Моё васильковое поле

Разрежь мою грудь, посмотри мне внутрь, Ты увидишь — там все горит огнем ©

Под босыми ногами жалобно хрустит трава. Дальше метра ничего не видно. Тьма кромешная, но живая — вот-вот накинется и вгрызется зубами в шею. Чонину так холодно. На нем штаны и тонкая белая рубашка, и это в середине ночи. Вокруг все черное-черное. Он совсем один посреди ничего, но кожей чувствует — рядом кто-то есть. Наблюдает. Скользит взглядом по его фигуре. Надо бежать, а он зачем-то валится на землю. В груди боль. Не вдохнуть. Перед глазами страшная картина: гора васильков, истерзанных на части. Будто кто-то прошелся косой, не пощадя ни одного цветка. Чонин перекатывается на спину, лишь бы не видеть. По щекам растекаются дорожки слез. Слышны медленные шаги. Жуткий хруст стеблей под чьими-то ногами. Силуэт встает над ним, глядя сверху вниз. Глаза ледяные и пустые, как у тени. Но Чонин знает это лицо. — Помоги, — он тянет ладонь вверх, — Пожалуйста, помоги мне встать. Чан морщится в отвращении, на его губах кривая усмешка. — Лежи как лежал. Мне такой не нужен. Нет… не может быть. Чан бы никогда так не сказал. А значит, это кошмар. Чонину нужно проснуться. Он пытается закричать, но из горла не выходит ни звука. Давай, давай… Проснись! Просыпайся! Сейчас же! Чонин вскакивает, в отчаянии глотая воздух своей душной комнаты. Сердце бьется, как ненормальное, слёзы затекают в рот. Он дома, в кровати. Это был просто сон. Зачем ему такое приснилось? Засыпать обратно теперь страшно. До самого утра Чонин лежит, топясь в собственных мыслях. Разве может Чан быть одинок? В нём же все. Нет, правда: он умный, красивый, талантливый и самый добрый. А еще скромный — никогда не хвалит себя, только остальных. Если от его ласковой улыбки растаял такой сухарь, как Чонин, то что говорить о других? Конечно, надумывать глупо. То, что Чана кто-то обнял, еще не означает… Но дело даже не в этом. Дело в нём самом. Кто он такой? Неказистый малолетка, взявший академ на первом же курсе. Тихий, зажатый. Да он просто неудачник. Чан заслуживает себе ровню, это точно не про него. О чем он вообще размечтался? Новый день наступает на горло. Выбравшись из комнаты, Чонин бредет на звук жужжания — Мингю бреется в ванной комнате с сигаретой, торчащей изо рта. Брат подмигивает, поймав его взгляд в отражении. — Тебе ванная нужна? Пять минут. — Нет, я хотел спросить, — Ян прячется в тени коридора, — Чан с кем-то встречается? — Хрен знает. Но не удивлюсь, если да. Вокруг него постоянно вьются девушки. А чего? Лучше бы Чонин никогда не приходил на прослушивание. — Просто… увидел его с нашей клавишницей и не понял. Мингю выдергивает бритву из розетки, кидая на него любопытный взгляд. — Понравилась тебе? — Угу, — зачем-то говорит Чонин. Пусть лучше думает так. — Ох, ё. Пойдем-ка со мной. Мингю быстро тушит сигарету об раковину и идет в сторону кухни. Чонин плетется следом. Зря он начал этот разговор, теперь не выкрутиться. Врать брату странно и неприятно, хоть это и ложь только наполовину. Покопавшись в кухонных ящиках, Мингю ставит рюмку и наполняет ее до краев. — Пей. — Что это? — Коньяк. Чонин опрокидывает жидкость в себя, морщась всем лицом. Алкоголь обжигает изнутри, расползаясь от рта к желудку. Мингю тоже выпил, только даже не дернулся. — Красотка, да? — Дело не в этом, — Чонин мотает головой. — А в чем? — Сложно объяснить. Но мы будто… давно знакомы. Сначала виделись только на репетициях. А потом, когда у вас была посиделка в баре, мы поехали кататься на великах. Это был самый лучший вечер. Мне показалось, меня кто-то понял. Брат задумчиво смотрит на него, вертя зажигалку в руках. — Я помню тот вечер. Но ведь… Мингю не договаривает — молча наливает им еще. Вторая рюмка обжигает уже не так сильно.

***

Апрельская сырость забирается под воротник джинсовки. Поежившись, Чан прибавляет шагу — нужная пятиэтажка совсем близко. Правда, сегодня его не приглашали в гости. Он даже не знает, есть ли кто дома. Знает только, что потихоньку сходит с ума. Чонин не явился на репетицию — впервые с момента его присоединения к группе. Безответственность парню не свойственна. Возможно, тот заболел. О других вариантах думать не хочется. Они могут быть куда страшнее. Добравшись, Чан замечает знакомую фигуру — Мингю стоит у подъезда с сигаретой в руке. — Салют, дружище, — друг протягивает ладонь, и Чан пожимает ее. — Привет. Чонин дома? — Дома. Странные дела — Мингю ведь его не ждал. Но выглядит так, будто ему есть что сказать. Это видно по слегка поджатым губам и напряженному взгляду. Друга что-то беспокоит. Чан кожей чувствует — пока не состоится разговор, в подъезд ему не пройти. Словно невидимое препятствие, осязаемое в воздухе, и Мингю его вот-вот обозначит. Ян-старший присаживается на скамейку, подбрасывая зажигалку в ладони. Принимая молчаливое приглашение, Чан опускается рядом. — Вечером хорошо, да? Дышится по-другому, — Мингю поднимает глаза наверх. Небо сейчас грязное, как смазанная акварель. Смотреть не на что. Окурок летит в мусорку. Молчание — такое затянувшееся интро. Вот-вот пойдет первый куплет. Чан терпеливо ждет. Наконец, Мингю прокашливается и начинает говорить: — Ты знаешь, я долго считал, что ничего не боюсь. Наверное, меня таким вырастили. Родители говорили, что старший брат должен быть примером для младшего. Этаким сильным защитником. Наверное, ты можешь понять. — Могу. Мингю закуривает еще одну. — Короче, я звездануться как ошибался. Хорошо помню тот день. Я вернулся домой с пар и пошел к мелкому в комнату. Смотрю — он лежит с закрытыми глазами и не двигается. Я начал его расталкивать, а он ни в какую. Чонин тогда пил таблетки по рецепту врача. Выяснилось в итоге, что они дали такой эффект — он просто очень крепко уснул. Когда получилось его разбудить, я сказал что-то типа: «я решил, что ты умер». Чонин посмотрел мне прямо в глаза и такой: «к сожалению, нет». Тогда я понял, как сильно я на самом деле боюсь. Боюсь, что его однажды просто не станет. И что я ничем не могу ему помочь. Мне, наверное, никогда не понять, что малой тогда чувствовал. Оттого еще страшнее. Мингю протягивает ему пачку. Чан вообще-то не курильщик. Но сейчас так и тянет подавиться ментоловой отравой. Они закуривают вместе. — Представь мое облегчение, когда ему стало лучше. Сам знаешь, когда это было. Мой брат наконец-то вернулся. На щеках эти забавные ямочки вылезли. Поначалу я думал, что это из-за вашей музыки. Оказалось, не только. Дым режет горло — Чан затягивается поглубже. — Жизнь моего брата для меня важнее всего. Если кто-то обойдется с ним неосторожно, я отвечу тем же. Просто мысли вслух. Доброй ночи, Чан. Сунув руки в карманы кожанки, Мингю неспешно уходит в темноту. На скамейке остается зажигалка с эмблемой футбольной команды. Чан забирает ее с собой. По пути на пятый этаж он зачем-то считает ступеньки. Стоя перед дверью в квартиру, Чан долго не решается позвонить. Подготовленная речь испарилась из головы после разговора с Мингю. Слова перемешались. Придется импровизировать. — Давай, соберись, — шепчет он сам себе, стиснув зубы. Чан нажимает на звонок. Не дождавшись ответа, прислушивается к звукам по ту сторону. Тишина. Он звонит снова и на всякий случай стучит. Спустя несколько таких заходов дверь наконец-то распахивается. Лицо Чонина закрывает спутанная челка, но даже так видно — он плакал. — Мингю нет дома. Если бы не нога, которую Чан успел подставить в проем, дверь захлопнулась бы перед его носом. — Эй, я пришел к тебе. Пусти меня. Сдавшись, Чонин топает по коридору и скрывается в своей комнате. Чан быстро разувается и следует за ним. Поначалу кажется, что в небольшой комнате совсем нет окна — настолько в ней темно и душно. Чонин уселся за стол спиной к нему, опустив голову. В отличие от Мингю, он явно не настроен на разговор. Чан неловко встает у двери с рюкзаком в руках. — Тебя не было на репетиции. — Плохо себя чувствовал, — быстрый ответ. — Почему не предупредил меня? Молчание. От волнения подташнивает. Чан будто пропустил несколько эпизодов телесериала, и теперь ему совершенно неясно, что творится с сюжетом. Он заявился к лисенку с яркой улыбкой, чье доверие вроде как успел заслужить. А наткнулся на незнакомого человека — чужого и холодного. — Чонин, я чем-то тебя обидел? — Нет. — Тогда почему ты такой? Вместо ответа — неопределенный смешок. — Ты можешь поделиться со мной чем угодно. Ты знаешь это? Я ведь… — Чан сбивается, нервно потирая виски. Еще несколько минут в напряженном молчании. Чонин сгорбился над столом и не шевелится. Но со спины видно, как часто вздымается его грудь. Чан прожигает взглядом затылок парня, все надеясь, что тот обернется. — Я нашел книги. — Не понимаю, о чем ты, — еще один быстрый ответ. Кровь потихоньку закипает. Ладони крепче сжимают лямки рюкзака. Чан еле держится, чтобы не зарядить по стене. Ему бы полегчало. Причина его злости — не в Чонине и его очевидном вранье, а в нем самом. Он где-то ошибся. Хочется вылезти из собственной кожи и сжечь ее к чертям. Близким людям Чан готов прощать многое. К себе отношение другое. — Никто не знал, что я мечтаю об этой трилогии. Кроме тебя. Что тебе пришлось сделать, чтобы Сынмин ее отдал? — Это был не я, — Чонина едва слышно. — Почему ты мне врешь? Да что случилось? — Ты мне не староста. — Я думал, я твой друг. Чан так наивно рассчитывал на другой разговор. Сегодня утром он понял, что не может больше молчать. Разговор с Мингю отрезвил его, но решимости не убавил. Даже наоборот. Чан слишком хорошо знает себя. Если не скажет правду — либо сломается изнутри, либо… что-нибудь сломает. Когда зависим от крайностей, середины не существует. — Мне ждать тебя на следующей репетиции? — Я понял, что это не мое, — голос парня мертвенно-ровный, — Тебе лучше найти другого вокалиста. Чан заливается смехом — ему не даются слёзы. — А как же наше поле, Чонин? Тишина. Похоже, у Мингю нет причин переживать. Чан бредет до дома пешком, не глядя по сторонам. Сердце гулко стучит в висках. Он не понимает, как оказывается на деревянном мосту — том самом, где они сидели вместе с Чонином. Сейчас здесь пусто и холодно. Тем вечером Чан впервые за долгое время почувствовал себя свободным. Дверца клетки, в которой он сам себя запер, так неожиданно отворилась. Он поверил на миг, что заслужил глотка счастья. Оставалось только шагнуть вперед. И если бы дорогу преградил его злейший враг — он сам — Чан был готов бороться. Потому что рядом с тем, кто понимает тебя, оказалось не так страшно. Ладонь нащупывает зажигалку в кармане джинсовки. Чан не дает себе времени передумать. Пухлая тетрадь, исписанная уродливыми чувствами, валится ему под ноги. Он долго смотрит, как тлеют и дымятся страницы, стирая одну песню за другой. Чану они больше не нужны.

***

Чонин еще никогда не приходил на работу пьяным. Нет, не так. Чонин еще никуда не приходил пьяным. Ночь прошла в безумной агонии. Стоило Чану уйти, он уронил лицо и разрыдался в голос. Выбравшись из комнаты днем, Чонин зачем-то нашел коньяк Мингю на кухне и сделал несколько больших глотков. Хотелось обжечься посильнее. Бедные книги валятся из рук всю смену. Он снова путает карточки и чуть не грохается со стремянки, когда протирает пыль на верхней полке. Во время обеденного перерыва Чонин думает спрятаться в подсобке, но ему не дают — запястье крепко сжимает чужая ладонь. — Что с тобой происходит? — строго шипит Сынмин, поправляя очки. Стыдливо опустив взгляд, Чонин мотает головой. — Ничего. — От тебя пахнет алкоголем. Ты же не пьешь. Что произошло? Наверное, у Чонина не было шансов выдержать этот день. Так хочется уткнуться в тепло. Хочется быть обнятым. Сынмин рядом — спокойный и надежный. Чонин не знает, куда еще деть себя. Он прижимается к чужому плечу лбом, закрывая глаза. Представляет на секунду, будто так и должно быть. После секундной заминки, Сынмин осторожно кладет руки на его спину. — Я вижу, что тебе больно. Но ты обязан взять себя в руки, Чонин. Ради самого себя. Только так и стоит жить. Отстранившись, Чонин с сожалением смотрит на друга. Во взгляде Сынмина нет осуждения или злости… только печаль. Слишком знакомая. Похожая на его собственную. Сынмин медленно снимает очки, не сводя с него глаз. Чонин зачем-то разглядывает его лицо. Сынмин обычно серьезный, но ему наверняка идет радостная улыбка. У его верхней губы такой необычный глубокий изгиб. Красиво. Сынмин — красивый. А еще умный. Начитанный. Он терпел все оплошности и был внимательным к его настроению. Возможно, в другой вселенной все могло сложиться иначе. Будто прочитав его мысли, Сынмин резко отходит в сторону, так ничего и не сказав. Его щеки румяные, как на морозе. Чонину хочется исчезнуть, прямо здесь и сейчас. Чтоб его никогда не существовало. Он умеет только все портить. Ему не стоило вставать с кровати, ни сегодня, ни вчера, ни когда-либо вообще. На плечи вдруг ложится тяжесть — Сынмин принес его пальто из раздевалки. — Иди домой, лисенок. Я доработаю один. Он что-то сует ему в карман. — Не потеряй по дороге. По приходу домой Чонин валится в кровать, не раздевшись, и долго спит. Проснувшись, он первым делом проверяет карман. В нем лежит потертый голубой конверт, полный купюр.

***

Коридоры колледжа почти пустые, как всегда по вечерам. Чонин торопливо шагает в сторону актового зала, на ходу поправляя челку. Сынмин прав — нужно взять себя в руки. Больше никакого алкоголя и глупостей. Даже если сердце Чана уже занято, у Чонина есть обязательства перед группой. Все-таки они долго искали вокалиста и рассчитывают на него. Обычно звуки музыкальных инструментов доносятся еще издалека, но сегодня в коридоре подозрительно тихо. Чонин дергает за ручку двери, но та не поддается. Он пробует еще раз, безрезультатно. Актовый зал закрыт. Такого никогда не было. Но ведь сегодня понедельник, на часах ровно шесть. Ребята всегда приходят заранее — никому не хочется выговора от Чана. Нужно кого-нибудь найти. В буфете первого этажа как раз обнаруживается Джун. Он сидит за столом перед стопкой учебников, делая записи в тетради. Чонин тут же набрасывается на него, забыв поздороваться. — Почему ты не в актовом зале? Сегодня не будет репетиции? Джун смотрит так растерянно, будто Чонин заговорил с ним на иностранном языке. Он слегка щурится. — Но… репетиций больше не будет. Чан распустил группу. Он тебе не сказал, что ли? Нет, нет, нет. — Он объяснил, почему? — Чонин хватается за спинку стула, чтобы не упасть. — Я так прифигел, что прослушал половину. Кажется, он потерял вдохновение или вроде того. Надеюсь, у него просто сложный период, потому что… выглядит он совсем хреново, если честно. За тот же стол садится Кристина — Чонин не заметил, что на стуле лежат ее вещи. Она кладет перед Джуном маковую булку и быстро целует его в висок. Тот приобнимает девушку за плечо. — Вы встречаетесь? — теряя голос, спрашивает Ян. Они не настолько близки, чтобы задавать личные вопросы в лоб. Но уже поздно. Ребята синхронно приподнимают брови, переглядываясь между собой. — Ну да. С первого курса, — усмехается Кристина, — Плохо смотримся, что ли? Ты так удивлен. — Нет, вы… смотритесь хорошо. Извините. Чонин быстро уходит из буфета. Иногда он совершенно ничего не понимает. Иногда ему так сильно хочется исчезнуть. … Едва забежав домой, Чонин скатывается на пол прихожей, закрывая лицо руками. Чувство стыда сжирает изнутри. Он соврал брату. Подвел Сынмина. Грубо оттолкнул Чана. Он обидел всех, кого только мог. Еще и группа развалилась. Все это — из-за глупого недопонимания. Заставив себя подняться, Чонин тут же цепенеет. На крючке для одежды висит джинсовка с рисунком крупных белых звезд. Взгляд падает вниз, ловя знакомые ботинки — черные, с желтым швом вдоль подошвы. Чан здесь. У них дома. Из комнаты Мингю доносится приглушенный звук телевизора. Брат предупреждал, что они будут смотреть футбольные матчи. Подкравшись на цыпочках, Чонин прикладывает ухо к двери. Слышны рассуждения Мингю — тот говорит что-то про чистое пенальти, и якобы кривоглазого судью надо на мыло. Голоса Чана, к сожалению, совсем не слышно. Весь вечер Чонин ходит кругами по комнате, прислушиваясь к звукам из квартиры. Сердце никак не может успокоиться. Нужно поймать Чана, когда тот будет уходить. Нужно извиниться и все объяснить. Если тот, конечно, захочет говорить с ним. Время тянется мучительно медленно. Наконец, слышен отдаленный скрип двери и шаги — кто-то идет по коридору мимо его комнаты. От волнения цепенеют ноги. Это страшнее любой сцены. Выждав минуту, Чонин выходит в коридор. Белые звезды вернулись на плечи к хозяину. Чан зашнуровывает ботинки в прихожей, стоя к нему спиной. Мингю не видно — наверное, они уже попрощались. Чонин нерешительно подходит ближе. Их взгляды встречаются. Чан такой бледный. Такой поникший. Он совсем не похож на обычного себя. Чонин привык видеть ласковую улыбку на его лице — она всегда была как приветствие. Сейчас ее нет. Чан ничего не говорит, просто молча смотрит на него. А потом уходит, закрывая за собой дверь. Возвращаться к старым привычкам проще простого — это известно Чонину лучше, чем что-либо другое на этом свете. Прямо сейчас он может пойти в комнату, лечь под одеяло и проплакать всю ночь. Это так легко. Так болезненно… комфортно. Просто спрятаться. Просто залечь на дно. Больше никогда не выходить. Ничего не делай — и ты никому не причинишь боли. Нет. Он не простит себя. Ни за что. Чонин срывается с места, открывает входную дверь и вылетает наружу. Прямо так, в домашних тапках. Взгляд ловит россыпь белых звезд на плечах — Чан спускается вниз по ступенькам. Почти ушел. — Подожди! Эхо разносится по лестничной площадке. Наверное, все пять этажей слышали его крик. Чан замирает на месте, медленно оборачиваясь в его сторону. Он возвращается обратно, ступенька за ступенькой, и встает прямо напротив. На секунду Чонину кажется, что тот смеется. — Рассказать тебе, о чем я с собой только что договорился? Чан прячет руки в карманах джинсовки и опускает взгляд вниз. Совершенно растерявшийся Чонин закрывает дверь в квартиру — чтобы Мингю не прервал их. — О чем? — Я сейчас спускался и подумал: если ты выбежишь из квартиры и остановишь меня, я тебе во всем признаюсь. Что он такое говорит? — А если нет… то поступлю, как обычно — похороню все внутри себя. Поскольку ты меня остановил, я очень счастлив, — Чан нервно усмехается, — И вместе с тем мне ужасно страшно. Самое печальное, что я не только трус, а еще и лжец. Ненавижу это в себе. — Чан, я не понимаю… — Я сказал твоему брату, что мой телевизор сломался, и мне не на чем смотреть футбол. Все для того, чтобы он меня пригласил. Чтобы у меня был повод. Чан поднимает глаза — потухшие и несчастные. — Мне даже не нравится футбол. Я ни одной фамилии из сборной не назову. Пришлось выучить стандартные фразы болельщиков, чтобы Мингю поверил. — Но зачем ты соврал про телевизор? — Это правда не очевидно? Лицо Чонина уже раскраснелось до ушей. Он собирался сам произносить речь. А вместо этого… — Мне не понадобилось много времени, чтобы все понять, — продолжает Чан, — Поначалу я пытался думать о тебе исключительно как о вокалисте. Но у меня ничего не вышло. Когда мы с тобой были на васильковом поле, я убедился окончательно. Ты мне как-то сказал, что песни, которые я написал — это мое сердце. Если это так, то оно пустое без твоего голоса, Чонин. И без тебя. Я не знал, есть ли у меня вообще шанс. А потом нашел книги и… Правда, ты сказал мне, что… — Я соврал, — перебивает Чонин, чувствуя, как немеют ноги, — Это я принес книги. — Знаю. Но зачем было врать? И почему ты ушел из группы, Чонин? Скажи мне, наконец. — Потому что я увидел, как… Тебя обняли… Я подумал… Чан подходит ближе. Шумно выдохнув, он кладет ладони на щеки Чонина и осторожно приподнимает его лицо. Чонин беспомощно поддается. Стоя вплотную к Чану, чувствуя его дыхание на коже, он наглухо перестает соображать. Глаза Чана снова живые. Он улыбается — по-настоящему. Его ласковое утреннее солнце. Сбоку как назло скрипит входная дверь, заставляя Чонина сделать шаг назад. Мингю выходит на лестничную площадку, нахмуренно глядя на них обоих. Из его рта торчит зубная щетка. — Вы че тут? Малой, я тебя потерял. — Я уже ухожу, — бодро говорит Чан. Мингю пожимает ему ладонь. Бросив быстрый взгляд на Чонина, Чан убегает вниз по ступенькам. Вернувшись в свою комнату, Чонин ложится на кровать лицом к стене. В ушах стоит звенящая тишина. Как он и ожидал, уединение длится недолго. Рядом прогибается матрас. Нос щекочет тяжелый аромат ментола. Мингю молчит. — Говори уже, — не выдерживает Чонин. — Он старше. — Арвен была старше Арагорна на две тысячи лет. Четыре года — не разница. Мингю, как ты узнал? — Ты сказал, что вы катались на великах во время нашей посиделки. Я же был там. Помню, кто оттуда радостный сбежал. Вздохнув, Мингю поднимается с кровати. Прежде, чем закрыть за собой дверь, он добавляет: — А еще, Чан вообще нихрена не понимает в футболе.