто это могло вернуть им прежнюю силу. Но ничего не менялось. Пальцы, искалеченные заклятием, не могли держать иглу или ткать тонкие нити. Они не могли сделать то, что было необходимо. А вот Чонгук сможет. Его руки были нежными и умелыми, его душа — чистой и сильной. Но Тэхён не мог смириться с мыслью, что тот, кого он любит, должен пройти через такие испытания. Он закрыл глаза, представляя, как Чонгук будет собирать крапиву на кладбище в полночь. Жгучие листья оставят кровавые волдыри на его коже, холодный ветер будет пронизывать до костей. А потом — долгие часы свивать нити, плести рубахи, в полном молчании. Тэхён чувствовал, как его собственное сердце сжимается от страха и беспомощности. «Если бы только я мог сделать это за него, — думал он, глядя на свои руки. — Если бы только я мог взять эту боль на себя…» Так беспомощность ранит порой больше, чем любое проклятие. Тэхён встал и подошёл к окну. Внизу, на площади, он увидел Чонгука. Тот танцевал, как всегда, грациозно и легко, словно птица. И люди вокруг улыбались, забывая о своей тоске, когда смотрели на Чонгука. Любимая нежная малиновка. Его гюльбешекер. Ах, как Тэхён любит гюльбешекер, любит, любит! Но как же защитить того, кого любишь больше всего на свете, если сам не можешь ничего сделать? Как уберечь того, кто сильнее тебя, но при этом так уязвим? Тэхён опустился на колени, его глаза наполнились слезами. — Прости, — прошептал он в пустоту. — Прости, что я не могу сделать это за тебя. Прости, что ты должен страдать из-за меня. Он знал, что должен рассказать всё Чонгуку. Но почему же это так больно?! — Я сделаю всё, что в моих силах, — поклялся он. — Я буду рядом. Я буду защищать тебя, даже если мои руки не смогут ткать. Я буду твоей тенью, твоим щитом. И если понадобится, я отдам за тебя свою жизнь, не раздумывая ни мгновения. Хрупкая надежда едва теплилась в его душе — надежда на то, что когда-нибудь, когда проклятие будет снято, он сможет обнять Чонгука руками, которые снова станут сильными и красивыми. И тогда он скажет ему всё, что не мог сказать раньше.

***

Чонгук не мог не заметить этот пристальный взгляд. В толпе восхищённых зрителей он теперь всегда чувствовал пронзительные, ледяные глаза. В них плескалось что-то затаённое и тревожное; не просто отражение света или игра теней, а злая ненасытная страсть. Молчаливое присутствие этого альфы пугало Чонгука. Словно змей обвивал холодными кольцами его талию и влажные чешуйки скользили по его коже выше, к шее, чтобы шепнуть в самое ухо: «Стань частью моей тьмы!» А потом Чонгук переводил взгляд на Тэхёна. Тот всегда стоял поодаль, скрываясь в тени. Ах, как Чонгук хотел сказать ему о своей любви, чистой, первой, единственной! Как хотел прошептать: «Mon bel homme»! Как хотел перестать скрываться! Чонгук всегда был окружён вниманием. Его танцы, его улыбка, его грация — всё это притягивало людей. Но за внешней лёгкостью скрывалось одиночество. Люди восхищались его танцами, но никто не спрашивал, о чём он думает, что чувствует. Никто, кроме Тэхёна. Тэхён был рядом, всегда готовый помочь, всегда внимательный. Молчаливая забота говорила громче любых слов. Однажды Чонгук заметил, как Тэхён подобрал его платок, упавший на мостовую во время танца. Он сделал это так осторожно, будто прикасаясь к чему-то хрупкому и драгоценному. — Спасибо, — сказал Чонгук, забирая платок. — Ты всегда такой внимательный. Тэхён лишь кивнул, опустив глаза. Но омега заметил, как дрожали его руки. И Чонгук вдруг понял, что любит: и нескладность, и грубый голос, и безобразные лапы-руки, а ещё самые синие и красивые глаза, добрую душу и храброе сердце. — Ты знаешь, — сказал он тихо, — я часто чувствовал себя одиноким, даже когда вокруг было много людей. Но с тобой всё по-другому. С тобой я чувствую, что меня видят. По-настоящему видят.

***

— Итак, я всё правильно запомнил? — спросил Чонгук. — В полночь нарвать крапивы, которая растёт на кладбище, потом размять её ногами, ссучить из полученного волокна длинные нити и сплести десять рубашек. С той минуты, как я начну эту работу, и до тех пор, пока не закончу, я не должен говорить ни слова. — Чонгук! — Тэхён в отчаянии заломил руки. — Ты не обязан это делать! Прости меня! — Тссс, — омега приложил свою ладошку к губам Чудовища, без опаски касаясь острых клыков. — Мы сделаем это вместе. Мне лучше пожить у тебя, там меня не будут искать, — Тэхён энергично закивал, а Чонгук улыбнулся. — И я скажу тебе ещё кое-что перед тем, как на мои уста ляжет печать молчания. Мы победим, потому что солнце восходит только для тех, кто умеет надеяться. Мы не вправе отчаиваться. Надежда… есть. Чонгук пробирался сквозь ночной туман, его босые ноги ступали по влажной траве. Вокруг белели каменные плиты; время от времени он замирал, прислушиваясь, не идёт ли кто, но только ветер шептал в тишине свои непристойные молитвы. Он наклонился и осторожно сорвал первый стебель. Пальцы обожгло, но он не вздрогнул, не издал ни звука. Ведь хоть слово — и всё окажется напрасным. Крапива жалила кожу, словно сопротивляясь и не желая служить колдовскому рукоделию. Чонгук терпел, наполняя подол своей тонкой юбки, собирая свежие стебли, пока руки его не покраснели от ожогов. Пять ночей он приходил собирать колючие стебли, а затем возвращался в маленькую келью Тэхёна и плёл рубашки. И в тусклом свете свечи казалось, что в берлоге Чудовища стало светло, как в первый день ясного мая, и что пахло в ней цветами, весенними душистыми цветами зелёного леса. Тэхёну смотрел, как Чонгук, о чём-то задумываясь, складывал губы. Немного морщил и чуть прикусывал… Непроизвольно… Ни у кого больше он такого не видел. Чонгук работал, не замечая, как тёмные круги ложились под его глаза, как усталость сковывала пальцы. Тэхён не смел вмешиваться, но сердце его разрывалось от боли. Он видел, как дрожат плечи Чонгука, и когда обоим становилось совсем невмоготу, они искали утешения друг в друге. Тэхён будто врастал в каменный пол. Его огромная косматая голова уходила в плечи, точно голова льва, под гривой которого не видно шеи. Он держал трепещущего омегу, повисшего на его руках, держал так бережно, точно боялся его разбить или измять. Казалось, Тэхён чувствовал, что это было нечто хрупкое, драгоценное, созданное не для его рук. Он то не осмеливался коснуться Чонгука даже дыханием, то вдруг сильно прижимал к своей мощной груди, как своё сокровище. Гюльбешекер для бель омм. Бель омм для гюльбешекер. Когда Чонгук в изнеможении засыпал, склонившись над незавершённой рубахой, Тэхён осторожно опускался перед ним на колени, брал его израненные руки в свои и бережно смазывал покрасневшую кожу, чтобы хоть немного унять боль. Чонгук никогда не говорил ему спасибо. Не мог. Просто касался его щеки своей ладонью. Каждый жест, каждое прикосновение значили больше, чем любые слова — и это тоже было впервые. Он не мог танцевать, не мог говорить, не мог даже выйти на улицу. Только торопился, торопился быстрее закончить рубашки. Руки его покрылись волдырями и опухли, но он не останавливался. Каждый стежок был шагом к спасению. Горожане, конечно, заметили исчезновение Чонгука. Они скучали по его танцам и заволновались. «Где он? Что случилось?» — шёпотом спрашивали они друг друга. И чем дольше Чонгук отсутствовал, тем громче становился их ропот. Люди уже не были так безразличны и покорны, как раньше. И Фролло чувствовал, что теряет силу. Он злился, злился и думал о Чонгуке. Мысли об этом омеге были крылаты, неуловимы, неистребимы. Они смешивались с воздухом. Они превращались в стаю птиц, разлетающихся на все четыре стороны. Они занимали все точки во времени и пространстве. Слепая страсть — самая упорная, а уж по части упорства мало кто смог бы потягаться с Фролло. Сильнее всего она, когда безрассудна. Тем твёрже, чем меньше у неё оснований. Какое же страшное единство пороков толкало этого альфу в бездну! И Фролло вспомнил, как странно Чудовище глядел на танцующего омегу. О память, палач ревнивца, заставляющая носить тюрьму в себе! И правда, которая всё это время была у него под носом, вдруг ударила наотмашь, а потом жестокая ярость запылала в чёрном сердце, требуя мести и наказания. Фролло приказал Тэхёну отправиться в соседнюю Паризьену деревню под каким-то незначительным предлогом и возвращаться не ранее, чем на следующий день. Приказы господина никто и никогда не смел обсуждать, но как мог Тэхён повиноваться?! Сегодняшней ночью наступало полнолуние, а Чонгуку оставалась последняя рубашка! Нет, между покорностью и Чонгуком, приказами и Чонгуком, жизнью и Чонгуком, в конце концов, он всегда будет выбирать Чонгука. Так что с полдороги Тэхён твёрдо решил, что вернётся, и будь что будет — сегодняшняя ночь решит всё! Тем временем слуги Фролло схватили Чонгука. Вместе с ним они забрали и его рукоделие, которое должно было стать доказательством его колдовства. — Вот она, правда! — кричал Фролло на площади, держа в руках одну из рубашек. — Он ведьма! Он ткал эти рубашки, чтобы наслать на город проклятие! Горожане, растерянные и напуганные, не хотели верить, что ясноглазый омега, который принёс им столько радости, мог быть злодеем. Однако страх перед Фролло всё ещё был силён, и они молчали, опустив глаза, пока слуги колдуна готовили костёр. Большой костёр на большой площади, где ещё совсем недавно лилась звонкая песня и танцевал солнечный Чонгук. А Чонгук в темнице продолжал свою работу. Руки его дрожали, но он не останавливался. Он должен успеть! В соседней камере, такой же низкой, узкой, больше похожей на клетку с земляным полом, сидел молодой священник Валентин. — Почему ты не говоришь? — он с сочувствием смотрел на Чонгука. — Почему не защищаешь себя? Чонгук лишь покачал головой. Он не мог говорить. Одно слово — и всё будет потеряно. Вместо этого он продолжал работать, его пальцы двигались быстро, хотя боль была едва выносима. Сердце Тэхёна сжалось от ужаса, когда он увидел опустевшую келью. Но до полуночи ещё несколько часов, и он не вправе отчаиваться. Не сейчас! Ведь надежда… есть? Потух солнечный луч за городом, утонул в голубоватом хрустальном свечении выплывшей луны. Запахло сильнее цветами, первыми ландышами из леса. Птицы прокричали свой последний привет перед ночью, и всё уснуло, затихло до утра. На небе зажглись звёзды, яркие и красивые. Вряд ли их волновало, сколько оставалось жить Чонгуку.

***

Падре Валентин был человеком редких доброты и сострадания, чьи слова проникают даже в самые тёмные сердца. Его храм, утопавший в цветах, был единственным местом в городе, где Тоска не смела задерживаться. Падре нёс свет, утешал страждущих и исцелял словом. А ещё он соединял сердца. Валентин верил, что любовь — это высшее из чудес, дарованное людям. Он тайно венчал влюблённых, несмотря на жестокий запрет Фролло заключать браки по любви. Когда Клод узнал о тайных венчаниях, он приказал схватить священника. Но даже в заточении он не потерял веры. Каждый день он молился о спасении Паризьена и о любви, которая сильнее смерти.

***

Тэхён стал на колени перед небольшим зарешёченным окошком и наклонился ещё ниже, так, что упёрся лбом в грязные прутья. — Чонгук, любовь моя, — Тэхён не понимал, как сдерживался от рыданий, — что нам делать? Я не могу вытащить тебя отсюда! Я поистине монстр! По другую сторону решётки Чонгук встал на цыпочки и протянул обезображенные пальцы своему бель омм. Руки его горели огнём, его самого собирались сжечь, но он улыбался — рубашки готовы и у Тэхёна есть время довести всё до конца. Тэхён узнал его пальцы за мгновение до того, как они его коснулись. Он испустил животный стон, который мог с равным успехом выражать как исступлённый восторг, так и непереносимую боль. А может, и то, и другое вместе. — Знаешь, когда чудовище не чудовище? — удивительно, но омеге хватило сил тихонько рассмеяться. — Когда ты любишь его. Кроме того, ты никогда и не был монстром по-настоящему. А ещё у тебя самая красивая родинка на свете на кончике самого красивого носа. В неверии Тэхён коснулся своего лба, щеки, потом носа и губ. Не может быть! Но ведь истинная красота действительно способна на чудо. Крупная слеза покатилась по прекрасному лицу альфы и упала на израненную ладонь Чонгука, но тот даже не поморщился. — Тэхён, ты должен пойти в собор и снять проклятие, иначе всё было зря, — омега разрывал сердце своим умоляющим взглядом. — Пожалуйста. Мон бель омм, ты самое красивое, что я встречал в жизни. Даже если мне суждено умереть, я ни о чём не жалею. Тэхён молча глотал слёзы и помогал Чонгуку, пока тот аккуратно просовывал через решётку рубашки. — Нет, я не могу оставить тебя, — задушено простонал Тэхён. — Я люблю тебя так, что готов отдать всё. Но что моя любовь, если я не могу спасти тебя? Валентин, до этого молчавший, подал голос: — Любовь — это уже спасение, сын мой. Чонгук печально улыбнулся: — Ты должен поторопиться. И должен вернуться ко мне, обещаешь? А потом повернулся к Валентину и тихо попросил: — Пожалуйста, падре, скрепите наш союз, чтобы мой муж быстрее ушёл и быстрее вернулся. Браки по большой любви не всегда свершаются на небесах. Иногда кажется, что место совсем неподходящее, но ведь только любовь имеет значение. И Валентин, склонив голову, произнёс слова благословения. — Я венчаю вас, — сказал он, — не в золоте и не в свете, но в вере, что любовь ваша пройдёт через любые испытания. Пусть даже тьма сомкнётся вокруг, но свет, что вы дарите друг другу, не угаснет. Тэхён почти лежал на земле, Чонгук изо всех сил тянулся на цыпочках выше, и всё, что они могли — с трудом переплести пальцы. Чистое, невинное касание — и теперь ничто не сможет разделить их сердца.

***

Когда Чонгука схватили и бросили в темницу, Клод Фролло почувствовал мимолётное удовлетворение. Наконец он одержал победу! Тогда почему где-то в глубине того, что заменяло ему душу, он чувствовал пустоту, которую не могли заполнить ни власть, ни страх, который он внушал людям. Он всё ещё жаждал чего-то большего. Фролло вошёл в казематы со смешанными чувствами: брезгливость боролась в нём с предвкушением встречи с Чонгуком. — Какое неожиданное соседство, — надменно произнёс Клод, увидев Валентина. — Уберите его отсюда и оставьте нас наедине, — приказал он стражникам. — У ведьмы должна быть возможность раскаяться на последней исповеди. Валентин же смотрел на него не со страхом, а с жалостью. — Как же страдает твоя несчастная душа! Клод хотел рассмеяться, хотел сказать, что его душа давно мертва. Но что-то в глазах Валентина остановило его. Не ненависть, а искреннее сострадание. — Ты ничего не понимаешь, никчемный бета, — прошипел он. — Мир жесток и в нём правит сила. — Сила, построенная на страхе — это слабость, — мягко ответил Валентин. — Любой человек может измениться. Даже такой, как ты. Эти слова засели в голове Клода, как заноза. Валентин говорил правду — ту правду, которую Клод не хотел знать. Чонгук поднял бездонные глаза на священника. — Что я вам сделал? За что вы ненавидите меня? — Я люблю тебя! — крикнул Фролло. Он упал к ногам Чонгука, пожирая его пламенным взглядом. — Слышишь, я люблю тебя! — Что это за любовь такая!? — содрогаясь, спросил Чонгук. — Любовь отверженного. Ты ещё успеешь полюбить меня после того, как я спасу тебя. О омега, сжалься надо мной! — воззвал священник. — Ты думаешь, что ты несчастен? Да ты не знаешь, что такое несчастье! Любить и быть ненавистным! Любить со всем неистовством, чувствовать, что за тень его улыбки ты отдал бы все сокровища мира, свою кровь, вечность; день и ночь лелеять его в своих грёзах — и видеть, что он влюблён в проклятого уродца! Изнемогая от ревности и ярости, быть свидетелем того, как он расточает свою любовь и красоту ничтожному чудовищу! Знать, что это тело, каждый изгиб которого обжигает, трепещет под поцелуями другого! Любить его руки, его плечи, терзаясь, мучительно грезить о его смуглой коже! Поистине это клещи, раскалённые в адском пламени! — Как бы я хотел, чтобы вы никогда меня не видели! — воскликнул Чонгук. — Но я увидел! Я помню этот день так ясно, — продолжил священник. — Достаточно какой-нибудь одной несчастной мысли, чтобы сделать человека бессильным и безумным… То, что я увидел, видели и другие, не только я. А между тем зрелище это не было создано для глаз человека. Там, в центре площади — был полдень, солнце стояло высоко — танцевал омега. У него были чёрные блестящие глаза, в тёмных волосах его, когда их пронизывало солнце, загорались золотые нити. Его синее платье, усеянное блёстками, искрилось, словно пронизанная мириадами серебряных точек летняя ночь. Его гибкие смуглые руки сплетались и расплетались вокруг его тонкой талии. Линии его тела были изумительно прекрасны! Блистающий образ, не меркнущий даже в свете солнечных лучей… Чонгук, это был ты! Изумлённый, опьянённый, очарованный, я дал себе волю глядеть на тебя. И глядел до тех пор, пока внезапно не вздрогнул от ужаса: я почувствовал себя во власти чар! Чонгук молча слушал горячечные речи Фролло, а тот не останавливался. — Я думал, что исцелюсь! Но я смутно надеялся и на то, что приговор отдаст тебя мне в руки. Что в темнице я настигну тебя, буду обладать тобой и тебе не удастся ускользнуть от меня. Ты уже достаточно времени владел мной, теперь я овладею тобой! Когда творишь зло, твори его до конца! В чрезмерности греха таится исступлённое счастье! Священник и колдунья могут слиться в наслаждении на подстилке из соломы в темнице. Умоляю, мучь меня одной рукой, но только ласкай другой! Пожалуйста, Чонгук, я могу спасти тебя! Чонгук яростно сверкнул чёрными глазами и презрительно выплюнул: — Никогда, никогда я не стану вашим! Ни в этой жизни, ни в какой другой! А теперь убирайтесь, ведьма отказывается исповедоваться. И ничего больше не было слышно в темнице, кроме вздохов капель воды, зыбивших лужу во мраке.

***

В наступившей ночи главные врата Нотр Дам казались огромным ртом на тёмном фасаде, готовым пожрать каждого, кто осмелится подойти ближе. Башня колокольни, высокая и старая, угрожающе нависла над Тэхёном серыми стенами, но у него не было времени ни на страх, ни на раздумья. Он бросился бежать вверх по широким ступеням каменной лестницы, прижимая к груди свою драгоценную ношу. Тэхёну почудилось, что собор заколебался, задвигался, ожил, что каждая колонна превратилась в толстую лапу, которая топала по каменным плитам. Храм принял ужасающий вид: тут и там раскрывались глаза и пасти; слышен был лай каменных псов и шипение каменных змей и драконов, которые денно и нощно с вытянутыми шеями и вытаращенными глазами сторожили громаду. И вдруг в это потустороннее многоголосие ворвалась барабанная дробь — сигнал к началу казни. Тэхён сжал зубы, рванул изо всех сил через последние ступени и влетел на колокольню. Пронзительный ветер, казалось, желал выжечь альфе глаза. Но он видел, видел… Горгульи. Они стояли, глядя на него каменными глазами и развернув могучие крылья, готовые наброситься и разорвать смельчака на части. Тэхён почувствовал, как что-то сильное и тёмное хочет проникнуть в его душу. Ядовитый холод заструился по его рукам, заставив Тэхёна задрожать. Но не от холода — от ярости. Никогда, никогда он не позволит злу одержать верх! — Во имя любви, — прошептал Тэхён, набрасывая рубашку на ближнюю к нему горгулью. Внезапно камень засиял, осыпался пеплом, и захлопали крылья, роняя белоснежные перья. Прекрасный лебедь, увенчанный золотой короной, вытянул длинную шею и склонился перед Тэхёном. Оставались ещё девять принцев, но совсем не осталось времени. Барабаны на площади смолкли. Слегка повернув голову, Чонгук через плечо взглянул на Клода Фролло. Тот стоял неподвижно, с поднятой рукой, указывающей на костёр, застывший, словно статуя. Наконец Чонгук сказал: — Вы отвратительны и жалки! Тогда рука Клода медленно опустилась. Взгляд его, полный глубокой безнадёжности, упал на камни мостовой. Он прошептал: — Если бы камни могли говорить, они бы сказали: вот человек, который поистине несчастен. Фролло предпочитал видеть Чонгука в руках палача, нежели в объятиях Тэхёна, но… Как же неистово он страдал! И прозвучал глухой, тяжёлый звон — колокол, наконец, заговорил. Проклятие тонуло и исчезало, растворялось в густом сильном голосе Аврора. Собравшиеся на площади замерли в благоговейном молчании, слушая божественный звук, изгоняющий Тоску. Фролло тенью скользнул из толпы, никто даже не глянул в его сторону. Вероятно, ему стоило покинуть Паризьен незамедлительно. Но тогда мучившие его вопросы так и остались бы без ответов. И он пошёл к единственному человеку, который мог ему помочь. Он пошёл к Валентину. — Как мне жить? — Клод, вцепившись в решётку, с мольбой смотрел на Валентина. Впервые по-настоящему рассмотрев тихую красоту беты, его мудрые глаза, милые ямочки на щеках, чудесную улыбку, он спрашивал себя, почему же он не видел этого раньше. — С любовью, — просто ответил Валентин. Фролло разразился жутким смехом и вдруг побледнел: он вгляделся в самую мрачную сторону своей страсти, ядовитой и подлой, которая привела Чонгука на костёр, а его — в ад. — Я покажу путь, — Валентин сжал его пальцы. И в этот момент Клод понял, что его жизнь только начинается. Он больше не был пленником своей тьмы. Он был свободен. Люди расступались перед ними, когда Чонгук и Тэхён медленно шли навстречу друг другу. Измученные, но счастливые; глаза в глаза — неотрывно; и не было под звёздами любви прекрасней, чем эта. — Гюльбешекер, — прошептал Тэхён. Он коснулся щеки Чонгука, нежно провёл пальцами по шёлковой коже, и после слова стали не нужны. Когда их губы встретились, казалось, что всё вокруг замерло в этот миг. Выдох, тихий стон, ладошки Чонгука на плечах Тэхёна — теперь у них одно дыхание на двоих, одна любовь. И целый мир..

***

Они поселились в маленьком домике на окраине города, недалеко от леса. Дом был простым, но уютным, и в саду росли алые розы — те самые, что стали символом их любви. Тэхён стал советником короля, Чонгук учил детей танцам и музыке. Когда в праздники омега танцевал на площади, его альфа всегда стоял в первом ряду и с гордостью любовался мужем. Иногда по ночам, когда луна освещала их сад, они танцевали вместе. Тэхён, который когда-то боялся даже подойти ближе, теперь кружил Чонгука в своих объятиях. И они улыбались, и пели, и танцевали, танцевали, танцевали. Их маленький секрет был прост: вера в то, что даже после самой тёмной ночи наступает рассвет, надежда на лучшее и любовь. Много-много любви.