Моё васильковое поле

Чонин лежит на полу гостиной, лицом в жесткий узорчатый ковер. Снова прятался от гостей в своей комнате, а когда вышел посреди ночи воды попить, споткнулся обо что-то и упал. Почему он прятался? Вопрос сложный. Чонин не знает, почему стал таким. Тихим, забитым, боящимся людей. Каждый день как предыдущий, одно глубокое болото тоски — тонешь, ладонями машешь, а ухватиться не за что. Самое печальное, что так было не всегда. Чонин еще помнит себя другим — улыбчивым мальчишкой с ярким голосом, которому для радости не требовалось повода. Когда достаточно было проснуться с утра, свесить ноги с кровати и хорошенько потянуться. Ему нравилось круглое желтое солнце, нравилось подставлять лицо жарким лучам, улыбаясь во весь рот. А еще он обожал петь. Даже читать еще не умел, а уже голосил: набирал воздуха в легкие, открывал рот и издавал звук. Люди вокруг аплодировали ему. Казалось, все было решено — он вырастет, наденет красивый костюм и возьмет в руки микрофон. Но что-то пошло не так. Что-то сломалось. Пропал улыбчивый мальчишка с ярким голосом, пропали мечты и стремления. Остался один он. Пустой и бестолковый Ян Чонин. Живущий в своей комнате, как в клетке, которую он сам же и запер, а ключ куда-то выкинул, прямо на асфальт с пятого этажа. Родителей больше не было, но остался старший брат. Наверное, только благодаря ему Чонин и был жив до сих. Загадка какая-то, почему они получились настолько разными. Между ними четыре года, а на деле целая пропасть. Да, они поступили в один колледж, единственный на весь их небольшой город. Вот только Мингю был почти отличником, Мингю показательно ставили в пример, а Чонину… пришлось взять академотпуск на первом же курсе. Он опаздывал, не успевал в дедлайны — в общем, не справлялся. Брат никогда не жаловался, даже в самые черные дни. Наоборот, как мог старался, чтобы Чонину стало лучше. Звал с собой к друзьям, вытаскивал пройтись до магазина, просто заходил в его комнату и сидел до упора, чтобы тот не тухнул один. Мог не говорить ничего, просто попивал каркаде из чашки, читая свой «Сильмариллион». — Малой, ты выберешься, понял? — всегда говорит Мингю, — Наладится все. Полгода назад все правда стало налаживаться. Наверное, стыд перед братом окончательно довел Чонина. Не мог он и дальше спать до обеда, безвольно пялиться в потолок и топиться в жалости к себе. Особенно теперь, когда даже не ходил на учебу. Чонин взял себя за волосы и нашел подработку в их местной библиотеке. Денег такая работа приносит не много, но достаточно, чтобы почувствовать себя подобием человека. У него даже появился приятель — такой же книжный червь, как Мингю, — по имени Сынмин. Брат заходил иногда, брал себе очередного Брэдбери, Кука или Брукса и смотрел на Чонина с гордостью, а ему только становилось неловко. Разве это какое-то достижение? Часть каждой зарплаты Чонин стал откладывать. Местом хранения выбрал потертый голубой конверт, оставшийся от письма отца к матери. На бумаге еще виднеются их старые адреса. Чонин копит на свою мечту. С самой мечтой, правда, не определился еще, да и разучился он мечтать. Наверное, это все необъяснимое предчувствие — однажды ему пригодятся эти деньги. Тучи над головой потихоньку рассеялись, робко выглянуло солнце. Чонину правда становилось лучше. А потом появился он. Новый друг Мингю, его одногодка, староста группы. Они с Мингю сдружились так быстро, что этот парень стал захаживать к ним домой каждый день. Чонин избегал его, как мог, отсиживался в комнате, даже если хотелось попить или в туалет. Пусть они не были знакомы, парень заочно казался ему весельчаком — уверенным в себе и собранным. Не просто же так его выбрали в старосты? А значит, он смотрел бы на Чонина, как все остальные друзья Мингю, с непониманием и жалостью. Чонин терпеть не может такие взгляды. Дальше все покатилось к чертям. Этот староста познакомил Мингю со своей компанией друзей, и брат все чаще стал пропадать на их общих посиделках. Чонин знал, что злиться глупо, он правда хотел, чтобы Мингю жил за них обоих, раз у него самого не получалось. Но обида жгла изнутри, и такие дурацкие слова пульсировали в голове: у меня отбирают брата. Отбирают лучшего друга. Единственного, кто еще видит в нем человека, кто подает на него хоть какие-то надежды. Мингю пытался звать его с собой на встречи. Стоял на пороге комнаты, говорил с его спиной, обещал, что никто не станет спрашивать, почему он такой грустный (как же Чонин ненавидит этот вопрос!). Чонин представлял их живые лица и знал, что ему рядом с ними не место. Брат сказал, они часто поют под гитару, сказал — приходи, спой, им понравится твой голос. Но как Чонин должен петь рядом с теми, с кем ему страшно просто заговорить? Он злился на себя. Почему, ну почему он не может быть нормальным, как все? Почему не может выйти и посидеть с ними, смеяться и болтать? Что с ним не так? У него отбирают брата. Чонин думал тысячу раз, что винить того парня во всех бедах стал бы только глупый ребенок. Но поделать с собой ничего не мог. Просто начал тихонько его ненавидеть. Этого весельчака-старосту, чьего лица он ни разу не видел, но чей голос слышал десятки раз через стены, пока отсиживался у себя в комнате. Наступило очередное воскресенье — в их квартире снова сборище людей под звуки гитары. Чонин бродил туда-сюда по комнате, дожидаясь, когда все уйдут. Валялся на кровати с плеером, придерживая провод пальцем, а то отходит. Так и уснул. А когда проснулся, за окном уже совсем стемнело. Пить хотелось ужасно, как всегда после дневного сна. Чонин добрался до кухни и попил воды из-под крана. А когда шел обратно к себе, заметил резкое дуновение холодного ветра. Окно в гостиной оказалось нараспашку открытым — билось об раму до дрожи в стекле. Без единой мысли он зашагал вглубь комнаты, чтобы закрыть это несчастное окно… … И теперь Чонин лежит на полу гостиной, лицом в жесткий узорчатый ковер. Ему больно. Он кое-как встает, оборачиваясь на сонное мычание позади себя. Какой-то парень лежит на полу. Об него Чонин и споткнулся, как слепой котенок. Кажется, тот проснулся от шума — приподнимается теперь, глядя в его сторону. В комнате темно, лица не видно. Чонин думает сбежать, но отчего-то тормозит. Стоит, как дурак, и потирает лоб. А парень уже на ногах, вразвалочку идет к стене и щелкает выключателем. Оба морщатся от яркого света. Чонин морщится сильнее — у него ушиб. — Ох, ёлки, — говорит парень, — Ну и шишка у тебя будет. Так и останется. Он хохочет над своей нелепой шуткой. А Чонин весь леденеет. Сразу узнает этот смех. Это же он — тот самый новый друг Мингю, причина его несчастий. Смех еще такой дурацкий у него, высокий, будто он… потолок своим голосом щекочет. Чонин этого парня избегал, как огня. А теперь тот прямо перед ним, стоит и улыбается. — Эй, ты там? — парень чуть наклоняет голову, — Пойдем на кухню, приложим из морозилки холодное. Давай-давай. Да с какой стати он командует?! Чонин помнит, конечно, что перед ним староста. Но это под крышей колледжа его чины имеют вес, не в их же квартире. Парень уже идет в сторону кухни, а Ян… почему-то следует за ним. Наверное, все мозги себе об пол расшиб. Включается свет. Усевшись на табурет, Чонин сердито наблюдает, как парень хозяйничает на его собственной кухне — рыщет в его морозилке, достает пакет с овощами и оборачивает вокруг него полотенце. — Сейчас станет полегче, — парень опускается на колено, прикладывая холодный пакет к его лбу. Чонин все больше злится, разглядывая его. Он отчаянно пытается обнаружить хоть какой-то недостаток, хоть одну отталкивающую черту, но… не находит ничего. Парень, как это говорят, хорош собой. Выглядит спортивным и крепким. Стрижется необычно: волосы короткие спереди, а вот на затылке длиннее, доходят до плеч. Лоб прикрывает густая челка. Чонин такие прически видел только у рок-вокалистов в журналах. В правом ухе сверкает серьга. Глаза парня добрые, а на полных губах ласковая улыбка, словно Чонин ему близкий друг. — Ты прости, — он звучит виновато, — Я на диване спал, но мне стало неудобно. Решил перебраться на пол. Это и для спины полезно, на жестком полежать. Холод от пакета уже кожу жжет. — Меня зовут Чан, кстати. Учусь вместе с твоим братом. Парень протягивает ему свободную ладонь, и Чонин быстро пожимает ее, не зная, что ему еще делать. Он из комнаты выходил, чтобы воды попить, а теперь сидит тут в компании человека, которого ненавидел всей душой последний месяц. Или… думал, что ненавидит. И все еще молчит, как немой. — Ответь чего-нибудь, — посмеиваясь, говорит Чан, — А то я немного напуган уже, если честно. Я точно знаю, что у тебя есть голос, ты же поешь. Вот тут-то Чонин и не выдерживает. — Откуда ты знаешь? Усмехнувшись, парень убирает пакет обратно в морозилку. Он встает, прислоняясь спиной к холодильнику. — От брата твоего, откуда еще. Слушай, раз я тебя наконец своими глазами увидел. Чего я сказать хочу, мы с ребятами из колледжа группу сколотили. С жанром толком не решили, экспериментируем еще. Думаем замешать поп, рок, гранж, ну и глянем, что выйдет. — Ну, удачи вам, — хмуро бросает Чонин, поднимаясь с табуретки. Ему эти истории зачем? — Придешь к нам на пробы? — Чан будто не замечает его сердитости, — У нас вокалиста нет. Было несколько, но я их всех выгнал. Я, конечно, сам бы мог. Но мне больше по душе писать. Я в своем исполнении не слишком уверен. Как твой лоб? — Ничего не чувствую, — это неправда, Чонин чувствует (себя шутом). Над ним, наверное, прикалываются. Какая группа, какие пробы? Он не то что петь, он говорить с людьми разучился давно. Чан кивает, глядя на него — будто понимающе. — Тоже не любишь жаловаться, да? Ладно, ты подумай насчет проб. Мы собираемся по понедельникам в актовом зале. Как раз завтра там будем, в шесть вечера. Буду рад, если зайдешь. Ян нахохливается, как воробей под дождем, и уходит, прижимая ладонь к замерзшему лбу. Вдогонку слышит «спокойной ночи, Чонин». Он же не представлялся…

***

Наутро Чонин непривычно бодрый. Он даже просыпается раньше обычного, солнце только-только успело подняться. Голова ясная и отдохнувшая, несмотря на ночное происшествие. И вертится в этой голове одна-единственная мысль: колледж, актовый зал, шесть вечера. День проходит рутинно: Чонин отрабатывает смену в библиотеке, возвращается домой и обедает. Усевшись на кровать, он долго смотрит перед собой. В ушах гулко отбивает сердце. На часах четыре с половиной. Идти до колледжа минут двадцать. Но чепуха же, никуда он не пойдет. Не пел сто лет, какие пробы? И люди там будут, знакомиться надо, улыбку из себя выжимать. Конечно, не пойдет. Может, это правда шутка была. Заявится, а люди над ним смеяться будут. Не пойдет. А ведь… У него же костюм есть? Хороший. С школьного выпускного остался. Только погладить надо. Чонин бежит к гладильной доске и ставит ее посреди комнаты. Распахивает шкаф, достает из закромов брюки с пиджаком. В утюг надо воды налить… В процессе глажки искусывает все губы. Да что с ним творится? Не пойдет он никуда! — Чего делаешь? Мингю появляется так незаметно, что Чонин аж подпрыгивает. Тот прислонился к косяку и наблюдает за ним, подбрасывая в руках зажигалку. — Глажу брюки, — насупившись, бросает Чонин. — А куда ты? Никуда! — В колледж на пробы. — Чего-чего? Малой, ты шутишь? — прямо-таки слышно, как у его брата отвисает челюсть. Чонин не отвечает. Вешает брюки на спинку стула и принимается за пиджак. Сердце все разгоняется, в горле сохнет. Ему бы распевку сделать, хоть связки разогреть. Неужели он все-таки пойдет? Мингю долго молчит, вышагивая кругами вокруг него. Водит руками по ежику волос. Потом начинает хохотать, сгибаясь пополам. — Вот же паршивец! Как он это сделал, скажи мне? Перед глазами улыбка — ласковая, как утреннее солнце. — Сказал, что нужен вокалист, — Чонин крутит колесико на утюге, убавляя мощность. Вот и пиджак почти готов. Надо бы мёд в кипятке развести, для горла хорошо. А рубашку лучше тоже черную… или синюю? — И это все? Звездануться! — Мингю кладет ладони на его плечи, — Чонин, я знал, что им вокалист нужен. Но решил, даже смысла нет тебе предлагать. А Чан просто упомянул это, и ты уже гладишь свои вещи? Ниче не понимаю. Чонин еще бы сам понимал что-то. Мингю прав, предлагать не было смысла. Какая музыкальная группа, какие пробы? Он из комнаты только на подработку выходит. И не пел целую вечность уже. — Так. Раз идешь, давай волосню твою в порядок приведем. Мингю притаскивает свой гель для укладки — он теперь бреется коротко, ему больше не нужен. Они встают перед зеркалом в ванной. Мингю весь пыхтит, стараясь над его укладкой. Чонин действительно давно не стригся, волосы в разные стороны торчат и кудрявятся. В отражении зеркала улыбка на искусанных губах. Больше нервная, конечно. Брат тоже улыбается. Он вообще выглядит ужасно гордым. — Проводить тебя? — предлагает Мингю, пока Чонин обматывает горло шарфом. Начало марта на календаре, воздух еще зимний, а ему петь скоро. Боже, да куда он собрался? — Не заблужусь. — Ни пуха тебе, артист. К черту… Под вечер в колледже почти нет людей, отчего Чонину становится полегче. Он еще помнит, где находится актовый зал —на втором этаже в дальнем крыле. Помещение выглядит серьезно и торжественно: ряды сидений с красной обивкой, фортепиано у сцены, тяжелые золотистые шторы, нависающие с потолка. Стоит Чонину пройти через двери, как до него доходит, что он натворил. На первом ряду уже сидят незнакомые ему ребята, двое парней и девушка. Они о чем-то болтают и смеются. Все одеты так просто — на них джинсы, яркие футболки, кожаные куртки с принтами. Наверное, так одеваются крутые ребята из музыкальной группы. А Чонин нарядился, как в театр. Но пугает даже не это. Человека, который позвал его сюда, нигде не видно. — О, привет, — говорит один из парней, — Ты на пробы? Чонин замирает с приоткрытым ртом — слова разом вылетели из головы. Да, он на пробы. Потому что он сумасшедший. Представляет теперь, как должен петь перед ними, вот этими бодрыми веселыми незнакомцами, и к горлу подступает тошнота. Они на вид еще и старше — наверное, тоже четверокурсники, как Мингю. Какая неведомая сила его сюда притащила? Еще есть шанс сбежать. Сказать, что ошибся дверью. Удрать домой, закрыться в комнате и больше никогда не позориться. Но Чонину не дают. Открывается дверь каморки за сценой, и в зале наконец-то появляется Чан. Он все еще похож на дерзкого рок-исполнителя: на его рваных штанах звенят цепочки, черную джинсовку украшает россыпь крупных белых звезд, будто нарисованных мелом. Даже походка парня излучает выдержанную харизму. В руках у лидера толстая тетрадь с торчащей из нее ручкой. Когда их взгляды встречаются, Ян понимает — никуда он не сбежит. Его ног больше нет. — Ничего себе, ты пришел, — Чан усаживается на сцену, — Ребята, познакомьтесь. Это Ян Чонин, младший брат Мингю. Первокурсник, брал частные уроки по вокалу, пел в школьном хоре. Раньше увлекался… Чонин неловко оглядывает остальных. Наверное, даже если бы он не знал, что Чан здесь главный, догадался бы сам. Пока тот рассказывает, ребята так внимательно смотрят на него. Их лица сосредоточены, будто им важно каждое слово. Чан сидит на сцене, как на пьедестале, глядя снизу вверх. Говорит уверенно и твердо — сразу понятно, для него это дело привычное. — Чонин, ну что? Споешь нам? Только у нас фортепиано расстроилось, пока подыграть не можем. Но думаю, тебе акапелла не впервой. Чонин до сих пор ни слова не сказал с момента, как пришел. Но его и не принуждают. Петь — дело другое. Петь Чонин любит. Ну, или любил. Сейчас сложно сказать, после стольких лет без практики. Деваться некуда — все ждут. Пауза затягивается. Ребята начинают шептаться между собой, но Чан сердито шикает на них. Боже… Чонин ловит взгляд Чана — тот сложил руки на груди и смотрит на него в упор. Глаза светятся добротой. Неужели он всегда такой? Будто замечая его волнение, парень улыбается и коротко кивает ему. Его улыбка… как тепло костра посреди зимнего леса. Хочется протянуть к нему свои околевшие руки. По законам логики Чана бояться надо больше остальных: он тут главный, он может его выгнать, как всех предыдущих вокалистов. Но все наоборот. Волнение потихоньку отступает с каждым выдохом, испаряясь под теплом мягкой улыбки. Потому что в него почему-то верят, как когда-то очень давно. Мама любила эту песню, для них с братом она была колыбельной. Исполнять ее — почти как дышать. Чонин ждет, что его прервут. Что хлопнут в ладоши, топнут ногой, крикнут «достаточно». Но ничего не происходит. Тишина держится все время, что он поет, наполняя актовый зал звуком своего голоса. А когда открывает глаза, вокруг все еще тихо. Чонин тут же ловит взгляд единственного хоть немного знакомого человека. Брови Чана чуть приподняты, но улыбка — та же, все еще принимает его, лаская теплом. Тишина вдруг лопается. Ребята вскакивают с сидений, как по команде, и аплодируют ему. Присвистывают, вскрикивают что-то, Чонин не разбирает даже. Сбоку слышится «у него такой необычный голос, охренеть». Чан сползает со сцены и подходит к нему, кладя ладонь на его плечо. — Ну, я так и думал. Смотри, мы щас расскажем, что у нас тут вообще творится. И если скажешь «да», то… добро пожаловать. Чонин официально знакомится с группой: парня с электрогитарой зовут Джун, ударник — Шим, а Кристина играет на синтезаторе. Чан, похоже, владеет многими инструментами по чуть-чуть, но предпочитает фортепиано и бас. Ребята вместе учатся на четвертом курсе — как Чонин и думал, он здесь самый младший. С момента создания группы уже сменилось несколько вокалистов, но никто не задерживался надолго. Кажется, каждый в итоге чем-то не устроил Чана. Как пояснил Джун: «ощущения были не те». Половину встречи ребята шутили, что позиция вокалиста проклята, пока Чан не сказал им перестать. Больше о проклятии никто не говорил.

***

Чонин говорит «да» дважды. Первый раз, когда соглашается вступить в группу. И второй раз, когда Чан предлагает проводить его до дома. В его компании комфортно даже наедине. Чан выглядит крайне довольным — шагает, улыбаясь во все лицо. Чонин и сам глупо улыбается, идя рядом с ним. Вечер, вокруг темно и сыро, но на душе искрится радость, которая годами не заходила в гости. И так страшно, что картинка вдруг треснет и рассыпется, а волшебный день окажется сном. Из сумки Чана выглядывает толстая тетрадь с чёрной обложкой, которую Чонин уже видел сегодня. Он поглядывает на нее, и все-таки решается спросить. — А что за тетрадь у тебя? Чан достает тетрадь и бегло листает ее на ходу. Страницы сверху донизу исписаны шариковой ручкой. — Это мои тексты. Их тут под сотню уже, наверное. — Ты очень талантливый, — изумленно говорит Чонин. Парень отмахивается от него, засовывая тетрадь обратно. — Погоди так говорить, ты их не видел еще. Может, они бездарные все. Если честно, чудо какое-то, что эта тетрадь еще цела. Иногда мне хочется ее уничтожить. Перечитываю, что написал, и злюсь на себя. Все не то. Не так, как мне представлялось. Плохо. Прям ненавидеть себя начинаю, руки тянутся все порвать на куски. И не писать больше ничего. Никогда. — Не делай этого, — Чонин аж замирает на месте, — Это же твое сердце, Чан. Как ты можешь его уничтожить? Разве ты не потеряешь часть самого себя? Чан тоже останавливается. Под светом фонаря хорошо видно его лицо. Он как будто в замешательстве от всего этого разговора. — Иногда мне кажется, что мое сердце уродливое. И знать его никому не надо. — Неправда, — твердо говорит Чонин, злясь, что не может подобрать слов получше. Как Чан может говорить так про себя? Пусть они едва знакомы, Чонин нутром чувствует, глядя на Чана — перед ним хороший и добрый человек. — Это очень странно, — прищуриваясь, говорит Чан, — Я еще никому не говорил, что ненавижу свои тексты, даже друзьям. А тебе взял и сказал. Чонин отводит взгляд, прикрывая лицо ладонью. Хоть бы в полумраке улицы не было видно, как горят его щеки. — Почему мне? — Чёрт его знает, — тот разводит руками, — Может, ты меня гипнотизируешь? — Что? Я не умею! — наверное, возмущение Чонина выглядит забавным, потому что Чан заливисто хохочет. У него очень приятный смех. Чонину по-дурацки радостно, что удалось рассмешить его. Даже не пришлось делать ничего особенного. До подъезда они доходят молча. Пора бежать вверх по лестнице на свой пятый, но Чонин не торопится уходить. Хочется как-то отблагодарить человека, который сегодня взял и… перевернул его дурацкую жизнь. Ему так стыдно за вчерашнего себя, за глупую детскую ненависть. Каким же дураком он был. — Спасибо, что позвал меня в группу, Чан. — Не-не-не, — тот отмахивается от него ладонями, опуская взгляд, — Знаешь, сколько я вокалиста искал? Это тебе спасибо. — Нет, спасибо тебе, — настаивает Чонин. — Брось, я ничего не сделал. Разве что удачно прилег поспать на пол, — Чан смеется, — А ведь не знал, как поймать тебя. Бывает же, как жизнь складывается, да? Судьба. Пожав его руку, Чан неторопливо уходит. Чонин еще долго смотрит ему в спину, считая белые звезды на джинсовке.

***

В библиотеке сегодня тишина. Чонин клюет носом, разбирая картотеку. Оказалось, что ошибся на днях — перепутал отсеки, когда раскладывал карточки. Теперь надо переделать, вот только все валится из рук. Хочется, чтобы поскорее наступил очередной понедельник. Уже два месяца это его самый любимый день недели. Потому что Чонин снова поет. Потому что он где-то нужен. А еще потому, что… Вдалеке звенит колокольчик — в библиотеке посетитель. Сегодня у стойки Сынмин, а на документах он. Можно не здороваться, и хорошо. По будням здесь всегда мало посетителей, поэтому Чонин и выбрал эти смены. А вот для Сынмина библиотека — как дом родной. Он из тех эрудитов, что помнят каждого автора, знают как пахнет любой из пыльных томиков на полках. Забавно было наблюдать на их разговор с братом: тот ради шутки подкидывал ему случайные цитаты из произведений, на что Сынмин со скучающим видом выдавал название и год издания. А лицо Мингю все вытягивалось и вытягивалось от удивления. Больше он парня не испытывает, только уважительно кивает при встрече. Чонин слышит разговор в глубине зала, за высокими стеллажами. В груди что-то щекочет. Решив выползти из тени, он неожиданно замечает Чана. Сердце подпрыгивает к горлу — это уже привычно. Тот облокотился об стойку и разговаривает с Сынмином. Кажется, будто они знакомы. — Я тут три года работаю, ты никогда не заходил, — Сынмин звучит удивленно, — С чего вдруг? Чан задумчиво мычит, потирая лицо ладонью. — Вот… подумал, возьму в руки настоящую книгу, сто лет не читал. У вас есть что-то из… Азимова? — Конечно, у нас есть что-то из Азимова. У нас все есть, — Сынмин всегда говорит о библиотечной коллекции с такой гордостью, будто собирал ее лично, — Я тоже люблю Азимова. — О! У моего отца было первое издание «Галактической империи». Жаль, что потерялось. Я бы все отдал, блин, чтобы его в руках подержать. — Ну, ты его не подержишь. Первого издания больше нигде нет, — Сынмин выдерживает паузу, чуть приподнимая подбородок, — Разве что у меня дома. Глаза Чана лезут на лоб. Он склоняется вперед, переходя на шепот. — Блин, ты шутишь? Я сейчас обзавидуюсь. Целая трилогия? — Целая трилогия. — Черт, я бы убил за нее, наверное, — Чан неверяще мотает головой, — Но ладно, слушай… Звонит телефон — Сынмин отходит к нему, чтобы взять трубку. А значит, Чонину пора выползать. Едва Чан замечает его, тут же расплывается в своей ласковой улыбке. Чонин успел к ней привыкнуть. К тому же, что всегда улыбается в ответ — тоже. — О, Чонин. Ты всё-таки здесь. — Да, — он занимает место Сынмина за стойкой, неловко кивая, — Так какая книга тебе нужна? — Мне, ну… Ох, блин, — Чан опускает глаза, — Ты знаешь, я на самом деле не за этим пришел. Чонин растерянно смотрит на него, ожидая, когда тот продолжит. Но Чан молчит. Вроде собирается что-то сказать, рот приоткрывает, но не говорит ничего. Его лицо стремительно краснеет. Таким взволнованным Чонин их лидера еще не видел. Что с ним такое? — Тогда зачем пришел? — Ян наклоняется к нему через стойку, будто рассчитывая услышать секрет. Чан бросает взгляд в сторону настенных часов. — У тебя же смена сейчас закончится, да? — Через десять минут. — Слушай, мне нужно показать тебе кое-что. Если ты не занят, конечно. Не против дойти до колледжа со мной? Все это очень неожиданно. Чонин ждал, что закончит смену, отправится домой и займется стиркой. А тут… — Идите, — говорит Сынмин, кладя телефонную трубку, — Отпускаю. Пока они идут от библиотеки, Чан волнуется все сильнее и сильнее — это бы даже слепой заметил. Он не говорит ни слова за весь путь. Его плечи напряжены, хаотично бегает взгляд. Чонин понятия не имеет, чего ждать. Остается только тихонько волноваться вместе с ним. Охранник пропускает их без вопросов, едва Чан кивает ему. Коридоры колледжа пустуют, как всегда под вечер. Когда они подходят к дверям в актовый зал, Чан достает из кармана джинсовки звенящую связку ключей. — Вот это привилегии, — удивляется Чонин. — Мне их выдали, как старосте, чтоб мы собираться могли, — он распахивает двери, — Они мне слишком доверяют. Нас тут быть не должно в такое время. Ты заходи, садись… куда-нибудь. Чонин опускается на сиденье в первом ряду и ждет непонятно чего. Чан ходит туда-сюда по залу, водя ладонью по волосам. Чонин все еще не верит, что видит его таким беспокойным. Он чуть ли не впервые в жизни чувствует, будто может подставить другому человеку свое плечо. Поддержать и успокоить. Обычно это нужно ему самому, а тут вдруг наоборот. — Чан, все хорошо, — говорит Чонин, удивляясь твердости собственного голоса, — Я тебя слушаю. Тот вздрагивает всем телом, будто забыл уже, что не один. — Да, извини. Я сам не пойму, почему меня так кроет. Это все твой взгляд, наверное, — он нервно смеется. — Мой взгляд? А что с ним? Сев за фортепиано, Чан аккуратно поднимает крышку и касается клавиш пальцами. — Под твоим взглядом я как без кожи. Мне кажется, будто ты меня насквозь видишь. — Это плохо? — Чонин немного теряется. — Это пугает. Я себя раньше так с людьми не чувствовал. Ян пытается состроить непринужденное лицо, чтобы разбавить атмосферу. — Но я не хочу пугать тебя. Да и глаза у меня не очень, минус на обоих. Брат говорит, мне к окулисту надо. Чан хохочет, роняя лицо в ладонь. — Шутник ты. Ладно, спасибо. Мне стало легче. — Ты написал песню, да? — догадываетя Чонин. — Да, — его лицо за секунду становится серьезным, — Последние дни я почти не сплю. Меня мучает мелодия. Пока я ее не сыграю — не отпустит. Всегда так. Вчера приходил умный дядя, за подарок в виде бутылочки наконец-то настроил нам фортепиано. Я сел и набросал отрывок на слух. Хочу, чтобы ты услышал его первым, Чонин. — Но почему я? Чан тянет ладони к вискам. — Потому что я слышу твой голос, — он морщится, будто ему больно, — Впервые в моей жизни мелодия в голове родилась вместе с голосом — твоим. Я никуда от него деться не могу. Теперь мне нужно написать эту песню целиком, чтобы ты ее спел. Иначе я сойду с ума. Хорошо, что Чонин сидит. — Ты… точно про меня говоришь? — Да, Чонин. Про кого еще? Ты же мо… наш вокалист. Чан делает глубокий вдох, поднимая глаза к потолку. — Прости, я обычно так не волнуюсь. Пожалуйста, дай мне минуту. Чонин не знает, что ему делать. Если Чана правда нервирует его взгляд… Может, лучше отойти? Поднявшись, он медленно подходит к фортепиано и встает у Чана за спиной. Тот чуть откидывает голову назад. От сердца по венам разливается такая непривычная, дикая смелость. Чонин кладет ладонь на чужое плечо и слегка сжимает пальцы. Кожа Чана горит даже сквозь одежду. Он так тяжело дышит. — Мне убрать руку? — спрашивает Чонин. — Нет. Чан опускает ладони на клавиши и начинает играть.

***

Чонину невообразимо страшно, что в один момент он резко проснется. Откроет глаза, наткнется взглядом на темные шторы своей комнаты и поймет — все, что произошло за последние недели, было жестоким сном. Плодом его глупого воображения. Не было актового зала, не звучали клавиши и гитарные струны, не рождались новые песни. И он не подарил свой голос человеку, который стал в его жизни самым особенным. Ян даже не понял, как это произошло — новое чувство росло в груди день за днем, нота за нотой. Он стал жить ради понедельников, ради их новой музыки, и ради него. Того, ради которого захотелось вставать по утрам. Чонин сидит за столом и пересчитывает купюры, хранящиеся в потертом голубом конверте. Те уже едва помещаются, скоро можно будет потратить. Правда, с мечтой он так и не определился. Тишину прорезает трель. Неужели Мингю забыл ключи? Брат ушел в бар на посиделку с одногруппниками — а значит, кое-кто тоже там. Чонин даже в глазок не смотрит, когда открывает дверь. Кто это еще может быть. А на пороге… Чан. И звезды мелом на джинсовке вместе с ним. Улыбается, грея своим теплом, как всегда. Чонин тоже улыбается до ушей — он ужасно рад. — Привет. А Мингю нет дома. Он к вам пошел. — Знаю. Я оттуда только что сбежал. Погулять не хочешь? — С вашей компанией? — хмурясь, уточняет Чонин. — Э-эм, нет, — Чан неуверенно мнется, — Я имел в виду со мной. Вдвоем. Пожалуйста, пусть это будет не сон. — Может, на великах? Чану достается любимый велосипед Чонина — он стильный, ярко-зеленый, и на нем больше скоростей. Сам Чонин берет старый велосипед Мингю. Улица встречает их весенним теплом. Сегодняшний день был обычным: Чонин дежурно отработал смену в библиотеке, а вечером собирался сидеть дома под музыку в наушниках. А тут такой сюрприз. Чонин готов крутить педалями хоть до утра, покатить куда угодно, лишь бы Чан внезапно не сказал, что пошутил над ним. Они повторяют маршрут, по которому Чонин раньше катался с братом — вдоль города и до деревянного моста над рекой. Обычно они с Мингю садились на мосту, свешивали ноги и ждали, пока солнце скроется за горизонтом. Он предложил Чану то же самое. Здесь никогда нет людей, будто это секретное, никому не известное место. Рядом нет ни магазинов, ни жилых домов. Только спокойствие под тихий шелест камыша. Чонин привык видеть Чана в стенах актового зала по понедельникам. Оттого быть здесь с ним, в новой локации, так необычно. И пусть тишина вполне уютная, Ян все-таки решается спросить: — Чан, почему ты хочешь проводить со мной время? У тебя нет друзей? Он мгновенно жалеет о том, какие слова подобрал. Неловкий дурак. Кто вот такое спрашивает? Тем более, что ответ ему известен. Конечно, у Чана есть друзья. Он общительный и приятный человек, староста, к тому же. Таких, как он, называют душа компании. А таких, как Чонин — дединсайд. К его удивлению, Чан совсем не обижается — даже смеется. — Обожаю твою прямолинейность. — Прости, — Ян роняет лицо в ладони, — Мне кажется, я так и не научился разговаривать с людьми. — Мингю сказал, ты долго домоседничал. И академ взял. Тяжелый период был, да? — Это… сложно описать. И не очень интересно. Ужасно не хочется грузить Чана своими загонами. Ян привык все держать внутри — даже Мингю от него толком ничего не слышал. — Мне интересно, — говорит Чан, глядя на него. — Нет. Тот возмущенно усмехается, слегка пихая его плечо своим. — Что «нет»?! Не будешь говорить, или считаешь, что мне не интересно? — Тебе не интересно, — мягко уточняет Чонин. Ему не хотелось грубить. — Мне тоже тяжело доверять людям. Моя тетрадь обо мне знает больше, чем любой живой человек, — тихо говорит Чан, глядя в сторону закатного солнца, — Поэтому я тебя понимаю. Тоже думаю, что никому про меня на самом деле не интересно. Привык говорить, что я в порядке, и как-то… всем достаточно этого. — Но мне правда интересно про тебя, — тут же возражает Чонин. — Вот и у меня такая же история. Мне интересно про тебя. Слушай, а что там, за мостом? — Ничего. Край земли. Я там не был. — Давай сгоняем, посмотрим. Дорога совсем ухабистая — не то что для велосипедов не предназначена, даже на машине было бы тяжело. Но Чан крутит педалями так уверенно, будто знает, что впереди, и не боится ничего. Чонин следует за ним без каких-либо сомнений. Как всегда. Земля под их колесами даже перестает напоминать дорогу, одно сухое желтое поле вокруг, а где-то вдалеке чернеет лес. Солнце совсем село, на улицу опустилась прохлада наступающей ночи. — Да, здесь и правда ничего нет, — замечает Чан, слезая с велосипеда, — Передохнем и обратно. Он расстилает джинсовку со звездами на земле и садится, жестом приглашая Чонина к себе. Тот опускается спиной к его спине, вытягивая ноги. Какое-то время они сидят в тишине, успокаивая дыхание. Вокруг ни звука, нет даже шелеста травы. Чонин думает об их разговоре на мосту, о таком уверенном «мне интересно» от Чана. Он ведь так и не рассказал ничего. Оттого, видимо, что друг друга они сейчас не видят, Чонину становится проще. — Я тогда совсем не жил. Будто застрял на поле, сухом и мертвом, как это. И вокруг нет ничего, одна пустота. Остальные люди где-то там, через лес, в совершенно другом мире. Под солнцем ходят, радуются и живут. А ты просто лежишь лицом в землю и… ждешь, когда все закончится. И не понимаешь, почему. Просто знаешь, что с тобой что-то не так. Выпалив это, он подтягивает колени к груди и опускает на них подбородок. Ну, вот. Загрузил все-таки человека. Неловко. — Я знаю, о чем ты, — говорит Чан, — Правда. Мне тоже иногда кажется, что я на таком поле застрял. Трава высокая, не видно ничего, только небо с тучами над головой. Не выбраться никак, даже если бежать, горизонт одинаково далеко. А рядом ни одной живой души. Никто не скажет, когда это все закончится. И, что самое паршивое, никто тебя не спасет. Господи, как же точно Чан все описывает. Будто они и правда говорят об одном и том же. У Чонина такое впервые в жизни. Даже не верится. — Я тоже, наверное, до сих пор там. Хотя иногда кажется, что стало лучше. Но все равно возвращаюсь. — Какие-то мы мрачные с тобой, — Чан вздыхает, — А знаешь, что. Закрой-ка глаза, Чонин. — Ты меня здесь убьешь? — шутит Ян. — Боже мой, — тот снова хохочет, трясясь всем телом, — Нет, это было бы глупо. Я слишком долго искал вокалиста. Просто доверься мне. Нужно ли просить? Чонин давно уже доверился. С Чаном иначе не выходит. — Хорошо. Но только потому, что ты староста. — Ты помнишь, что я не твой староста? Давай хотя бы потому, что я лидер нашей банды. Ну или… потому что я твой друг. — Ладно, — Чонин зажмуривается, — Закрыл. — Я тоже закрыл. Выдержав небольшую паузу, Чан продолжает говорить, уже чуть тише: — У нас с тобой есть поле, на котором мы застряли. Вот прям как это. Мертвая трава, холодная жесткая земля. Некрасиво и одиноко. Печаль, короче. А мы с тобой это поле переделаем. — В смысле — переделаем? — Держи глаза закрытыми. Давай представим, что на календаре не конец апреля, а август. Небо голубое-голубое. Солнышко греет. Дождик мелкий пошел, грибной. Земля очнулась, напилась воды с неба. Стебли вдруг окрепли, позеленели. Стали такие упругие и сильные. Зеленющие. Теперь все поле зеленое и живое. Видишь? — Может быть, — Чонин улыбается. Представлять сложно — перед закрытыми глазами одна темнота. — Ты какие-нибудь цветы любишь, Чонин? Ян вспоминает далекое детство. Когда они всей семьей ездили в деревню, мама каждый вечер собирала букет, чтобы поставить на стол во время ужина. Нежный образ, хоть и поблекший с течением времени. — Васильки. — Ммм, как выглядят, напомни мне? — Такие синие и пушистые. А сердцевинка фиолетовая. — Понял. Вот представь, что у нас в ладонях появились семена. Мы с тобой по нашему зеленому полю ходим и разбрасываем их везде. А раз поле воображаемое, растут они быстро-быстро. Прямо на глазах стебли вытягиваются и открываются бутоны. Сотни пушистых васильков вокруг, под ветерком колышутся. Куда ни глянь, везде синева. Все поле в цветах… Видишь? Чонин так заслушивается, что не замечает, как откидывает голову назад, на чужое плечо. Глаза закрыты. Тепло льется по коже. В ушах мягкий голос Чана, рисующий цветные картинки лета. Глубокий вдох. Еще один. Еще. И темнота вдруг… рассеивается. Поле васильков раскидывается перед глазами. Красивое. Бескрайнее, как море. Ветерок колышет зеленые стебли, нежно поглаживая лепестки. На пушистый бутон василька садится бабочка, трогательно хлопая крылышками. Босой ноге щекотно — это божья коровка передвигает свои крошечные лапки. Необычная коровка, желтая с черным. Щёк Чонина касается тепло. Он подставляет лицо ласковому солнцу и улыбается до ушей. Привет, солнышко. В легких знойное августовское лето, и Чонину дышится так свободно. Будто до этого момента чья-то жестокая ладонь сжимала горло, но ее больше нет. Есть только он под лучами солнца, в море из душистых васильков. Проснувшийся от долгого сна. Снова живой. А рядом человек, родной его сердцу. Страдавший так же, как он, потерянный в своем одиночестве. Но больше нет. Боль отступила, и страх вместе с ней. Хочется вскочить на ноги и побежать сквозь зеленую траву, ладонями перебирая нежные цветки васильков. — Как ты это сделал? — Чонин поверить не может в эту сказку, — Наше поле… Чан, оно такое красивое. — Да, лисёнок. Время остановилось только для них двоих. Чонин решил бы, что он сумасшедший. Но даже если так, что с того? — Это мое любимое место теперь. Я не хочу уходить. — Значит, побудем еще немного, — шепотом отвечает Чан, — Вернемся, когда захотим. Оно будет нас ждать. По пути домой они катят велосипеды руками, оба слишком уставшие для педалей. На замерзшем Чонине джинсовка с белыми звездами. Он идет нарочито медленно. Каждый раз, когда украдкой смотрит на Чана, видит его мягкую улыбку. У подъезда Чан берет оба велосипеда и несет по лестнице на пятый этаж — так легко, будто ему это ничего не стоит. Чонин тихо идет за ним и заранее скучает. На прощание они обычно пожимают друг другу руки, но не сегодня. Сегодня, когда Чан мнется за порогом, его ладони убраны в карманы, а взгляд направлен в пол. Чонин пытается подобрать слова благодарности. Получается прошептать лишь одно маленькое «спасибо». Чан греет ласковой улыбкой в ответ, как всегда. Кивает и бежит вниз по ступенькам. Вот и кончился день. Упав в кровать, Чонин пялится в полоток с улыбкой до самых ушей. Уснуть в эту ночь не выходит. Чонин без остановки думает о синих пушистых бутонах, о теплоте чужого плеча под затылком, и о том, что подарить человеку, без которого он бы не вспомнил, что такое быть живым. … Его осеняет на следующий день. Нет, его как осеняет! Чонин аж роняет кружку из рук. Та валится в раковину, хорошо, что не трескается. Он мыл посуду. И вдруг понял все, что ему нужно делать. Как угорелый, он бежит в свою комнату, бросаясь к столу. Наспех накинув пальто, Чонин вылетает из квартиры. Сегодня у него нет смены в библиотеке, его напарник там один — именно он Чонину и нужен. Когда Ян влетает в помещение, хлопая дверьми, Сынмин даже не дергается. Только глаза из-под очков поднимает и спокойно глядит на него. Чонин всем телом впечатывается в стойку, задыхаясь от бега. До спортсмена ему далеко. — Сынмин, ты сказал, у тебя есть редкая трилогия книг. Как его… Азимова, да? — Ну, сказал, — тот поднимает бровь. — Сколько за нее хочешь? Парень откладывает в сторону журнал учета. — Смешно, Чонин. Мне ее везли из-за границы, последняя партия была. Она не продается. Ян лезет в карман пальто дрожащими руками и бросает на стойку перед Сынмином голубой конверт. Он раскрывается по пути — бумажные купюры вылетают во все стороны. — Столько хватит? Сынмин долго молчит. Долго подбирает деньги со стойки и пола, дует на них. Смотрит на Чонина, как на чокнутого. — Ты же говорил, что копишь на что-то. — Сынмин! — глоток воздуха ртом, — Этого хватит или нет? Считай! Друг смотрит то на него, то на купюры в своих руках. Пересчитывает, под нос себе что-то шепчет. Минуты тянутся мучительно долго. Вздохнув, Сынмин убирает конверт в карман брюк и согласно кивает. Чонин со всей дури хлопает по стойке, хохоча во все горло. Сынмин испуганно отшатывается от него. Думает, наверное, что он совсем спятил. А Чонину все равно. Он возвращается домой с самой радостной улыбкой. Друг не обманывает его — появляется на пороге под ночь с тяжелым пакетом в руках. Он выглядит очень серьезно, будто собрался передавать ключи к разгадке мироздания. — Если это подарок для другого человека, не доставай их. Понял? Чонин клянется, что не будет даже дышать рядом с этими книгами. Сынмин выглядит удовлетворенным. Когда наступает понедельник, Чонин еле дожидается окончания репетиции. Ему кажется, что он поет откровенно плохо, никак не может выровнять дыхание. Поскорей бы отдать книги. Поскорей бы увидеть выражение его лица. Наконец, репетиция подходит к концу. Ребята потихоньку собираются домой. Чонин таится в сторонке, выжидая подходящий момент. Он смотрит, как Кристина подходит к Чану сзади с листом в руках. Пока Чан внимательно рассматривает лист, девушка кладет голову на его плечо и слегка приобнимает. Ян сразу отводит взгляд. Сердце проваливается куда-то к ногам. Кажется, он увидел то, чего не следовало. Не надо ему тут быть. Он лишний. Пятясь назад, Чонин видит знакомую сумку на одном из сидений — из нее торчит пухлая тетрадь с черной обложкой. Он кладет пакет с книгами на то же сидение и выходит из актового зала. … Лежа в кровати лицом к стене, даже не раздевшись, Чонин не плачет. Может, он давно разучился. Все мысли — о реакции, которую он уже не увидит. Хочется думать, что Чан обрадовался. Чонин так и представляет его удивленное лицо. И сам улыбается, хоть и через силу. Пусть Чан будет самым счастливым. Пусть у него будет все. Рядом прогибается матрас. В носу густой запах табака. Чонин делает вид, что спит. Не хочется говорить. — Спишь, малой? — шепчет Мингю, легонько потрепывая его по волосам. — Да. — Слушай, я вчера Чани звонил. Он говорит, у него телек полетел, а скоро чемпионат показывать будут. Я предложил, чтобы он к нам заходил. Ты шугаться от него не будешь больше? Вы же в одной банде теперь. — Хорошо, — тихо говорит Чонин. Почему бы ему не заходить? Чан — новый лучший друг его брата. Конечно, пусть заходит. Чемпионат… Пусть смотрят, да. Футбол… Плевать Чонину на футбол. Мингю все еще тут. — Малой. — Я. — Ты знаешь, что я горжусь тобой? — он склоняется к его уху, — Чан меня при каждой встрече благодарит. В ноги мне кланяется за то, что я ему про тебя все уши прожужжал. — Не придумывай, Мингю, — вздыхает Чонин. — Отвечаю, он мне один раз поклонился! В буфете. Оплатил мой обед. Сказал, что нашел вокалиста мечты. И что такого голоса, как у тебя, нет ни у кого. — Перестань, — кажется, Чонин сейчас всё-таки расплачется. Никак не уходит его брат. — Мелочь. Я вижу, ты грустный. Давай настроение подниму. Щас расскажу разницу между Элендилем и Эарендилем. Ян обреченно стонет, пряча лицо в подушке. — Пожалуйста, нет! Я помню, ради бога. — Не помнишь, — Мингю бросается на него с щекоткой, — Кто из них был мореходом? А? Говори! Чонин заливается смехом, пытается отпихнуть его руки от ребер — безуспешно. — Вот это мне нравится слышать. Мингю уходит, наконец. Тихонько скрипит пол, закрывается дверь. На кухне щелкает зажигалка. Чонин долго лежит, глядя в стену перед собой. Где-то вдалеке шелестят зеленые стебли под августовским солнцем. Бабочка садится на синий бутон, хлопая крылышками. Он не плачет. Не плачет…