Чужие штаны

«Без любви не было бы жизни: кто боится и избегает любви, тот не свободен» — А. Чехов

***

Первое, что бросается в глаза, когда подъезжаешь к Московскому вокзалу — стройки, панельки, снова стройки, автострада с машинами, но почему-то уже за несколько километров до города чувствуешь — дом. Дом — понятие вообще странное: кто-то уверен, что дом — это там, где сам человек, кто-то ставит на то, что дом — это место, где тебе хорошо, а кто-то справедливо отмечает, что нет у этого слова одного конкретного значения. Возможно, так оно и есть, что дом — это чувство глубоко личное, эдакое ощущение бесконечной свободы, когда осознаешь, что каждый элемент собственного состояния в порядке. Не сказать, что Арсений последние годы хоть изредка был в порядке, но у него накопилось достаточно причин, чтобы вернуться туда, где быть не в порядке чуть проще. И теперь, когда он стоял на перроне Московского вокзала, докуривая сигарету на морозном воздухе, он думал о том, что все имеет свойство заканчиваться. Даже те поиски, что должны были открыть ему что-то новое и заставить переосмыслить жизнь. Внутренний критик частенько упрекал его в том, что ближе к тридцатке стоило бы заняться уже чем-то серьезным, а не вечно искать себя. Арсений на это, разумеется, только усмехался. Потому что его жизнь больше походила на игру в кошки-мышки с собой, чем поиск частей своей личности, которые, соединяясь, должны были создать цельного человека. За плечами было оставлено многое, но многое было и приобретено. Однако возвращение домой после долгих путешествий в попытках зажить новой жизнью, стирало все пометки о достижениях. Потому что о таких людях всегда говорили одно: «где родился — там и пригодился», и добавляли: «нечего было спорить с судьбой». Не то чтобы Арсений прямо спорил, но поконфликтовать пришлось. Вернуться домой было не сложно — разве что возникли проблемы с транспортировкой вещей. Гораздо сложнее оказалось столкнуться с самим собой в пределах Родины. Вот так выйти на площадь перед Московским вокзалом, вдохнуть влажный петербургский воздух и осознать — теперь все заново. Он шел в квартиру, которую покидал много лет назад, катил свой чемодан по брусчатке и не знал, было ли хоть одно решение в его жизни правильным. Его убеждения говорили, что да, и что ошибок, в целом, не бывает, потому что каждый неверный шаг — опыт, влияющий на формирование, но вот последствия этих решений эту веру раз за разом разрушали. Петербург за последние годы не изменился: не похорошел, не стал выглядеть хуже, но постарел: где-то посыпалась штукатурка, где-то откололась кладка, а у домов в центре так и не сняли леса. Арсений улыбался сам себе — в чем-то с этим городом они были особенно похожи. На родных улицах жизнь шла своим чередом, разве что открылись новые магазины, поэтому людей стало в тихих районах заведомо больше. Вековой гранит как замер лет семьдесят назад, так и стоял — Арсений перед ним тоже замер. Он остановился со своим побитым чемоданом прямо перед парадной, достал ключи, которые не думал, что когда-нибудь снова возьмет в руки, и прислушался к шуму — вдалеке гудела холодная Фонтанка. А вот здесь, в самом сердце Петербурга, жизнь затихала. Код от домофона не изменился, облупленная краска на стенах — тоже. Один пролет, второй, третий, и вот уже показалась знакомая дверь. Все такая же несуразная, обтянутая кожей, как в фильмах девяностых. Чем чаще мигала лампочка в фонаре на этаже, тем дольше Арсений не решался вставить ключ в замочную скважину. Он знал, что мог написать смс-ку, а сейчас мог бы позвонить в дверь. Но этот ритуал с открыванием двери пропустить не мог. Внешне ничего не изменилось, но он предполагал, что изменилось многое в этой квартире. И когда он открыл дверь, то быстро в этом убедился. — Добрый день? — раздалось из коридора. Его встретил удивленный молодой человек, который в этот момент вытирал волосы полотенцем. Тот так и застыл с задернутыми руками и немым вопросом на лице. — Бывало и получше, — Арсений по-свойски зашел в коридор, кинул ключи на этажерку, и стал переодеваться как ни в чем не бывало. Из коридора старую мебель так и не вынесли: там стояла все та же этажерка, та же вешалка, и даже та же обувница. Правда кожаная куртка с крючка куда-то пропала. — Мне нужно спросить что-то вроде, а что происходит, или я могу сначала бросить полотенце на батарею? — Как хотите, — мужчина обошел парня, заглянул в дальнюю комнату и оставил там чемодан — с момента отъезда в ней, кажется, даже пыль не протирали, — Можете даже начать требовать документы и звонить в полицию. Но разрешите сначала выпить кофе, если Вы не против, — он тяжело вздохнул и потер лицо руками, — У меня было два перелета и восемь часов в поезде. Молодой человек оглядел понурую фигуру, чуть нахмурился, но диалог продолжать не стал. И вроде он хотел что-то сказать, но то ли посчитал это неуместным, то ли не осмелился. — Вторая полка, шкаф около плиты. Там растворимый и молотый — выберите, какой больше понравится. Он ретировался в ванную, а Арсений поплелся в кухню. Интерьер остался почти тем же — только поменялся холодильник и стол. В остальном сохранился советский интерьер. Еще лет пятнадцать назад мужчина очень просил, чтобы родители выкинули всю эту рухлядь или забрали ее с собой при переезде, а сейчас он смотрел на резные шкафчики, старый буфет и все элементы профессорской роскоши, и думал о том, что все-таки неплохо, что мебель осталась. Кофе сварился быстро, и по кухне разнесся запах кофейных зерен. — Вы, видимо, Арсений? — раздалось из коридора. Долговязый парень успел переодеться, подсушить сбитые кудри, и теперь стоял в дверном проеме, глядя на человека за столом. Тот даже не поднял головы — молча мешал сахар в своей чашке. — Неужели обойдемся без полиции? — Уж не знаю, — он усмехнулся, и было непонятно, из-за чего конкретно, — Все-таки, вломились без предупреждения, оккупировали квартиру, пьете мой кофе, — стул скрипнул — его подвинули к себе, — Могли бы позвонить. — Еще неделю назад я не подозревал, что вернусь в Россию, так что прошу прощения, что внезапно нагрянул, — Арсений протянул чистую кружку, — Так получилось. Они так и не взглянули друг на друга: один наливал себе кипяток, другой — продолжал методично мешать сахар, который уже давно растворился. За окном падал снег — в конце февраля это было аномальным явлением. Изменились погодные условия, а тем временем изменилась и жизнь. Оба посмотрели в окно, но каждый подумал о своем. — Мне нужно будет выселиться, я так понимаю? Арсений от неожиданности аж резко поднял глаза — очки съехали на нос. — Нет, с чего Вы взяли? — на лбу залегла глубокая морщинка, — Или у Вас есть такое условие в договоре? — Договоре? — Ну да, у Вас же должен быть какой-то договор, по которому Вас заселяли. Парень покачал головой, нервно вздыхая. Он нащупал пачку сигарет на столешнице и кивнул в сторону коридора. — Курите? — Курю. — Пойдемте покурим, — Арсению в руки прилетело чужое пальто с вешалки, — Предполагаю, что это не пятиминутный разговор. Они и пошли, причем на балкон гостиной, который раньше был закрыт для всех, кроме тех членов семьи, кто ухаживал за цветами. Теперь никаких цветов на балконе не было, а на том выступе, где всегда стояли горшки, валялась одинокая пепельница. Арсений облокотился на перила — снег, и правда, сыпал. Стоял февральский холод, который бывает только тогда, когда на душе гадко. Когда оба зажгли сигареты, повисло молчание — наверное, никто не знал, как начать разговор. Парень подошел ближе и тоже облокотился о перила. Он стоял с влажными кудрями на промозглом ветру, но вряд ли его сейчас волновала возможность заболеть. Он просто стоял, вдыхал никотиновый дымок, и кто бы знал, о чем думал. Возможно о том, что жизнь теперь пойдет совсем другим чередом. — Вы хоть имя мое знаете? — раздалось беззвучно. На ветру вообще было проблематично услышать хоть что-то. — Не интересовался. — То есть Вам настолько было плевать, кто живет у Вас в квартире? — Настолько, — Арсений повернул голову, чтобы грустно усмехнуться, — Еще вопросы? — Да, пожалуй, есть один. Повисла секундная пауза, которая что-то изменила в порядке происходящего: своя флегматичность столкнулась с чужой напористостью. Конечно, ничего хорошего из этого выйти не могло. — Задавайте. — Почему Вы вернулись теперь? — и мужчина лишь закатил глаза, — Прошло достаточно времени. Я, вон, университет успел закончить. — Поздравляю. Надеюсь, без троек. — Без троек, — странное напряжение повисло в воздухе, — Но Вы с темы-то не слезайте. Арсений улыбнулся своей тоскливой улыбкой, делая еще одну затяжку. — Знаете такое выражение: «много будете знать — скоро состаритесь». А Вам, как я вижу… — он оглядел парня с ног до головы, — стареть еще рано. Обстоятельства так сложились, вот и все. — Но ведь так не бывает. — Как не бывает? — Люди просто так не бросают то, чем горят. И снова уголки губ состроили грустную улыбку. — Может быть. Только вот какой нюанс, Антон, — мужчина потушил сигарету, — огонь невозможно контролировать. Сегодня — горишь, завтра — сгораешь заживо. Простая схема, не находите? Он открыл дверь балкона и шагнул в гостиную. — И зачем соврали? — Антон пожал плечами. — О чем конкретно? — О том, что не знаете, как меня зовут. Арсений снял пальто, кинул его на спинку дивана, и направился к своему чемодану. — Не берите в голову — лучше расскажите мне, что за булочная открылась на другой стороне улицы. Хотелось бы позавтракать. В этом дне странным было все: и первая встреча с городом, и встреча с Антоном, о котором Арсений знал всего несколько фактов со слов мамы, и столкновение со своим прошлым, в стенах которого теперь бродил новый элемент. Высокий, кудрявый элемент. Глупо было не подумать заранее о том, что подобной ситуации стоило ожидать, но еще глупее было делать вид, что ее можно будет проигнорировать. Но игнорирования не вышло: теперь Арсений вместе с кудрявым элементом шел в кофейню напротив, думая лишь о том, сколько месяцев ему потребуется, чтобы все объяснить.

***

Говорить было непривычно: не только потому что теперь приходилось говорить на родном языке, но еще и потому, что в воздухе висело слишком много вопросов, на которые стоило бы подобрать ответы. Только вот ответов не было, и никто не знал, с какой стороны лучше зайти, чтобы начать разговор. Антон молчал, о чем-то размышляя, и все куда-то шел, а Арсений плелся за ним: они петляли дворами, шли переулками, и иногда забредали в Богом забытые углы Петербурга. В глубине проспектов нашелся маленький сквер, где хозяева вечером выгуливали своих собак. На холоде курить не хотелось, но и говорить тоже было не кстати, поэтому Арсений устало ходил из одной стороны в другую, пока за ним наблюдали. Вообще все это напоминало плохой ситком: сейчас откуда-то должен был выпрыгнуть режиссер и скомандовать «заново». Но это был не ситком, а странная жизнь, которая каждый раз подкидывала новые сюрпризы. — Давайте так: Вас будет устраивать соседство, в том случае, если я займу дальнюю комнату? — внезапно бросил Арсений, заставляя парня дернуться. Тот чуть не пролил свой кофе на джинсы. — А почему должно нет? — он удивленно вскинул брови, — Учитывая, что я живу в Вашей квартире даром. — Не даром, Вы платите коммуналку. — Как здорово, что и об этом Вы знаете, — ухмылка расползлась на чужом лице. Диалог, определенно, не строился. — Родители поставили меня в известность, — на скамейку все-таки пришлось сесть. — Но при этом Вы без понятия, что никакого договора у нас нет? Арсений на секунду смутился, думая о том, что, действительно, толком ничего не знал. Информации было минимум. Он знал о парне, который в свое время поселился в этой квартире, потому что ему нужно было где-то пожить пару недель во время поступления — мама предложила сыну коллеги этот вариант. Знал и о том, что Антон — «хороший мальчик, который будет следить за цветами и котом». Возможно, именно потому, что он обещал следить за цветами, мама решила вместо поиска квартирантов договориться с ним. Собственно, больше Арсений ничего не знал. За много лет он ни разу не интересовался, что происходило у него дома, но поскольку видел, что счета погашались каждый месяц, вопросов и не задавал. А теперь главный вопрос сидел справа от него. — Послушайте, давайте я сразу кое-что поясню, — парень отставил свой стакан с кофе, внимательно вглядываясь в чужие глаза, — Когда я уезжал, меня не интересовала ни дальнейшая судьба квартиры, ни махинации родителей по устройству этой жилплощади. Я был уверен, что уже никогда не вернусь, но жизнь распорядилась иначе. Теперь мы имеем то, что имеем, — мужчина потер лоб ладонью, — Так что да, я без понятия, на каких условиях, ну… — он тяжело вздохнул. — Я живу у Вас дома, да, — и Антон рассмеялся, разбавляя общую тяжелую атмосферу. — Не передергивайте. — Даже не пытаюсь, — он сделал глоток кофе и протянул пачку сигарет мужчине, — Просто мне представлялось, что, в случае, если Вы вернетесь, мне нужно будет искать себе жилье. По крайней мере, с Вашей семьей был такой договор. И если по началу я держал за собой место в общежитии, просматривал объявления о съемных квартирах, то год на третий бросил эту затею, — уголки губ быстро опустились вниз, — Но вот Вы с утра материализовались на пороге… — Родители, все-таки, ни на секунду не теряли надежды, что я сбегу из своей Европы сразу же, как увижу реальную жизнь… — Арсений грустно хмыкнул, — Даже забавно. Ему на это только тихо рассмеялись. — Так, получается, увидели? — Не пытайтесь вывести меня на ответ, почему я все же выбрал дом, — мужчина достал связку ключей и открепил от них брелок с Эйфелевой башней, — В любом случае — не ищите новую квартиру. Держите, — он протянул его Антону, — это Вам. Мне он уже не нужен, как, собственно, и Париж. Прикрепите на ключи, неплохо смотрится. На солнце, вон, блестит. Антон покрутил серебристую башню в своих руках. — Значит… — он протянул руку Арсению, — соседи? — Соседи. Рукопожатие вышло крепким, но ужасно неловким. И когда оба уже вышли из сквера, Арсений вдруг остановился, словно что-то забыл спросить. — А какова судьба Ландыша? — Пару лет назад Ваши родители забрали его в Москву, когда приезжали на пару недель, — Антон пошел вперед, а мужчина так и остался стоять. Что-то неприятно заныло в сердце. Он сделал небольшой шаг вперед и аккуратно остановил молодого человека, дотронувшись до его плеча. — Значит, так и не вернулись? — вопрос прозвучал как риторический. Правда была всем очевидна. Взгляд зеленых глаз теперь ощущался особенно остро. Они смотрели неотрывно, будто ища ответ на лице уставшего мужчины. — Извините, если будет неуместно, — Антон наклонился ближе, — Неужели Вы все эти годы совсем-совсем не общались с родителями? — Совсем-совсем. Значит, Ландыш в Москве. Тот серый очаровательный британец, который обожал спать на стуле под столом, теперь в Москве. Совсем не вязался его образ с бурлящей столицей. Собственно, суть Арсения тоже не вязалась со столицей. Может, поэтому, он никогда не смог бы понять родителей, а они не смогли бы понять его. Лицо его осунулось, и под глазами стали видны синяки, которые подчеркивал раздражающий свет фонаря — вот так могут действовать воспоминания. Антон будто считал за мгновение чужую эмоцию, и не пытаясь выяснить лишнего, просто добавил: — Хотите его фотографию покажу? Мне иногда Ваша мама скидывает. Еще лет пять назад Арсению даже было радостно — на его место нашелся человек, который был тем, кого родители хотели видеть всю жизнь в своем нелепом сыне. Сейчас он с легкой горечью принимал последствия такой замены. Перед ним стоял человек, который ничего плохого не сделал, и даже наоборот, заслуживал уважения. То непринятие, которое так или иначе сидело в сердце мужчины, теперь раскалывалось о реальность, но вот только легче от этого не становилось. Арсений первое время заграницей часто думал, что не хотел знать ничего о том, что происходило с его семьей, потому что порасти ненавистью, как мох, ему не хотелось. А это было вполне возможно, если бы ему достаточно рассказали об Антоне. Но сейчас о парне информации у него почти не было, кроме той, что он закончил университет, и это даже радовало. Значит, должно было быть легче. Почему легче не становилось — было вопросом завтрашнего дня. Пока Арсений отвечал сухим: «спасибо, но, пожалуй, потом», и молча шел домой. Возвращение в Петербург знаменовало и возвращение всей той боли, что хранилась где-то за пазухой, пока заграницей разворачивалась счастливая жизнь. Теперь было нечего терять, да и счастливая жизнь закончилась — осталось только жесткое столкновение с настоящим. И ощущалось оно, как неожиданное приземление носом об лед на катке. Арсению чертовски хотелось, чтобы сейчас у него был разбит нос, а не какая-то часть сердца.