Карточный веер, корона из игл

Они стоят примерно в метре друг от друга возле панорамного окна и смотрят на закат. А он сегодня просто удивительный — низкие сине-чёрные тучи, давящие город весь день, наконец немного раздвинулись у самого горизонта и через них на долину пробиваются столпами, словно на гравюрах Дюрера в библии, лучи из чистейшего золота. Золото заходящего солнца красиво перетекает в золотые глаза Хисоки и обратно, и Золдик не может не отметить этого. Он не считает красоту вообще, а в частности красоту природы или красоту своего любовника, чем-то вдохновляющим и значимым, но это не значит, что он её не понимает. — Покажи мне. — М? — Хисока не поворачивает голову, но скашивает к нему и так раскосый хитрый глаз. Тонкая бровь над ним вопросительно изгибается. — Покажи мне себя. Каким ты стал. Без обманной текстуры. — О, Иллуми, мой малыш. Тебе не понравится. Да и с чего вдруг тебе не всё равно, как я выгляжу? Или же с каких пор ты балуешься такой низменной ерундой, как «любопытство»? — Наверное, с тех же, как ты балуешься такой низменной ерундой как «смущение» или «стыдливость». Или ты действительно боишься испугать меня видом увечий? В таком случае, ты забавнее, чем я всегда полагал. — Ох, да ладно. Действительно так хочется? — Не хочется. Это другое. «Другое». В каком-нибудь ином случае, Хисока бы посмеялся над этой фразой, но не в случае с Иллуми. Иллуми сам по себе это «другое». Даже он, Хисока, проведя с ним рядом достаточно времени и считая себя гениальным чтецом душ — далеко не всегда скажет, что же там делается, в этой хорошенькой, фарфоровой головёшке предсказуемого в своей абсолютной непредсказуемости безупречного Иллуми Золдика. Иллуми — он как природное явление, как тринадцатый знак зодиака. Сам по себе. В другой системе координат. «Другое». Он даже долго не был уверен, какого Иллуми Золдик действительно пола. Не мужчина, не женщина, не гермафродит. А именно вот это «другое». Биологический мужчина, абсолютно асексуальный ко всему. Был, до тех пор пока он не встретил его. И лишь он, Хисока, вцепившийся в этот лакомый кусочек «другого» всеми руками, зубами и ногами, потому что ничего не возбуждало его так, как сложные игры и неразгадываемые головоломки, лишь он раскусил, что Иллуми Золдика возбуждали только власть и собственное совершенство. Ну, а дальше уже было проще. Теперь хитрому Хисоке оставалось только решать, в какой обёртке эти фетиши преподнести Иллуми — обёртке подчинения или доминирования, слабости или силы. Игры на контрастах. Получаемой боли. Боли причиняемой. Всё сразу. Или по-отдельности. Можно смешивать, но не трясти. Соблазнять Золдика каждый раз так, чтобы тот вообще не понимал, что его соблазняют — это всё было его игрой, игрой Хисоки в любовь к Золдику. Ну, по крайней мере, он так считал. Хисока играл Золдиком, потому что это было весело. Золдик пользовался Хисокой, потому что это было полезно. На стыках этого они трахались, потому что это было и весело и полезно. Всё бы ничего, но так прошло уже несколько лет. И теперь Хисока иногда сомневается в мотивах для них обоих. Для него это стало чем-то по-мещански спокойным и комфортным. А вот для Золдика это стало «по-другому». «Другое» — так он называл абсолютно все свои ощущения, которым сам не мог дать названия. Хисока догадывался, что эти, неопознанные в себе Иллуми чувства, были чем-то вроде зачатков сопереживания или симпатии к нему, может даже каких-то кусочков нежности или доверия. — Ну, что ж… Опять «другое» значит… — Хисока что-то решает про себя с минуту, потом вдруг поднимает вверх руки в театральном жесте и громко, совершенно другим, звонким голосом добавляет: — Ну, пусть тогда будет «другое», раз ты настаиваешь. Раз публика просит, значит шоу должно продолжаться! Он легко отпрыгивает назад и встаёт в изящную стойку циркового артиста: — Дамы и господа! Хисока не был бы Хисокой, если бы даже по такому поводу не устроил бы целое представление. Иллуми даже на мгновение кажется, что в комнате запахло поп-корном и цирковыми животными, а комнату уже не золотит закат, а осветили множеством карнавальных огней. — Спешите! Спешите! Смотрите! И не говорите, что не видели! Только сегодня и только для вас! На арене нашего скромного цирка! Впервые! Ловкость рук и никакого мошенничества! Великолепный иллюзионист Хисока в своём истинном обличье! Он взмахивает одной рукой — и лента карт змеёй взмывает в воздух вокруг него, совершает полный оборот и на мгновение вся колода замирает перед ним завесой. Хисока прижимает одну ладонь к груди, вторую протягивает к Иллуми, а сам сгибается в изящном поклоне, опустив глаза. И тут вся колода карт одновременно рассыпается и безжизненно опадает к его ногам. И тогда Иллуми видит. На него, исподлобья, с чуть наклонённой вперёд головы, смотрят, хотя нет, не смотрят — прожигают кислотой два глаза — с ненавистью. Никакого обычного весёлого похуизма, лишь ненависть и лютая, глубинная, затаённая злоба, которые впрочем, адресованы не ему, не Золдику, а тому, по чьей вине он стал таким. «Ты прячешь под обманкой не только раны, но и эту злобу, да, Моро?» Прожигающие злобой глаза — и это всё, пожалуй, что на его лице узнаваемо. Остального лица, как такового, не осталось — кожа содрана или сожжена, или и то и другое, от самой переносицы и вниз от самых глаз. У Хисоки больше нет носа, нет губ, нет щёк, нет подбородка, а зубы торчат из массы отвратительно и неаккуратно зарубцевавшейся кожи, как зубы заживо освежёванного черепа. Иллуми с холодным интересом рассматривает его. — Нравится? — Хисока скалится, теперь в прямом смысле слова, на него с вызовом. Иллуми молчит, протягивает руку и касается кончиками пальцев того, что осталось от когда-то таких изящных губ. Рассматривает. Слегка раздвигает зубы и проникает одним пальцем неглубоко внутрь, чуть касаясь языка. — Нравится, — говорит он. Хисока рассыпается хохотом. — У нас сегодня такие любезные зрители! У меня ещё нет одной руки и обеих ступней ног. Показать? — Да. Хисока снова делает грациозный пируэт — и падает на колени, глядя на Иллуми снизу вверх с тем же оскалом. Тот видит, что теперь у фокусника действительно нет ног, примерно до середины голеней, и одной ладони. На второй нет пальцев. Все культи зажили так же уродливо, как и лицо. — И так нравится? — взгляд Хисоки становится знакомо порочным и сумашедшим, с прищуром, уцелевшие брови приподнимаются. Иллуми подходит к нему, стоящему на полу на коленях, берёт его оставшуюся относительно целой руку и вместо ответа прижимает её ладонью к своему паху. У него стоит. Зрачки Хисоки расширяются и он снова заходится смехом. — А люди ещё говорят, что это я извращенец. Луми, серьёзно? Даже так? Иллуми пожимает плечами. — Это не из-за того, что ты искалечен. Просто я, наконец, увидев тебя таким воочию, полностью осознал, что тогда ты действительно умер. Тебя разорвало на куски, обожгло и изуродовало. И я вижу теперь, что ты был достаточно могущественен, чтобы заставить своё сердце снова биться, даже умерев. Лишь силой своей воли. А теперь с помощью той же воли, поддерживаешь постоянно, каждую минуту, свою нэн в виде обманной текстуры. Ты владеешь своей нэн так, что она не просто играет роль иллюзии прежнего облика, а полноценно заменяет тебе скелет, мышцы, связки и нервные узлы. Это очень сложно. Нет... Не сложно. Поддерживать такое постоянно — практически невозможно. Обычному человеку. Я осознал, что ты - не обычный человек, Хисока. Ты всегда был силён, но теперь я не уверен, что ты вообще человек. Ты — Сила. Ты — Совершенство. Я хочу тебя себе. И да, я испытываю сейчас из-за этого сильное возбуждение. Хисока широко открывает глаза, а потом заваливается на пол плашмя и катается там от смеха. — Луми… Я так тебя люблю, обожаю просто. Моя ты рыбка, птичка моя. Вот уж спасибо, ты ведь реально меня утешил. Отсмеявшись, он чуть приподнимается и облизывает языком обоженную, стянувшуюся кожу вокруг рта. — Если тебе это всё так нравится, может ты утешишь меня еще чуть-чуть?.. — Он откидывается назад и опирается на свои искалеченные руки. Призывно чуть раздвигает бёдра и смотрит на Иллуми непристойно и кокетливо, как самая дешёвая и бесстыжая шлюха в захудалом борделе восемнадцатого века. Вместе с изуродованным лицом и искалеченными конечностями это выглядит сейчас так восхитительно, так обжигающе, так сломано и неправильно, что Иллуми в одно дыхание уже над этим распростёртым на полу порочным адским созданием. Он наклоняется к тому, что осталось от его лица и берёт большим и указательным пальцами его за нижняя челюсть, на месте, где когда-то был острый, породистый подбородок и, содрогаясь от извращённого желания, целует его туда, где когда-то были тонкие, но такие чувственные и мягкие губы. Хисока отвечает мгновенно и болезненно-жадно. Стонет, как всегда, развратно, громко и отдаётся ему полностью весь уже в своём первом же стоне. Но Иллуми торопится, сейчас ему не нужны ласки. Сейчас ему необходимо просто слияние, поглощение этого сверхсущества, которое временно утратило осторожность и позволило себе оказаться под ним. Он впивается зубами прямо в рубцы вместо губ Хисоки и вылизывает его, вылизывает мокро и глубоко, его шрамы, зубы, нёбо, обгоревшие щёки изнутри. Заставляет его открыть рот шире, насколько возможно, удерживая его с силой прямо за нижнюю челюсть и безжалостно залезает ему пальцами в рот, и дальше, в глотку. Ловит, до закатывания собственных глаз, удовольствие от того, что Хисока не может дышать, захлёбывается из-за его давления. Ловит с восхищением каждый его пустой рвотный спазм. Ему хочется прихватить и его горло снаружи, другой рукой, покрепче, для ощущения полного контроля, но Хисока сейчас и так послушен и податлив, поэтому грубого, грязного изнасилования его рта пока достаточно. Между своих же пальцев в его рту, Иллуми всасывает и его язык, сосёт подольше, чтобы ощутить сильнее его вкус через вкус его слюны. Он хочет всё. Он имеет право на это всё. Это всё принадлежит ему и только ему. Он сам не замечает как распространяет вокруг себя ауру власти и подчинения. Иди ко мне Он стягивает с Моро штаны — трусов тот отродясь не носил, а у себя лишь немного приспускает пояс вниз и достаёт свой член. Подтягивает рывком Хисоку к себе. Ноги тот уже послушно и широко развёл сам, а вместо смазки Золдик только сплевывает густое и вязкое себе в ладонь. Торопясь, тут же находит членом горячее и тесное, и тычется слепо туда почти насухую, упираясь ожидаемо в тугое, сжатое колечко, влажное само по себе, восхитительно упругое и закрытое. Иди ко мне Технично и слитно, одним движением, как машина, сильно толкает свой член в анальное отверстие Хисоки, очевидно, что рвёт его и прижимает собой сверху извивающееся тело. Входит до конца и сразу начинает толкать бёдрами, не давая толком привыкнуть. Упирает свои ладони в чужие тазовые кости, раздвигает своими коленями его изуродованные ноги ещё шире, открывает его для себя всего, как будто он, Хисока, не человек, а шкатулка или сосуд с чем-то пряным, невероятно редким и драгоценным, чем-то таким, что он, Иллуми Золдик, заслуживает единолично. Хисока мечется под ним, извивается. От боли и ситуации в целом, он и сам давно возбуждён — его член торчит беззащитно и подрагивает, тянет за собой прозрачную нить смазки. Он хрипит, бьётся, закусывает себе запястье до крови — Иллуми краем глаза видит кровь и на его руке, видит кровь он и на своем члене, и немного на ягодицах и бёдрах любовника. Это искажает ему восприятие реальности еще сильнее. Иллуми не в себе, ему кажется что он уже не трахает, а пожирает его тело, тело которое, даже будучи изувеченным, смеет быть настолько совершенным. Хисока шипит, кричит в голос, матерится и стонет. Ему больно, и чем ему больнее сейчас, тем ему сейчас лучше. Иллуми же, как всегда, делает всё молча, только смотрит. Смотрит, пожирает, поглощает. Забирает его всего, всего себе, только себе, не в силах утолить свою жадность, свое королевское желание поглотить любую силу, превосходящую его и его восхищающую. В этой безумной, жуткой, извращённой схватке на полу они оба кончают быстро и почти одновременно — сначала Хисока, обхватив его обрубками ног в стальной захват, а потом Золдик — глубоко внутрь. Кончает и падает рядом с тяжело дышащим, дико скалящимся от своего острого, больного кайфа Хисокой, и они оба лежат в тишине и наступившей уже темноте. Закат давно ушёл, погасли призрачные карнавальные огни, и теперь мрак помещения вокруг лишь подчёркивает ядовитые огоньки на дне глаз Моро. — Знаешь, как я убью его? — спрашивает Хисока, спустя некоторое время. Иллуми не отвечает, но сейчас это означает, что он слушает. — Я устрою ему шоу. Мой милый дружочек тоже заслуживает своего маленького магического представления. Подвешу его голеньким перед зеркалом и сначала отрежу ему веки. Хочу, чтобы он увидел всё и ничего не пропустил. Ведь это было бы невежливо с его стороны, не находишь? Потом я буду ме-е-едленно срезать ему кожу с лица. С его прехорошенького смазливого бабского личика. Срежу ему его бляцкий крест со лба. Срежу нос. Отрежу уши. Соскоблю кожу со щёк, как свинье. И с особой нежностью срежу ему губы… Потом я отпилю ему обе кисти рук. Обе ступни. О, да! Шоу с распиливанием прекрасного юноши! По-моему, отлично придумано, ты не находишь? О, я сделаю так, что он не умрёт и даже не потеряет сознание от этого. Он просто будет истекать кровью и любоваться собой в зеркале, пока я буду свежевать его. Я сниму с него всю его белоснежную шкурку, срезая лоскутками. Оставлю только глаза. — Я тоже хочу посмотреть на это. — О, мой милый, милый Иллуми… Я знал, что ты не в силах будешь остаться в стороне от такого зрелища! Но не переживай — не считая нашего друга Куроро, все остальные первые и лучшие места в зале на этом представлении будут твои и только твои, тебе стоит лишь пожелать. Ведь потом мы сможем заняться с тобой любовью у него на глазах, прямо возле его изувеченных ножек в милой лужице крови, что с него уже натечет. А потом… лишь потом! Я его убью. Хотя, знаешь, мне, наверное, будет жаль его убивать. Хотелось бы, чтобы он немного так пожил. Пожил без своего лица. Хисока замолкает и скрипит зубами, выдыхает шумно через отверстия, оставшиеся вместо носа. — Блять, Луми. Я любил своё бляцкое лицо, ты же знаешь? А он забрал у меня моё прекрасное бляцкое лицо. Иллуми понимает, что сейчас Хисока на пике уязвимости, обнажив перед ним не только свои физические увечья, не только отдавшись ему, но и показав, насколько он всё-таки страдает внутри из-за поражения в том сражении. И этот неожиданный контраст, между его силой и этой точкой уязвимости, открытой сейчас только ему и только на миг — поражает его не меньше, чем изначально весь его облик. Иллуми не умеет утешать, да и не собирается. Но он подвигается ближе к Хисоке и кладёт голову ему на грудь. Слушает сердце. Сердце, которое смогло перезапустить себя лишь силой воли и силой ауры этого уже умершего в тот момент человека. — Как это — умереть? — Скучно. — Ты не захотел умирать поэтому? — И поэтому тоже. А ещё потому, что моё бляцкое шоу в этом бляцком цирке должно продолжаться. — Ты все равно красивый, — говорит Иллуми, чуть подумав. Потом встаёт и с лёгкостью, будто Хисока ничего не весит, берёт его на руки и отправляется с ним в ванную. — Душ или ванная? — Ванная, естественно. Хочу валяться в ней на тебе и чтобы ты мыл мне голову и массировал шею. — М. Тогда я сделаю розовую пену с блёстками, как ты любишь. Ту, детскую. — Она не детская. — Побудь так ещё ночь — Иллуми меняет тему. — Без обманной текстуры. Меня это, как видишь, оказывается, возбуждает. Хочу заняться сексом ещё несколько раз. Хисока косится на него. Иллуми не умеет в юмор. Если он так сказал — значит он точно не шутит. — Ты больной ублюдок, Золдик. — Сказал тридцатилетний мужик с розовой пеной для ванн с блёстками.