Карточный веер, корона из игл

Хисока лежит голый на животе на кровати и подвывает. Рядом с ним сидит Иллуми. У него на коленях коробка с иглами, а сам он размазывает по пояснице Хисоки что-то сильнопахучее, эфирное. — Не ной. — Но мне больно! — С каких пор ты не любишь боль? — С тех пор, как это не та боль, которая делает меня сексуальным. — Это не я вчера скакал по Арене, будто мне восемнадцать, на высоких каблуках. Так что не ной. — Ты меня не любишь! Ты хочешь моей смерти! — Тоже мне, открыл Америку. И Хисока продолжает ныть. Иллуми, закончив с маслами, достаёт иглы. Это не его обычные иглы, а медицинские, акупунктурные, без головок, но такие же ультра-тонкие и, по-сути, не менее смертоносные. Первая игла оказывается воткнута в нужную точку на пояснице страдальца, без вымерения, точно, куда нужно. Почти сразу же рядом, симметрично, вторая. Хисока замирает, перестаёт причитать. Прислушивается к себе пару секунд и вдруг облегченно обмякает носом в подушку. — А вот я тебя люблю, Иллумичка. Я очень-очень тебя люблю. Ты не представляешь, как сильно я тебя люблю, — бурчат куда-то в недра подушки. — Ты вообще самое полезное и любимое, что у меня есть в хозяйстве. — Полегчало? — Угу. Иллуми ставит ему ещё три иглы, вдоль по позвоночнику вверх, на одинаковом расстоянии друг от друга. Потом ещё несколько в район поясницы и лопаток. Хисока совсем затихает и расслабляется. Но ненадолго. Хисока и «долго спокойно лежать» вообще в одном предложении практически не встречаются. — И что, долго мне так теперь валяться? — над подушкой появляется наглый жёлтый глаз и косит на Иллуми. — Один час и тринадцать минут. Ммм… Уже двенадцать. — Сколько?! Но мне скучно! — А это тебе и не парк развлечений. Ведёшь себя, как ребёнок. И не барахтайся, иначе всё будет зря. А я не люблю, когда моя работа была зря. Если будешь крутиться, я воткну тебе в задницу ещё одну иглу, которая тебя обездвижет на несколько часов. Хисока склабится: — А можно, ты мне воткнёшь в задницу кое-что другое? — Что? Тапочек? Ты сегодня не смог согнуться, чтобы достать картошку с нижнего ящика в холодильнике. Картошку, Хисока. Ты проиграл картошке. Так что лежи, говорю, смирно, герой-любовник. Ты несносен. Сразу видно, что полегчало, на мою голову. Хисока очень долго действительно мужественно терпит. Аж целую минуту. — Но мне правда скучно. Дай мне телефон под нос или хотя бы включи телевизор. — Обойдешься. Мне нужно, чтобы твой позвоночник и абсолютно все мышцы спины, включая шею, были неподвижны это время. А с телефоном и телевизором ты будешь крутить башкой, ржать и ёрзать. — Не буду. — Будешь. — Не буду! — Хисока, я правда предупреждаю. Я сейчас добавлю парализующую иглу, а так же иглу, которая заставит тебя замолчать. Причём, не на то жалкое время, что действительно осталось, а на всю ночь. Хисока, кажется, и правда смиряется и приунывает. Он замолкает, прячет лицо обратно в подушку и грустно туда сопит. Он — само смирение и принятие. Он — жалкий слуга фатума. Он подчинён своему злому року и кто он вообще такой, чтобы спорить со своим предназначением и этим злобным, не любящим его мужиком рядом. Он достойно примет свою участь. Иллуми ждёт несколько минут, ожидая, что сейчас на него снова посыпятся причитания и нытьё, но на том конце провода тишина. Становится как-то даже неуютно. Он очень осторожно, даже бережно, проводит кончиком пальца между игл в пояснице над округлой пышной задницей Моро. Золдик не особо хорош ни в поддержке, ни в утешении, точнее сказать, он в них совсем никак. Но ему на самом деле не плевать, что эта наглая туша на кровати опять допрыгалась на Арене с малолетками до прострела в пояснице, да так «удачно» в этот раз, что никакое его собственное рэн и нэн не помогают. «Ни нэн, ни рэн, ни нурофэн» — жаловался, пытаясь шутить, ему сегодня по телефону Хисока, пока он, Иллуми, был на работе. А как рэн или «нурофэн» поможет, если человек — великовозрастный балбес? Иллуми комфортно, когда в его доме и в его семье всё нормально. А «нормально» — это как минимум, когда всё здоровы и никто не лежит бревном и не ноет. Иллуми напрочь лишён сострадания и даже его концепция ему малопонятна, хотя он её изучал. Лишён, но... Хисока слышит как Золдик встаёт и куда-то отходит, но скоро возвращается, снова располагаясь рядом с ним, уже выше, полулёжа у изголовья. — Я тебе почитаю. — Ты мне что? — Почитаю. — ... — Это интересно. — Я даже боюсь представить, что же такое «интересно» может быть по твоему разумению. «Сто дней и ночей Садома»? «Римская империя Бенито Муссолини»? «Теория и применение нэн-манипуляций на мозжечок при пытках»? — Почти. «Записки о пчеловодстве». — Стоп-стоп. Подожди. Я честно заслужил как минимум пятнадцать секунд, чтобы выхуеть. — Ок. — Ты ведь несерьёзно? — Почему несерьёзно? Это действительно интересно. Я люблю пчёл и странно, что ты не знал. Это удивительные создания. Взять хотя бы их яд. Например, яд диких нипомейских лесных пчёл в количестве всего-лишь одного лётного роя способен полностью парализовать взрослого мамонторыла. Или, к примеру, уникальное создание их самодостаточного сообщества на основе одной единственной семьи… — А-а… Кажется, мне понятно, откуда ноги у твоего интереса к ним растут… — Откуда? — Серьёзно, ты не видишь никаких аллюзий? — Нет, а должен? — Иллуми искренне не понимает. — Семья, Золдичек. Семья. — А. Ну… Разве? Может, скорее осы… Впрочем… Хисока наслаждается. Он в принципе единственный человек на всём земном шаре, который способен ввести Иллуми Золдика в подобие задумчивости или недоумения, но даже ему это удаётся не так уж и часто. — Мне… Мне нужно подумать об этом отдельно. Я сообщу тебе о результатах, — сообщает тот пару минут спустя «подвисания» так, словно Хисока обычно только и делает, что спит и видит, как бы послушать об очередных его измышлениях. — Ладно, — Хисока решает смилостивиться, к тому же радость от произведённого «пчелиного» эффекта на Золдика длится не так уж и долго и ему снова скучно. — Давай, читай мне уже, как там твои пчёлы и мамонторылы бороздят просторы диких лесов Нипомеи… Спустя несколько часов, Иллуми лежит в кровати уже в шёлковой пижаме, на спине, и читает ту же книгу, но уже про себя. Одной рукой он поддерживает её, а второй приобнимает Хисоку, ритмично поглаживая его плечо в чётком, гипнотическом ритме большим пальцем. Расслабленный Хисока, так же, через угрозы, обмотанный поверх горчичного компресса на пояснице поясом из собачей шерсти, лежит у него под боком, положив голову ему на грудь, и подрёмывает. Отступившая наконец боль в спине, мягкий, рассеянный свет прикроватного бра и лёгкое, размеренное тиканье любимого механического будильника Иллуми, синхронизированное с его прикосновениями пальцем к плечу — сваливают его похлеще яда диких нипомейских пчёл. — Тебе нужно прекратить носить корсет и высокие каблуки. Громкий внезапный голос Иллуми буквально вышибает Хисоку из сонной неги. Он вздрагивает и резко открывает глаза. — Иллумичка, лапусь… А можно мне хотя бы раз уснуть, а ты в это время не придумаешь что-нибудь такое, от чего мне потом хоть стой - хоть падай? М? Разочек. Ну пожалуйста. Я плохо сплю рядом с тобой из-за этого, детка. Иллуми поворачивает в его сторону голову, как только он умеет и делает: жутко, как старинный автоматон — медленно, не моргая и словно у него между головой и плечами не мышцы шеи, а шарнир. Потом уже опускает взгляд на Хисоку вниз и, наконец, моргает. Смотрит на него с равной долей почти материнского раздражения и золдиковского высокомерия. — Я не шучу. Если ты продолжишь, то у тебя есть всего несколько лет, прежде чем даже мои иглы не смогут помогать эффективно. И когда я говорю «несколько», я имею ввиду «не так уж много», а не «времени ещё полно». Понимаешь? А там потом миллионы и миллионы дженни на поиски нэн-мастера по восстановлению нервных узлов и протрузий. Ты уже не мальчик. — Оу, да ты милашка! Допустим, я не мальчик, но и ты не диагност. — Я больше диагност, чем какой-либо другой диагност на этой планете. Я - идеальный убийца. А идеальный убийца не может не обладать идеальными медицинскими знаниями. Хисока прячет нос ему в подмышку и там уже громко и насмешливо выфыркивается. Иллуми, в свою очередь, мстительно щиплет его пребольно за плечо, совершенно, впрочем, не меняясь в лице. — Повторяю, я не шучу, Хисока Моро... Хисока знает, что если Золдик начал называть его по фамилии, то он уже на грани и вот-вот выйдет из себя. А ему только этого и надо, хотя бы потому, что это всегда забавно. — Мне не нужен рентген, Хисока Моро, чтобы сказать абсолютно точно в каких именно позвонках и какая именно проблема и как она будет развиваться дальше. А развиваться она будет быстро и неприятно. И корсет и каблуки тебе совсем в этом не помогают. Совсем. — Корсет может быть медицинским. Ортопедическим! — Ты ещё свой пояс из шерсти на свои драки таскай, чего уж там. И тонометр. То-то твои малолетки будут рады. — А-а… Хаха, то-то я сразу не понял. Проблема в них? — В ком? — В «моих малолетках». Ты специально пытаешь выставить меня разваливающимся дедом, потому что ревнуешь? Иллуми вздыхает и трёт пальцами переносицу. — Я... я немного устал сегодня от тебя, Моро. Правда. — Иллуми откладывает книгу на тумбочку и выключает свет со своей стороны кровати. — Я буду спать. — Иллуми Золдик ревнует, — тихо, но крайне ехидно булькает Хисока ему в подмышку.— Иллуми Золдик ревнует к малолеткам. — Я посмотрю, как ты будешь смеяться, когда у тебя в следующий раз опять спину прихватит прямо перед твоей очередной драчкой. — Иллуми Золдик злой. Ревнивый и очень противный. Он хочет моей смерти и ревнует меня к малолеткам, хотя сам совершенно не любит. — Хисока, что тебе надо? Хотя нет. Что мне надо сделать, чтобы ты, наконец, замолчал? Я сделаю, что угодно. Потому что я очень, очень, ОЧЕНЬ хочу, чтобы ты наконец заткнулся. Хисока не отрывает лица от подмышки Иллуми, но его рука ползёт по его бёдрам и останавливается в одном весьма определенном месте. — Вот этот разговор мне нравится уже больше, милый Иллуми… И тут же получает чувствительный, но осторожный пинок коленом в бок. Иллуми жалко портить свою работу по снятию защемления нерва в его спине, поэтому пока это всего лишь лёгкое предупреждение. — И думать забудь. Ты и так мне уже с утра всю кровь выпил. И, кроме того, твоя спина ещё уязвима. Хисока деланно-обиженно убирает руку и опять замолкает. Очевидно, что теперь-то навеки-вечные. Нет у него больше любви. И семьи нет. «И кто из нас двоих тут манипулятор?» — думает Иллуми устало. Наклоняется и слишком уж нежно для человека без сердца и души прикасается невесомо губами к уху под неоново-голубыми мягкими прядями. — Завтра… — шепчет он убаюкивающе-гипнотически, успокаивающе, словно это шелестит огромная змея или ковыль в поле под ночным ветром. — Завтра… я обещаю… Если хочешь, даже с утра… Но сейчас давай спать. Хисока некоторое время ещё молчит, раздумывая, стоит ли ещё немного "поделать" Золдику нервы, или же он всё-таки тоже хочет спать и веселье на сегодня всё. Потом вытаскивает лицо обратно на свет божий и покорно укладывается рядом на спину, уже не паясничая, насколько это вообще можно сказать о нём. — Ладно. — И тоже выключает свет со своей стороны кровати. — Но ты мне расскажешь, чем там в книжке дело у твоих пчёл кончилось, кто победил и остался ли жив хотя бы один мамонторыл в нипомейских лесах с такими-то соседями.