Воля Звезд

—О какой силе речь? —А что ты помнишь, Кирфел? О той ночи. Вместо ответа вопрошает. Ранее Могилка казалась мне лукавой, игривой, озорной. Юная девчушка со светлой головушкой. К ней всегда можно было обратиться, коли беда. Теперича глаза её горят не прежним ребяческим весельем. Из уст льются не загадки. Задорный голосок скрывает нечто лиховское. Таким, что кожу холодит. Не могу смекнуть, что изменило её. А может быть иная сила не даёт мне вникнуть в суть. —Ничего не помню из того, чем могу поделиться. Знаешь ведь, что не могу раскрыть тебе колдовские таинства, хоть и связана ты с Богиней Смерти. Знания мы передаём только тем, в чьих жилах течёт кровь ворожеи. —А разве сама ты в силах разглядеть колдунью? Меня изобличает с улыбкою. Радуется своей власти надо мной. Откуда ей известно? Неужто Окклет проболтался? Какой ему от этого прок, только хуже себе сделал. Али про Натта говорит? —Сестра чувствует сестру. —Ай-ай-ай. Ничего вы не почуяте, Кирфел. Не узнаете сами. Молчишь? Батюшки, за ваше глухое сердечко пришлось другим лиходействовать против Адэхины? Скольких за собой в яму немилости утянула, а? —Я не понимаю, о чём ты. —Врёшь! Не ты ли обещала Духам не клеветать? Божилась чистотой помыслов. И тебе подсобили. Против меня же подсобили. Ах. Вот. Вот он. Огонёк безумия в её очах. Такого ране не было. Против неё подсобили... Её устами говорит Богиня? Небось нас Духи подвели, и не спасли мы никого. А всё вокруг лишь сон в бреду. Смерти наваждение. —Испужалась, Кирффь? Бледнее моих деток. Ха-ха-ха. Не чурайся меня, Синичка. Пред тобой всё та Могилка, какую помнишь. Просто теперь во чреве сила покровительницы. Оттого и речи мои теперь тёмного яда полны. Над мыслями своими я сильна, а утешить злость на устах не властна. Я расскажу, что помню, что известно мне, поведаю тебе. Судить али принять - решать тебе. —Молви. Во рту от страха пересохло. Голос охрип, сдавило горло когтистыми костлявыми перстами. Холодок мертвечины забрался под рубашку и будто рёбрышки считает. —Ну, слушай. Весь день до сумерек во чреве разлилось оно. Не страх, а что-то властное. В другие жизни не было такого, я бы ведала. Взошла луна. Во тьме ночной мне не спалось. Я духов не страшусь, а почившие братья и сестрички мне милее живых. Но ставни заперла. Дурной туман всё норовил проникнуть в щели хилого укрытия. Не помню как я очутилась в сухом поле. Густая пелена окутала деревья, накрыла тёплым одеялом холмики. Вокруг лишь сладкий сон усопших. Ах, как завидовала им я, Кирффь. Так тельце рвётся к ним в уединение. В объятия Матушки Земли. Могилка родилась под истинной звездою и следует тому ремеслу, что предначертано. Помыслить невозможно кого иного так одурманенного своим делом. Аж помешательство какое-то. —Тут слышу голос. Столь могучий, столь властный, сильный, громовой. Он молвил: "Кровь от крови сильнее с каждым днём. Паршивые колдуньи не смеют властвовать моим божественным покоем. Голод вгрызается в горло. Истощали мои силы. Косточки трутся друг о друга. Ветхая кожа сползает. Дитя, неужели не чувствуешь, как Матушка страдает? Моя боль не ноет в зубах? Кому ты служишь?" —Она говорила с тобою. Да как это возможно? Тёмная Ночь последний день её сна, она не могла... —Я знаю, знаю, Кирффь. Да от слов своих ни за что не откажусь. Да ты не особо то удивлена, как я погляжу. Ужель тоже что почуяла? Смерти должно было спать медовым сном. Службушка Могилки поддерживала её в неведении, утоляла её голод. Не полно, лишь едва-едва. Для нас это сродни питаться одной росою. Но дрёма не позволяла ей осознать дурман. Так отчего же в этот раз всё изначально пошло наперекосяк? Может ли всему виной быть моё вранье? Чем больше мы идём наперекор устоям, тем больше сами и страдаем. Боги гневятся на нас. Ложь, ярость, тунеядство, зависть. Наши сердца это лишь обугливает, а духам - сладкая жатва. Оттого они нам противятся. Наше колдовство им что жужжание мухи - только раззадоривает. —Нет. Глухое сердце не способно... —Лукавая девчонка. Право думаешь от меня что-то утаить? Ты ещё не поняла, кто сейчас правит словом? Твоя головушка заперта от тебя же самой. Всё самое важное ты забыла. Кто твой ключик, а? Уж точно не ты. Но ссориться нет проку. Я всё не возьму в толк, кто предо мной. Меняет лико каждый раз. То серьёзная, напуганная девочка, что раньше вместе с звоном колокольчика свой путь держала, то ядовитыми речами преслащается, смеётся так, что хочется вывернуть нутро. Жуть. —Всё-то тебе да расскажи, а ты молчок. Ха-ха-ха! Ох, Кирфел. Такая упрямица. В тебе столько гордыни, столько вредности. Нравишься ты ей. Да ты и сама знаешь. Только не помнишь. Вспомни. Ледяными пальцами обвивается вокруг запястьев. Вопреки мёртвому холоду горячая кровь разгоняется рекой. Бурной, обжигающей. Очи темны. Дышать всё труднее. Каждый вдох будто с пылью и песком смешан. —Мне... тяжело дышать... —Не противься, Кирфел. Дай благостной силе наполнить каждую клеточку тела. Прими правду, что вязкой чёрной смолой наполняет головушку. Нет, это не моя правда. Она может меня обмануть. Запутать. —Оставь упрямство. У нас с тобою одна правда. —Больно... Отпусти... —Ещё чуть-чуть, Кирффь. Прекращай брыкаться. Хочешь правды? Али струсила? Земля уходит из под ног.