Fall Apart, My Beating Heart

Как только дверь гостиничного номера распахивается, Чуя бросается к одной из кроватей и лицом втыкается прямо в матрас. Он даже не удосуживается снять окровавленную одежду, скинуть обувь или хотя бы включить свет. Комната небольшая, поэтому он без труда различает раздражающе лёгкий смешок, раздающийся в темноте, за которым следуют щелчки закрывающегося, а затем и запирающегося замка. Шаги, напев Дазая. Чуя слегка поворачивает голову в сторону звука. Дазай опускается на другую кровать — непринуждённо, с подчеркнутой грацией, почти незаметным движением, но при этом абсолютно очевидно нарочно, просто чтобы взбесить Чую. — Ой-ой, что случилось? Улитка выползла из своей стихии? — Угх. Отъебись, — стонет Чуя, снова уткнувшись в матрас. — Ты не имеешь права открывать рот. Ты, как обычно, нихуя не сделал. Дазай изображает потрясение и хватает себя за сердце. — Позволь напомнить, что разработка моих гениальных планов отнимает уйму энергии, — с укоризной жалуется он, кладя руку на сердце. — Хотя, я и не рассчитывал, что ты вообще представляешь, что такое думать… Чуя на ощупь хватает подушку у себя над головой и со всей силы швыряет её в сторону, откуда доносится голос Дазая. Глухой звук удара подсказывает, что цель поражена. Дазай цокает языком. — Это Чуин способ пригласить меня на бой подушками? — Ты, блядь, пятилетний? — ворчит Чуя. — Это был "Чуин способ" сказать тебе заткнуться нахрен. — Хм. Но у Чуи ведь уже есть способ говорить мне заткнуться, это— — О Боже. Заткнись. — Вот именно. Чуя с приглушённым стоном сильнее вдавливает лицо в матрас. Может, если он сделает это достаточно усердно и долго, ему удастся задохнуться. — Чуя, — зовёт Дазай, выдержав всего несколько секунд молчания. Чуя не отвечает. — Чуя, — повторяет Дазай. — Чуя. Чуууяаа— — Что?! — У тебя есть сигареты? Чуя хочет врезать ему сильнее, чем когда-либо хотел в жизни. Жаль, что у него нет на это сил. — Найди себе свои, ублюдок. — Ты избегаешь вопроса-а-а, — тянет Дазай напевно. Господи, Чуя ненавидит его. Просто до чёртиков. — Да, есть. Но твоя никчёмная задница их не получит. Дазай, как и следовало ожидать, полностью игнорирует это заявление и, не говоря больше ни слова, двигается к Чуиной кровати. Он садится рядом и, совершенно не таясь, запускает руку прямо в тот карман, где Чуя всегда носит сигареты. Чуя резко поворачивает голову, испепеляя его взглядом, и смахивает руку. — Хотя бы окно открой сначала, — ворчит он, чуть сдавая позиции. Не то чтобы он совсем согласился, но Дазай, как ни крути, прав — сигарета сейчас и правда зашла бы идеально. На удивление, Дазай не спорит и покорно выполняет просьбу. Подходит к единственному створчатому окну в комнате и распахивает его. Тем временем Чуя переворачивается на спину и устраивается на кровати поудобнее, прислонившись к стене. Он подтягивает ноги — прямо в обуви, в крови и грязи — на матрас и достаёт сигареты вместе с зажигалкой. — И, позволь спросить, обо что мы будем их тушить, гений? Дазай возвращается, садится на край его кровати — на этот раз ближе. Поднимает одну ногу, опираясь коленом о матрас, и его коленная чашечка задевает Чуино бедро, оставляя на простынях собственные окровавленные отпечатки. Затем он лениво поднимает бровь, молча тянется к прикроватному столику Чуи и без труда вытаскивает из ящика пепельницу. С лёгким звоном ставит её рядом с лампой. Чуя недоверчиво расширяет глаза, но тут же фыркает. — Если я спрошу, откуда ты знал, что она там, внятного ответа всё равно не получу, верно? Он не получает никакого ответа. Чуя лишь молча открывает пачку, достаёт одну сигарету и зажимает её губами. Затем протягивает пачку Дазаю, предлагая взять свою. Дазай закатывает глаза, но вместо этого выхватывает из его пальцев зажигалку. Щёлкает крышкой и подносит огонь к Чуиной сигарете. Чуя удивлённо поднимает бровь, но ничего не говорит. Закрывает пачку, кладёт её рядом с пепельницей и делает первую затяжку. Мягкий огонёк сигареты на мгновение освещает их лица. Чуя медленно вытаскивает сигарету изо рта. И тут Дазай бесцеремонно забирает её у него из пальцев. Чуя даже не успевает среагировать. Дазай подносит сигарету к своим губам и делает затяжку, не сводя с Чуи взгляда. Он возвращает её обратно, одновременно выпуская дым. Чуя, сам не зная почему, провожает его взглядом. Следит за тем, как дым струится из его потрескавшихся губ. Следит за Дазаем целиком. Но, чёрт возьми, он не намерен винить себя за это, когда Дазай начал смотреть первым. В нём что-то изменилось. Что-то едва уловимое, но ощутимо не то. Чуя не может понять, в чём именно дело, но чувствует это в лёгком подрагивании его тела, в приглушённой усталости взгляда из-под повязки, в том, как он смотрит на Чую, словно пытается распутать его по швам. Чуя закрывает глаза и вновь подносит сигарету к губам. Глубже вжимается в стену, позволяя никотину растекаться по лёгким, оседать в костях и растворять остатки напряжения. Когда он открывает глаза, чтобы стряхнуть пепел, Дазай делает ему знак приподнять колени. Чуя подозрительно смотрит на него, но выполняет просьбу. Дазай придвигается ближе и устраивает голову прямо в образовавшемся пространстве, подбородком вниз. Он снова отбирает сигарету. Чуя даже не удивляется. Он уверен, что курить в такой позе — значит загнать никотин в кровь как-то совсем не так, но ему уже всё равно. В тишине, которая вдруг устанавливается между ними, есть что-то странное. Дазай, похоже, наконец-то сдался усталости. Чуя предполагает, что это и есть причина внезапного спокойствия. Но он не доверяет этой тишине. Она тревожит. Слишком похожа на затишье перед бурей. Взгляд Дазая продолжает прожигать его насквозь, и впервые в жизни Чуя рад, что тот видит лишь одним глазом. Он не уверен, смог бы ли выдержать этот взгляд, если бы на него смотрели оба. В полумраке комнаты его радужка кажется почти чёрной, но каждый раз, когда Дазай подносит сигарету ко рту, коричневый проступает плавным градиентом. Это завораживает — в чем Чуя ни за что не стал бы признаваться. В конце концов Дазай протягивает Чуе последнюю затяжку. Тот принимает её, затем тушит сигарету в пепельнице и откидывается спиной к стене. Свет исчезает из комнаты, тяжесть уходит из тела. Дазай приподнимает голову с его колен. И на этом, пожалуй, всё, думает Чуя. Но тут Дазай глотает, и его взгляд резко падает вниз — на выключенную лампу у Чуи сбоку, словно она обожгла ему глаза. — С тобой всё в порядке? — спрашивает Чуя, приподняв бровь. Дазай закатывает глаза. Он всё ещё не смотрит на него, лишь машинально теребит пальцами складку на окровавленном покрывале. — Очевидно. — Сейчас не очень очевидно. Дыхание Дазая слишком неровное. Совсем чуть-чуть, но Чуя улавливает это. Его пальцы сильнее вжимаются в простыню, а взгляд по-прежнему цепляется за эту чёртову лампу, словно упрямо избегая чего-то. — Дазай. Их глаза встречаются. Чуя распрямляет ноги, позволяя им снова упасть на матрас, и смотрит на него с немым вопросом. Дазай выдыхает. Подвигается ближе, снова сталкиваясь коленом с его бедром — только теперь в этом движении больше намеренности. И больше напряжённости. Чуя чувствует, как воздух между ними изменился. Он бросает на Дазая ещё один вопросительный взгляд, но не двигается. Дазай выглядит чертовски нервным. Чуя вглядывается в его выражение, поражённый тем, насколько непривычно оно для него. В горле вдруг комом встаёт необъяснимое желание протянуть руку. Он не делает этого. Дыхание Дазая сбивается. Его взгляд смещается вниз — к губам Чуи. В ту же секунду Чуя замирает. Мир перестаёт быть реальным. Он не знает, как ему реагировать. Он не знает, как в итоге реагирует, но, наверное, что-то он делает правильно, потому что расстояние между ними становится всё меньше. Теперь их мир сжимается до этой тонкой границы. Чуя чувствует, как у него пересыхает в горле, взгляд становится расфокусированным, а биение сердца заглушает все звуки. Дазай — единственное, что он видит. Чуя закрывает глаза. Дазай — единственное, что он чувствует. Касание губ — это глупо нерешительное, едва ощутимое, почти иллюзорное. Сердце Чуи колотится так сильно, что от этого кружится голова. Дазай пытается отстраниться слишком рано, но Чуя, не думая, поднимает руку и осторожно упирается ладонью в затылок, притягивая его обратно. Дазай остаётся таким же напряжённым, но теперь он хотя бы увереннее отвечает на поцелуй. Он длится чуть дольше, прежде чем Дазай снова отстраняется — лишь на сантиметр, не больше. Чуя вновь притягивает его. Это становится чем-то наподобие цикла: они то тянутся друг к другу, то ненадолго размыкаются, снова и снова, без конца. Губы Дазая до трещин пересохшие, и текстура поцелуя от этого странная, но Чуя понимает, что его это не волнует. Дазай медленно, с заметной нерешительностью, поднимает руку и кладёт её Чуе на грудь, прямо над сердцем. В это же время он сильнее прижимается к его губам, и от этого у Чуи голова идёт кругом. Он кончиком языка проводит по его губам. Дазай тут же отшатывается, резко выпрямляясь, рука его дёргается назад, и он чуть не валится с кровати. У Чуи неприятно сжимается живот. Слова срываются у них с губ одновременно: — Чёрт, прости. Это было слишком б–... — Это зачем вообще было–... Они оба замолкают. Мысль Дазая складывается в осмысленную фразу в голове Чуи, и вдруг он чувствует, как в груди поднимается смех. — Господи. Осознание накрывает Дазая так же резко. Лицо его закрывается, на щеках проступает розовый оттенок. — Не смей. — Это был твой первый поцелуй? — Даже не вздумай. — Да ладно, охренеть, — Чуя буквально смеётся вслух. — Я не собираюсь это обсуждать, — Дазай категорично заявляет и делает попытку подняться на ноги, чтобы убраться от него подальше, но… Чуя сжимает пальцами его галстук и небрежно тянет обратно. Дазай цепляется за опору — одно из его колен подкашивается, и он снова оседает на матрас, оказываясь прямо в личном пространстве Чуи. Дазай надувает губы, но даже не пытается вырваться. — Чуя — настоящий хулиган. Я не целуюсь с хулиганами. — Ох, какая жалость. А я как раз собирался предложить тебе… показать. — Что? — Показать, как целоваться, тупица. Дазай застывает. Чуя смотрит на него с приподнятой бровью, ожидая ответа, и Дазай почти мгновенно сглаживает выражение лица до выверенной, расчетливой безразличности. Но Чуя не слепой и не дурак. — Как будто Чуя сам умеет целоваться, — лениво бросает Дазай, и Чуя знает, что он хочет его задеть. Но Чуя умеет быть терпеливым, когда это необходимо. Он тянется рукой к затылку Дазая и притягивает ближе, шепча у самых губ: — Поверь, умеет. Дазай издает тихий удивленный звук, но почти сразу — хоть и не без нервозности — пытается слиться в поцелуй. Чуя отстраняется на мгновение, их лица по-прежнему слишком близко. Горячее, пахнущее табаком дыхание Дазая касается его губ. — Открой рот, — шепчет он. Дазай колеблется лишь секунду, затем послушно приоткрывает его — недостаточно широко, но Чуя и с этим сможет работать. Он снова вжимается в его губы, на этот раз настойчивее, привнося в поцелуй больше движения, и ведет пальцами по линии его челюсти, сжимая, но не грубо, втирая в кожу едва заметные круги. Дазай тихо, почти на грани слышимости, стонет в ответ, и Чуя инстинктивно притягивает его еще ближе. В комнате отчетливо раздаются влажные звуки их целующихся губ. Чуя осторожно проводит языком по верхним зубам Дазая. Тот вздрагивает и тут же отстраняется, щеки раскрасневшиеся. Чуя хочет в них вцепиться. — У меня затекла шея, — мямлит Дазай, будто оправдываясь. Чуя лишь хмыкает. Его ладони скользят вниз, на талию Дазая, и сжимают ее, прежде чем он одним быстрым движением переворачивает их, прижимая Дазая к матрасу. Кровать скрипит так громко, что Чуя на секунду задумывается, не сломал ли чего, но это быстро отходит на второй план — Дазай издает тихий, сбившийся вздох, и Чуя вновь сосредотачивает на нем все свое внимание. В лунном свете его лицо выглядит особенно выразительным: на губах расплывается румянец, а щеки ярко горят. Губы припухли. На этот раз Дазай сам тянет его вниз. Его ладони впиваются в шею Чуи, заставляя их губы снова соединиться. Теперь все выходит гораздо более беспорядочно. Дазай, похоже, быстро схватывает суть. Конечно, так и должно быть — чертов наблюдательный ублюдок. В его движениях все еще чувствуется неуверенность, но он учится. Их губы скользят друг по другу жадно, без удержу, без границ. Чуя с каждой секундой все сильнее тонет в ощущениях, лишается способности думать, теряет себя. В животе разливается жара, она пульсирует в его крови, затапливает разум. Руки Дазая цепляются за его плечи, затем спускаются вниз, к ключицам, проскальзывают под ткань пиджака, не прося — требуя, чтобы он его снял. Чуя легко подчиняется, выскальзывая из рукавов, но когда перчатки тоже начинают спадать, он натягивает их обратно. Затем он снова берет Дазая за челюсть, крепко удерживая его голову на месте, не столько направляя, сколько просто… изучая его, забирая его себе, впитывая каждый ленивый, скользящий поцелуй. Дазай сначала пытается сопротивляться хватке, наклонять голову в сторону, углубить поцелуй — Чуя сразу понимает, что он хочет продемонстрировать свои новообретенные навыки. Но когда он осознает, что Чуя не собирается уступать, то издает тихий звук — на грани между разочарованием и… нуждой. Чуя чувствует, как этот звук пронзает его насквозь. Он сильнее впивается в губы Дазая, языки сплетаются, губы жадно мнут друг друга — невозможно разобрать, где заканчиваются его собственные и начинаются чужие. Чуя отстраняется лишь на миг, чтобы прикусить нижнюю губу Дазая, потянуть, но не до крови — просто чтобы ощутить, как тот снова задышит срывающимся всхлипом. Дазай снова пытается высвободиться, но когда ему не удается, вся энергия его движения стекает вниз — и он дергает бедрами вверх, почти неосознанно, судорожно, в хаотичном, неконтролируемом толчке. Они оба застывают. Чуя шумно выдыхает. Но он быстрее приходит в себя. Медленно, размеренно возвращает поцелуй, вкладывая в него почти утешительную нотку. Дазай дрожит, издает тихий стон ему в губы, а затем снова двигает бедрами, теперь с явным намерением. Когда Чуя не отталкивает его, а лишь глубже погружается в поцелуй, сильнее впивается пальцами в его волосы, Дазай повторяет движение. Еще. И еще. И еще. Чуя срывается на глухой стон. Он упирается обеими ладонями в матрас, возле шеи Дазая, позволяя ему целовать себя так отчаянно, как тот хочет. Дазай сразу же приподнимается с подушки, впиваясь в него с новой силой. Его движения беспорядочны, его тело — хаотично и нелогично, он полностью теряет над ним контроль. Его язык, его зубы, его бедра — все будто отключено от разума. И, черт возьми, если это не делает все гораздо более горячим, чем Чуя представлял себе, что что-то, включающее Дазая, может быть когда-либо. Тем не менее Чуя не позволяет ему долго держать бразды правления. Чуя поднимается чуть выше, обхватывает бедра Дазая своими и начинает двигаться сам, плавно, размеренно, уверенно. Стоны Дазая становятся громче. Один из них прорывается сквозь их губы, наполняя пространство вокруг. Чуя чувствует его, слышит его. Глухой рык срывается у него из горла, и он думает, что, возможно, сейчас просто вспыхнет и сгорит дотла. Руки Дазая сжимают его плечи, тянут, тянут, тянут вниз. Его тело дрожит, его движения сбивчивы, его дыхание — лихорадочное. Он полностью теряет себя в этом моменте, разрывая границы, теряя связь между мыслями и ощущениями. Чуя понимает, что он чертовски близок к тому же. Очевидно, что у Дазая нет никакого опыта, и эта мысль бьёт Чую в голову с оглушительной ясностью. Дазай уже практически перестал осознавать себя, стал рассеянным и потерянным, неспособным координировать ни поцелуй, ни собственные движения. Чуя, возможно, попытался бы замедлить их темп, если бы ему было хоть немного не плевать. Но ему плевать. Поэтому он встречает Дазая лоб в лоб, сталкивается с ним с силой, которую можно описать только как первобытную. Из его рта один за другим срываются тихие, прерывистые звуки, и Чуя смакует их все — и на вкус, и на слух. Он на секунду отстраняется, чтобы провести языком по губам Дазая, затем мягко прикусывает нижнюю, втягивая её в рот, начиная посасывать. Дазай дрожит всем телом, его пальцы сжимают ткань рубашки Чуи с такой силой, что она натягивается и теряет форму. На следующем движении бёдрами вниз Чуя чувствует, как Дазай дёргается, а затем внезапно оседает под ним, расслабляясь. Чуя настолько погружён в ощущения, что его затуманенный разум не сразу осознаёт, что это значит. Он отстраняется всего на дюйм, ощущая, как их горячее дыхание смешивается, как Дазай резко вдыхает, почти задыхаясь, издавая судорожные глухие всхлипы. И вот, наконец, кислород пробивается в мозг Чуи. Его глаза широко раскрываются. — Охренеть, — выдыхает он, и его голос дрожит на грани сдавленного смеха. Руки Дазая, ещё мгновение назад вцепившиеся в его плечи, бессильно падают на простыню. Но перед этим он успевает попытаться ударить Чую в грудь. — Ты что, только что… — Заткнись. — Ты только что, блять, кончил от… Дазай стонет и закидывает руку на лицо, закрывая глаза. — Боже, блять… — Оставь меня… в покое… У Чуи гудит в голове, мысли скачут, кровь звенит в венах, как электрический разряд. Его член пульсирует в штанах. Чёрт, да понимает ли Дазай хоть на секунду, насколько это чертовски горячо? — Можешь помочь мне рукой? Дазай убирает руку с лица, моргает. — Что? — Ну, ты знаешь… Довести меня до… — Я знаю, что такое дрочка, Чуя. — Удивительно. — Ты — мудак. — Разумеется. Так что, можешь? Дазай сглатывает. — Я попробую. Но ты бы сам справился лучше. Чуя тяжело вздыхает. — Вообще не важно. Просто сделай. Дазай несколько секунд просто смотрит на него, прежде чем медленно кивает, будто в полусне. Его руки дрожат — Чуя не может понять, от страха или от возбуждения, — пока он опускает их ниже, к его телу. Дыхание Дазая срывается с губ частыми тяжёлыми выдохами, а глаза мечутся в сторону, упираясь в прикроватную лампу. Чуя ненавидит эту ебучую лампу. Он вновь берёт Дазая за подбородок, наклоняя его голову вверх, заставляя посмотреть на себя. Их взгляды встречаются. Дазай выглядит пугающе красивым. Чуя удивляется, как раньше этого не замечал. Или замечал, но просто не хотел признавать, не хотел придавать этой мысли форму. Как только Дазай ловит его взгляд, его пальцы на мгновение замирают, но затем он вновь находит в себе каплю уверенности. Он расстёгивает пуговицу на брюках Чуи. Воздух между ними накаляется до предела. Чуя чувствует, что должен что-то сказать, но понятия не имеет, как сформулировать фразу так, чтобы смысл не исказился. Поэтому он просто целует его. Дазай принимается за это без колебаний, сразу приоткрывая рот, в то время как его пальцы возятся с молнией, пытаясь нащупать бегунок. Когда ему, наконец, удаётся стянуть её вниз, Чуя тут же проникает языком в его рот — будто награда. Дазай глухо всхлипывает, а его правая рука проскальзывает под ткань джинсов, ладонь прижимается к паху Чуи через тонкую ткань боксёров. Чуя усмехается, прерывая поцелуй, и, наклонившись ближе, шепчет Дазаю в ухо: — Вообще-то ты должен засунуть руку под боксёры, знаешь? Дазай фыркает: — Если ты собираешься столько ныть, то почему бы тебе самому не сделать это? Чуя откидывается назад, вскинув бровь, с вызовом глядя на него. Затем полностью отстраняется, устраиваясь на его бёдрах, и стягивает свои перчатки зубами. Дазай смотрит на него расширенным глазом — повязка на другом сползла, бинты спутались, частично раскрывая его лицо. Он делает движение, будто хочет убрать руку, но Чуя перехватывает его запястье, а затем медленно скользит пальцами по его кисти. Дазай мог бы отдёрнуться. Если бы захотел. Но не делает этого. С тихим смешком Чуя начинает медленно засовывать их руки под пояс боксёров, при этом не отрывая взгляда от единственного открытого глаза Дазая. Дазай отворачивается, вновь фокусируясь на этой грёбаной лампе. Его лицо пылает. Боже. Дыхание Чуи становится всё более тяжёлым. Он настойчиво направляет их руки ниже, пока от контакта из его груди не срывается короткий вздох, а Дазай не вздрагивает. Затем Чуя обхватывает пальцы Дазая вокруг себя, задвигая пояс ниже пяткой ладони, прежде чем совсем убрать свою руку. Дазай продолжает сверлить взглядом лампу. — Ты можешь смотреть, знаешь? Дазай фыркает, но ничего не отвечает, и Чуя не настаивает. Вместо этого он снова склоняется к нему, начиная покрывать поцелуями его челюсть, вытягивая из него ещё один едва слышный вздох. Этот небольшой сдвиг в положении заставляет Чую прижаться к Дазаю, и он ощущает, что тот уже снова стал наполовину твёрдым. Чуя хмыкает. — Двигай рукой, а? Ты же сказал, что знаешь, что делаешь? — Я сказал, что знаю, что это, а не как это делать, — бурчит Дазай, но всё же послушно пробует двигать рукой. Слишком медленно. Слишком сухо. — Подожди, — требует Чуя и тут же отстраняется, не дав Дазаю даже среагировать. Резкость движения застаёт Дазая врасплох настолько, что он не успевает вовремя отвернуться. Прикусывая губу, Чуя с ухмылкой вновь перехватывает его руку, а затем подносит её ко рту. Дазай смотрит на него зачарованно, с широко раскрытым глазом, уже неспособный скрыть ошеломлённость. Чуя собирает на языке достаточно слюны, прежде чем провести по его ладони долгим, влажным движением. Чуя возвращает руку обратно между своих ног, и Дазай вздыхает, когда его пальцы вновь остаются без направляющей. Его глаз теперь наконец-то устремлён вниз, сосредоточенно следя за собственными движениями, за медленными, осторожными поглаживаниями. И, что ещё забавнее, похоже, наконец взглянув на член Чуи, Дазай сам снова твёрдый. Чуя приходится сильно постараться, чтобы не расхохотаться. Не потому, что он, хоть в какой-то степени, заботится о самолюбии Дазая, а потому что это бы вывело его из того мутного состояния, в котором он сейчас находится, заставило бы его снова отвлечься. Чуя выдыхает, балансируя между облегчением и раздражением. — Давай, быстрее. Двигай рукой так, как ты это обычно делаешь, или типа того. Дазай вздрагивает, но послушно ускоряет темп, крепче сжимая пальцы. Чуя роняет приглушенный стон. — Я, вообще-то, — бормочет Дазай спустя мгновение, всё ещё в каком-то трансе, не отрываясь от зрелища перед собой. Он буквально пялится на член Чуи. — Я не так уж часто… Чуя моргает пару раз, а затем тихо смеётся. — Ну конечно. Ты мог бы быть ещё больше девственником? Дазай останавливается, его взгляд тут же становится раздражённым. — А ты мог бы быть ещё более мудаком? — Да, вообще легко, — Чуя ухмыляется. — Хочешь узнать, насколько? Дазай хмурится, но ничего не отвечает. Просто снова ускоряет движения, неуклюже скользя ладонью по всей длине. Чуя цокает языком, скрывая новый вздох. Ну, уже хоть что-то. — Держи крепче. Двигай быстрее. Используй больше большой палец. — Как, блять, я должен его использовать? — огрызается Дазай. Чуя закатывает глаза и садится прямо. — Стоп, — говорит он, и Дазай тут же замирает. Чуя снова накрывает его руку своей, намеренно ведя её так, чтобы доказать свою точку. Дазай внимательно смотрит, щеки по-прежнему розовые. Чуя сжимает его пальцы сильнее, заставляя их плотнее прижаться к коже, и это вытягивает из Дазая слабый сдавленный звук. — Ммм. Хорошо, — бормочет он, чувствуя, как Дазай едва заметно вздрагивает под ним. Интересно. Затем Чуя постепенно начинает менять ритм — то ускоряясь, то снова замедляясь, временами сжимая крепче. Это немного разочаровывает, ведь он контролирует движения, но при этом не может в полной мере ощутить свою же кожу. Однако даже этого хватает, чтобы его дыхание начало срываться, чтобы из груди вырывались глухие стоны. Наконец, Чуя замедляется на одном из движений вверх и выпускает большой палец, чтобы потереться о головку. Для разнообразия он даже позволяет себе чуть больше терпения, чем обычно, нежно массируя, аккуратно касаясь устья. Его дыхание становится всё тяжелее, рваные выдохи срываются с губ. — Не вздумай случайно задеть ногтем, понял? Дазай кивает, его лицо теперь перекошено в сосредоточенной, почти трогательной хмурости. Чуя, наверное, сходит с ума, видя его таким. Он старается впитать этот момент, запомнить его как можно чётче, потому что наверняка сделать Дазая таким снова будет в разы сложнее. Как только Чуя снова убирает руку, Дазай выдыхает дрожащий вздох и, преодолевая заметное волнение, начинает двигать рукой самостоятельно. И, блядь. Он наконец-то делает это хорошо. Чуе приходится сдерживать стон, чтобы не податься вперед. Вместо этого он перенаправляет энергию в обратное движение — двигает бедрами вниз, с силой прижимаясь к паху Дазая. Тело Дазая сотрясается от этого, и на самом кончике его языка повисает жалобный звук. В ответ его пальцы сжимаются рефлекторно, и Чуя падает на него, лбом врезаясь в его плечо. — Мх, блядь. Вот так. Вот так, — его голос дрожит. — Черт. Дазай тяжело дышит рядом с его ухом, дыхание то и дело прерывается слабыми всхлипами. Его движения становятся более неуклюжими теперь, когда он не может толком видеть, что делает, но это по-прежнему чертовски приятно — настолько, что Чуя сам едва справляется с дыханием. Он продолжает тереться о него, издавая сдавленные, короткие вздохи. Дазай выгибается насколько позволяет тесное пространство, зажатый под ним. Его движения становятся все более сбивчивыми, рука двигается быстрее, словно он теряет терпение. Это, наверное, самая паршивая дрочка, которую Чуя когда-либо получал в своей жизни, но, блядь, почему же так хорошо? Может, дело в отчаянии, в чистом инстинкте, в самом факте, что это делает Дазай. Чуя не уверен. Да ему, если честно, и плевать. Любые остатки смущения улетучиваются, стоит лишь снова взглянуть на Дазая — на его совершенно растрепанный вид, на стеклянный взгляд, на то, как он кажется почти потерянным в происходящем, едва удерживаясь на грани сознательного восприятия. Чуя снова его целует. Врезается в губы почти бездумно, и Дазай принимает это с тихим всхлипом. Его рука не останавливается, и, черт подери, Чуя близко. Серьезно? Он так быстро кончит от чертовой дрочки? От этого? По крайней мере, Дазай, кажется, не обладает достаточным опытом, чтобы сформировать обоснованное мнение на этот счет. Он целует Чую отчаянно, всем телом дрожа в этом поцелуе, а его свободная рука обхватывает Чую за плечи, вжимая его еще ближе. Его движения теряют последнюю координацию, и это до смешного только улучшает ситуацию. Чуя срывается на тихий стон прямо в его губы, уже почти рефлекторно скользя языком внутрь, продолжая поцелуй. Его пальцы зарываются в волосы Дазая, ему нужно за что-то держаться. Дазай всхлипывает прямо в его рот, но кажется, что на мгновение вновь приходит в себя, потому что вспоминает о технике — двигает рукой быстрее, уделяет больше внимания головке, скользит подушечкой пальца по чувствительному месту, размазывая влагу по всей длине, и, Господи. Все тело Чуи дрожит. Это почти новый для него опыт в сексе — этот звон нервов, этот сумасшедший пульс, будто передоз кофеином. Самое заметное — он чувствует себя чертовски отчаянным. Его рот скользит вниз, от губ к шее Дазая, оставляя лихорадочные поцелуи на всей доступной коже. Все тело трясется. Отчаяние вползает ему под ребра, осторожно сжимает их одно за другим, а затем внезапно ломает, и Чуя оседает на Дазая с приглушенным: — Блядь. Рука Дазая делает еще пару инерционных движений, затем останавливается, и его тело, казалось бы, полностью расслабляется. Он просто тает в постели, тяжело дыша. Чуя не теряет времени и скользит вниз, тут же цепляясь за пояс его брюк, чтобы расстегнуть пуговицу. Дазай не говорит ничего, просто молча лежит, его грудь поднимается и опускается в глубоком, прерывистом дыхании. — Ртом или рукой? — спрашивает Чуя, вытаскивая его из этого затуманенного состояния. — Чего? Чуя сдергивает с него штаны и белье одним движением. Мягкая ткань боксеров на мгновение прилипает к коже, все еще влажная. Когда он освобождает его член, по нему медленно сползает белесая капля. — Ты хочешь, чтобы я продолжил рукой или ртом? — О. — Все лицо Дазая снова вспыхивает. — Я... мне без разницы. Чуя фыркает. — Ладно, — проборматывает он и, подняв руку, сплевывает в ладонь. Он уверенно обхватывает Дазая пальцами, и тот тут же дергается от неожиданности. Чуя лишь довольно хмыкает в ответ, начиная двигаться — ритмично, ловко, обхватывая крепче, пару раз проводя большим пальцем по выступающей вене. Дазай буквально рассыпается у него на глазах. Это завораживает — эти звуки, форма его губ в момент их издания, как его тело вздрагивает, как он цепляется за Чую, руки уцепились за его шею, вжимая еще ближе, всегда, всегда ближе. Чуя впитывает его целиком. Оставляет поцелуи в уголках губ, губами скользит вниз, по подбородку. Если в нем и оставалась способность к смущению, она испаряется ровно в тот момент, когда Дазай кончает в его руку, меньше чем через две минуты. В маленькой постели нет места, чтобы просто рухнуть рядом, поэтому Чуя вытирает руку о скомканные простыни, натягивает Дазаю белье обратно и ложится прямо на него. Дазай, судя по всему, не возражает. Некоторое время стоит тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием. Темнота окутывает их, пытаясь убаюкать, и Чуя уже готов сдаться, когда в комнату врывается порыв ветра из открытого окна, заставляя его вздрогнуть и окончательно стряхнуть сонливость. — Нам надо в душ, — недовольно бормочет он, поднимаясь на руки. Дазай тут же стаскивает его обратно с протяжным стоном: — Нет, не надо. — Дазай, — предупреждающе тянет Чуя. — Нам завтра снова на задание. Не знаю, как ты, а я не собираюсь идти на него, покрытый всеми возможными биологическими жидкостями. — Одежда и так вся в крови… — А вот мое тело я бы предпочел в тебе не вымазывать, спасибо. Руки Дазая бессильно падают на кровать. Он надувает губы. — Ладно. Раз уж ты такой жестокий. Чуя фыркает, садясь. — Поверь, я еще даже не показывал тебе, что значит быть жестоким. Может, научишься хоть немного ценить меня. — Так ты теперь благодарности ждешь? — тут же поддевает Дазай, беззастенчиво игнорируя скрытый подтекст. — Угх, да пошел ты, ты прекрасно понял, что я имел в виду. Чуя поднимается на ноги, быстро справляясь с неуклюжестью своего тела, и направляется в ванную. Делает вид, что не слышит возню за спиной несколькими секундами позже. Или громкий вскрик Дазая, когда тот чуть не падает с кровати.