Реквием

      Это произошло внезапно. На зельеварении, в ничем не примечательный понедельник. Воздух в подземелье был плотным, тяжёлым — смесь влажности, старого камня и паров, поднимающихся из десятков котлов. Пахло серой, травами, чем-то жгучим. Свет факелов дрожал на стенах, отбрасывая зыбкие тени, и всё казалось таким же, как всегда. Драко стоял у своего котла, в одной руке — почищенные стебли чечевицы, во второй — мерный нож. Зелье медленно густело, обретая насыщенный оттенок зелёного: ровно тот цвет, какой должен быть, когда приходит пора добавлять чечевицу. Он был доволен — всё шло по рецепту, и не требовало ни капли импровизации. Он прищурился, оценивая вязкость, и уже занёс руку над котлом...       Раздался резкий, гулкий звук — будто в конце класса кто-то опрокинул всю лабораторную стойку. Стол, котёл, всё разом. Грохот отозвался в каменных сводах эхом. Драко вздрогнул, но не повернулся сразу. Задние парты занимали гриффиндорцы. А раз грохот — значит, дело либо в Финнигане, либо, скорее всего, в Лонгботтоме. Они вечно всё портили.       Но в следующую секунду Блейз, стоявший у соседнего котла, выругался — негромко, удивленно, и Драко наконец поднял голову.       Снейп, чья мантия в этот момент колыхалась, как разрезанный пополам туман, ринулся к концу класса. Его голос, всегда ледяной и безжизненный, теперь звучал с отчетливой тревогой:       — Расступитесь! Всем отойти! Немедленно!       Что-то в этом голосе заставило Драко положить ростки обратно на стол. Он медленно развернулся и вышел из-за своего рабочего места, продвигаясь в сторону суматохи. Первое, что он увидел — это пара тонких ног в черных лакированных туфлях, неестественно выглядывающих из-под стола. Второе — лицо Лонгботтома, мертвенно-зеленое, с расширенными зрачками. У него так тряслись руки, что Драко с трудом удержался от ехидного комментария.       Но всё это померкло, как только он увидел третье.       Грейнджер.       Она лежала на полу без сознания. Лицо — белее пергамента, губы — почти синие. Пышные волосы раскинулись вокруг головы, будто спутанный венок. Ни звука. Ни движения. Ни единого признака жизни.       Драко почувствовал, как что-то ледяное расползается по его позвоночнику. Снейп уже стоял на коленях, хлопал девушку по щекам. Когда это не сработало, он мгновенно вытащил из мантии склянку — крошечный пузырёк с мутной жидкостью. Поднёс к её носу. Несколько секунд — тишина. Все затаили дыхание.       И вдруг — дрожь. Её нос сморщился, лицо дернулось, потом она кашлянула и открыла глаза. Медленно. Рвано. Словно вернулась откуда-то издалека.       Она попыталась сесть. Рукой нащупала пол, приложила другую ко лбу. Глаза смотрели вокруг рассеянно, непонимающе, как будто она забыла, кто она и где находится. В классе стояла абсолютная тишина. Студенты сгрудились ближе, забыв о зельях.       — Мистер Уизли, — резко произнёс Снейп, поднимаясь, — сопроводите мисс Грейнджер в больничное крыло.       Он оглядел зал своим чёрным, тяжёлым взглядом.       — Остальные — за работу! Через пятнадцать минут образцы зелий на моём столе. Ясно?       Драко смотрел, как Рон помогает Гермионе подняться. Она прошептала: «Просто душно...» — и покачиваясь, двинулась к выходу. Её шаги были тяжёлыми, словно ноги налились свинцом.       Как только дверь за ними закрылась, он опустил взгляд в свой котёл.       Зелье было безвозвратно испорчено.       На следующий день Грейнджер вновь появилась в поле зрения — впервые с того самого случая на зельеварении. Драко мельком отметил её отсутствие за завтраком, как и вчера, — не специально, конечно, просто отметил. Так, мимоходом.       В класс по чарам он вошёл вслед за Тео и Блейзом, которые спорили о чём-то до абсурда бытовом — то ли о новых метлах, то ли о вкусе сливочного пива в «Трёх мётлах». Он почти не слушал, привычно пробираясь сквозь их шум.       Аудитория изменилась: привычные ряды парт были отодвинуты к стенам, освобождая пространство в центре зала. Урок, судя по всему, был посвящён отработке парных заклинаний. Полусфера света от заколдованных люстр мерцала над головами, отражаясь в полированных панелях стен.       Гриффиндорцы уже заняли центр комнаты, рассредоточившись по парам. Сумка Драко с глухим стуком опустилась на ближайшую парту. Он почти машинально повернул голову — и взгляд зацепился.       Грейнджер.       Она стояла чуть поодаль, смеясь над чем-то, что сказал Уизли. Её смех прозвучал слишком звонко, будто нарочно. Она выглядела... иначе. Не такой, как вчера: кожа ровная, с легким здоровым румянцем, волосы аккуратно собраны в косу, ни единого выбившегося локона. Макияж — сдержанный, но искусный, скрывал бледность. Почти. Почти.       Потому что даже сквозь чары и косметику проглядывали серые тени под глазами — следы чего-то большего, чем просто плохой сон. Что бы с ней ни произошло, она старалась стереть последствия, но лицо — лицо помнило.       Драко выпрямился и достал палочку. Блейз что-то спросил — он ответил. Пенси толкнула его в бок, отвлекла на пару слов. Он кивнул, бросил какую-то фразу. Всё — механически.       Он делал вид, что сосредоточен. Что ему всё равно.       Но взгляд сам — сам! — возвращался туда, в гущу красно-золотых мантий, к тонкой фигуре, стоящей чуть в стороне, словно она всё ещё не до конца вернулась из вчерашнего.       Он злился. Прежде всего — на себя. За слабость, за излишнюю внимательность, за эмоции, которым не было места.       Грейнджер не значила для него ничего. Никем она ему не была. И всё же…       Он знал, что соврал бы себе, сказав это вслух.       Это было всего лишь глупое, первобытное чувство. Инстинкт — как у новорождённого зверька, который принимает за мать первое живое существо, что увидел.       Гермиона стала первым светлым силуэтом в его новой, тёмной реальности. Она протянула руку, когда вокруг было непривычно и глухо. Как луч света, прорезавший пыльный полумрак, она осветила крохотный участок пути — и Драко, сам того не осознавая, начал тянуться к этому свету. Хотя знал — не должен.       На первый взгляд она казалась обыкновенной. До зубного скрежета правильной, до раздражения прямолинейной. В первые два дня он и думать не хотел, чтобы кто-то говорил с ним. Но Грейнджер говорила. И делала это так легко — будто между ними не зиял ров ни вражды, ни предвзятости.       Она рассказывала о замке. О коридорах и призраках, о живых портретах и тайных комнатах. Рассказывала, как будто этот мир был её домом с самого рождения — и при этом ни разу не произнесла имени его отца. Не обмолвилась ни словом о войне. Не коснулась прошлого. И только у костра он понял: она и правда не знала многого. Её детство прошло совсем в другом мире. Но слухи расползаются быстро, а фамилия Малфой всё ещё звенела в стенах школы, будто проклятие.       И всё же — она молчала. И это тронуло его.       Рядом с ней он чувствовал себя так, как в Болгарии. Там, где фамилия была пустым звуком, а не приговором. Там, где он был просто студентом. Просто Драко.       Он ощущал её одиночество. Не с жалостью — с пониманием. Замечал, как она пряталась за стопками книг в библиотеке, словно искала там не знания, а тишину. Видел, как сидела одна в коридоре, повторяя перед занятием каждый абзац, чтобы первой поднять руку. Видел, как позже всех приходила на завтрак и молча ела, уткнувшись в книгу, будто делала это нарочно, чтобы не пришлось говорить с другими. Видел, как одна бродила вдоль озера, с тем напряжённым, будто извиняющимся, выражением лица. И это было странно.       Даже он, всего за пару недель, обзавёлся кем-то, кто мог сесть рядом за столом, пойти на урок или остаться поболтать после занятий. Слизеринцы приняли его без труда, как только узнали ближе. Их миры были схожи — в манерах, в фамилиях, в тяжести, которую те несли за плечами. А ссоры с остальными факультетами были привычными, ритуальными — особенно с гриффиндорцами. Он не лез в конфликты первым, но, когда звучали шпильки в его сторону, порой отвечал.       И всё же, с каждым днём он чувствовал: стены замка становятся чуть менее враждебными. Люди — чуть ближе. Воздух — менее давящим.       С каждым днём он становился здесь чуть менее чужим.       Порой Драко ловил себя на мысли, что перестал замечать, как дни ускользают один за другим, растворяясь в привычном шуме голосов Блейза, в сухих ироничных репликах Тео, в ворчливых замечаниях Пенси. Их присутствие стало постоянным — настолько, что у него почти не оставалось времени на отработку некоторых предметов. Алхимия, которую он прежде считал своим фаворитом, постепенно отодвинулась на второй план.       Он и сам не понял, как это произошло. Их общество словно затянуло его в воронку — без сопротивления, без привычной настороженности, с которой он раньше относился к другим. С ними было… удивительно просто. Легко. Без необходимости играть роль или держать оборону.       Это ощущение было непривычным. За шесть лет в Дурмстранге он так и не обзавёлся друзьями, по-настоящему близкими. Там каждый был сам за себя — вечно настороженный, вечно готовый к борьбе. А здесь... всё вышло само собой, будто бы его кто-то незаметно втолкнул в этот круг, где не требовалось оправдываться или объясняться.       Радовало ли его это?       Он не знал. Привычка к одиночеству всё ещё сидела в нём глубоко. Он научился находить в нём умиротворение, порядок, безопасность. Но, как оказалось, присутствие других тоже не всегда разрушает этот хрупкий внутренний баланс. Иногда — напротив — делает его крепче. Быть в чьём-то обществе оказалось... приятно.       Сначала была Гермиона. Потом — слизеринцы.       И, возможно, именно поэтому видеть её одной было так странно. Одиночество, которое раньше он принимал как норму, теперь цепляло взгляд.       Грейнджер не была плохим человеком. Он понял это почти сразу. Она могла раздражать своей неумолимой правильностью, навязчивой тягой к знаниям, но за всем этим проглядывало нечто большее.       Просто… у неё была не та кровь.       Британия победила Волдеморта, но проиграла самой себе. Победила Темного Лорда — и не смогла победить предвзятость. Маглорожденные по-прежнему оставались в тени. Они были частью мира, но не его лицом. Не его голосом. Их будто терпели — и только.       Наверное, именно поэтому Гермиона так отчаянно старалась быть лучше. Умнее. Незаменимей. Каждое её усилие было не просто стремлением к знаниям, а борьбой.                   Борьбой за своё место. За право быть равной.       В этом она напоминала ему… его самого.       И, возможно, именно поэтому он так и не смог выбросить её из головы.       В пятницу её появление в Большом зале стало событием — на этот раз не из-за обморока, не из-за тревоги или слухов. В этот раз — по вполне обыденному, но всё же громкому поводу.       Гермиона вошла, как обычно, позже большинства. Тяжёлые двери за её спиной ещё не успели полностью закрыться, как у стола Гриффиндора раздались бурные аплодисменты, улюлюканье и одобрительные крики. Кто-то даже свистнул. Вскоре из-за стола, улыбаясь до ушей, навстречу ей выбежала Джинни Уизли, держа в руках большой шоколадный торт, утыканный крошечными мерцающими свечами.       Пенси с раздражением фыркнула, и Драко, оторвав взгляд от своей чашки кофе, наконец понял — у Грейнджер день рождения.       Он сделал глоток, наблюдая, как Гермиона, смущённо улыбаясь, задувает свечи под шквал приветствий. Подошедшие друзья обнимали её, кто-то тыкал в щёку пальцем, кто-то махал открыткой — всё это было шумно, слишком эмоционально, как обычно у гриффиндорцев. Но Драко уловил в этой сцене что-то большее. Какую-то тщательно выстроенную театральность.       Она выглядела… идеально. Снова. Как и всю эту странную, вычищенную до блеска неделю: выглаженная форма без единой складки, волосы туго стянуты в косу, макияж точный, почти безупречный. Спина — прямая, как струна. Взгляд — уверенный. Поднятый подбородок. Словно каждый элемент её внешности был щитом. Как будто она пыталась кричать без слов: «Я в порядке. Всё под контролем.»       И всё же он знал — это не совсем правда.       Раньше она не придавала внешности такого значения. Часто сидела на занятиях с растрепанным пучком, с чернилами на пальцах и пятном от чая на мантии. Была в своей стихии — в цифрах, формулах, книгах. Тогда она не думала, как выглядит со стороны. Сейчас же всё в ней кричало о демонстративной собранности. Будто она пыталась затушить внутри то, что всё ещё горело.       Драко следил взглядом, как гриффиндорцы рассаживаются за стол. Кто-то уже ухитрился испачкать мантию шоколадом, кто-то спорил, кому достанется глазурная розочка. Плечи Гермионы, когда она села, ссутулились, как будто на ней лежал невидимый груз, и, несмотря на искреннюю улыбку, в её движениях сквозила натянутость. Перед ней стояла тарелка с самым большим куском торта.       Она аккуратно водила вилкой по шоколадной крошке, делала вид, что ест, смеялась в нужных местах — но Драко не отвёл взгляда. Он видел, что вилка ни разу не дошла до её рта. Ни разу.       Когда она встала из-за стола, на тарелке всё ещё лежал тот же нетронутый кусок.       Тем вечером он не стал задерживаться в гостиной. Блейз, развалившийся на диване с бутылкой эльфийского вина, явно собирался затащить его в очередную бессмысленную беседу ни о чём. Шутки, пересуды, сплетни — сегодня всё это вызывало раздражение. Слишком громко. Слишком пусто. В какой-то момент, после очередного вопроса о том, будет ли он вино, Драко бросил тихое «позже» и вышел, оставив за спиной запах алкоголя, смех и огонь в камине. В коридоре было темно и прохладно. Как раз то, что нужно.       Он свернул к библиотеке.       Это стало чем-то вроде привычки. Убежищем, что ли. Изначально он хотел просто подтянуть ЗОТИ. Люпин — странный, мягкий до подозрительности, но, пожалуй, один из немногих преподавателей, кто не считал фамилию Малфой поводом для отвращения. Он увидел, что у Драко не получается — и вместо того, чтобы отчитать его за неудачи, подошёл и предложил помощь. Даже не как учитель, как человек. Сказал: «Ты не глупый. Просто не хватило базы». И добавил: «Есть пара книг, можешь взять, если интересно. И задания — для самопроверки. Без оценок. Только для себя».       Драко тогда кивнул. Честно собирался начать. Была даже какая-то волна энтузиазма. Но неделя за неделей — то вечера в гостиной, проведенные за пустой болтовней, то контрольная по зельям, то еще какая-нибудь важная причина. А задание Люпина так и валялось в сумке, забытое, как письмо без адресата.       Теперь времени не оставалось. В среду — проверочная. А он помнил, как на последнем практическом его заклинание вспыхнуло, как спичка, и тут же потухло. Все посмотрели. Люпин ничего не сказал. Только чуть нахмурился. Но этого было достаточно.       Он не мог снова облажаться.       Библиотека встретила его полумраком и привычной тишиной, в которой слышались только шорох страниц да скрип пера где-то вдали. Здесь всё было правильно. Порядок. Смысл. Прямые линии полок, тёплый свет ламп, запах пыли и чернил. Здесь он чувствовал себя частью чего-то большого, умного, настоящего. Ещё в первую неделю, наугад свернув за очередной поворот, он наткнулся на резные двери и вошёл. Просто посмотреть. Остался на два часа.       С тех пор — возвращался. Почти всегда один. Почти всегда в угол — к старому дубовому столу, который чуть поскрипывал, если на него опереться. Он пытался найти книги по алхимии — настоящие, с формулами, схемами, описаниями реакций. Но, конечно, они были в запретной секции. А разрешение нужно было просить у преподавателя. Он не хотел. Пока что. Что-то в этом напоминало слабость.       Так что пока — только две книги, купленные в Хогсмиде, и конспекты, составленные им самим. Скупо. Недостаточно. Но он старался.       Сегодня он выбрал стол у дальней стены, под низким сводом. Свет лампы резал полумрак, в котором дрожали пылинки. Он разложил пергаменты, свитки, чернила. Начал писать. Перо скользило, чернила местами расплывались, но строчки шли — одна за другой. Эссе. «Средства защиты от темномагических воздействий. Часть II: Огненные проклятия». И тут началось. Огненные проклятия — особая статья. Их природа не только магическая, но и физическая. Огонь — это движение, разрушение, боль. Алхимик сказал бы — трансформация. Чёрт побери, он знал минимум два зелья, поглощающих тепловую энергию. Знал, как замедлить реакцию горения. Знал даже, как создать обволакивающую пленку, отражающую пламя.       Но Люпину нужны были заклинания. Что-то, что можно выкрикнуть на дуэли. Не то, что варится шесть часов в серебряном котле.       Он отбросил перо, потер ладонью лоб. Третья книга подряд — и всё не то. Мельчить в эссе не хотелось. Подавать полумеры — тоже. Драко раздражённо выдохнул и взмахнул палочкой:       — Accio. Ignis. Protego. Incantamenta.       С полок медленно начали слетать книги. Он шёл вдоль стеллажей, глядя вверх, отслеживая, какая из них задержится в воздухе, не спеша опускаться — признак, что в ней действительно что-то есть.       И вдруг — он увидел её.       Не книгу.       Её.       Грейнджер.       Она сидела между двух высоких полок, за массивным столом, заваленным бумагами. Плечи сутулые, рука сжимает перо так, что суставы побелели. Коса растрёпана, чернила на подбородке. Вся какая-то перекошенная усталостью, будто держалась на последних волевых остатках. Взгляд прикован к листу, на котором что-то исписано мелким почерком.       Он застыл.       Он не думал, что она будет здесь. Пятница. Вечер. Ее день рождения, в конце концов. Даже Гермиона, казалось бы, иногда позволяет себе отдых. Но нет. Она, разумеется, здесь. Снова в попытке выиграть войну с реальностью с помощью знаний.       Он собирался уйти. Было бы проще. Но в этот момент она подняла голову. Её глаза — тускло-карие, в обрамлении тёмных кругов, но ясные — встретили его взгляд.       Он не отвёл глаз.       Поймал в воздухе очередную книгу — рефлекс — и понял, что уходить теперь глупо. Даже трусливо. Это выглядело бы так, будто он её боится. А он не боялся. Он просто не знал, что делать.       Поэтому подошёл.       Книгу сжал под мышкой. Ничего не говорил. Сделал два шага — потом ещё один. Почти рядом. Она не шевелилась. Только перо в руке слегка дрогнуло.       Он кивнул. Почти незаметно.       Просто поздороваться. Ведь в этом нет ничего такого, верно?       Гермиона аккуратно положила перо рядом с пергаментом, и Драко успел разглядеть развернутые перед ней свитки. Звездные карты. Формулы. Множество формул, некоторые зачеркнуты и переписаны заново, будто она билась над ними часами. На пожелтевшей бумаге чернели кляксы — следы усталости или спешки.       Девушка выпрямилась, машинально поправила растрепавшиеся волосы — жест бесполезный, но автоматический, словно попытка собрать в кучу не только пряди, но и рассыпающиеся мысли.       — Привет, — голос её звучал ровно, но в нём угадывалось лёгкое удивление. — Не ожидала увидеть кого-то в библиотеке в пятницу вечером. Обычно в это время здесь пусто. Драко хмыкнул. Утренняя Гермиона и эта — будто два разных человека. За завтраком — безупречная, будто сошедшая с обложки "Чародейки моды". Сейчас — потрёпанная, с размазанной тушью, с тенью усталости в уголках глаз.       — Я думал, в день рождения люди обычно веселятся в компании, — произнёс он, наблюдая, как её пальцы непроизвольно сжимают перо, грозя переломить тонкое основание.       Гермиона стушевалась. На губах мелькнула грустная улыбка, мгновенно сменившаяся натянутой, дежурной.       — На следующей неделе первый матч по квиддичу, — пожала она плечами, почесав бровь. — У них тренировка.       Драко нахмурился.       — Разве день рождения подруги не повод перенести её?       — Квиддич для них — смысл жизни, — её голос звучал ровно, но в нём читалось что-то другое. Что-то, что она тщательно прятала. — Да и.… мне нужно закончить задание по астрономии.       Драко опешил.       Она сказала это так буднично, почти между делом — будто речь шла не о дне рождения, а о погоде за окном. Ни намёка на торжественность, ни признака, что этот день хоть как-то отличается от остальных. Просто очередной вечер в библиотеке, за задачами, формулами, стопками книг.       В его голове не укладывалось.       День рождения? В библиотеке?       Он вспоминал свои дни рождения — каждое из них было маленьким праздником. Тихим, домашним, но особенным. Лето, Болгария, солнце. Мать, всегда заранее всё продумавшая. С утра — ароматные слоёные булочки с яблоками и корицей из той самой пекарни на окраине деревни. Потом — поездка в город, долгие разговоры, книги в лавках, что пахли древесиной и пылью. И обязательно — ужин в маленьком французском ресторанчике, затерянном среди черепичных крыш. Это был их семейный ритуал. Простой, но тёплый. Настоящий.       А здесь... Гермиона сидела за столом между стеллажами, аккуратно поправляя формулы на пергаменте, не придавая своему дню никакого значения. Никакой суеты, никаких поздравлений, никакого праздничного настроения. Только утро, встретившее ее не так, как обычно.       Разве так можно?       Он ничего не ответил. Просто на секунду замолчал, потом сделал вид, что изучает записи на её столе. Строки и символы пересекались, местами расходились, где-то сбивались. Он быстро понял, в чём ошибка.       — У тебя формула немного сбивается, — произнёс он спокойно. — Хочешь, помогу? Я уже всё посчитал.       Она подняла на него взгляд — внимательный, живой. Без напряжения. Без раздражения. Просто с лёгким интересом.       Он продолжил, не давая себе замолчать.       — Лучше всего наблюдать звёзды для этого расчёта с астрономической башни. Где-то в одиннадцать вечера — тогда нужный сектор будет в хорошем углу. Если, конечно, небо будет чистым.       Она коротко кивнула. Перо замерло в её пальцах, и на мгновение между ними повисло молчание — не неловкое, а скорее… спокойное.       Он не знал, стоит ли говорить что-то ещё. Или предлагать что-то. Или просто остаться рядом.       Но внутренне ему уже было понятно одно: в этом странном, тихом дне ему очень не хотелось оставлять её одну. Даже если она сама выбрала именно такой способ провести его.       Они разошлись без лишних слов. Просто договорились — в одиннадцать, на астрономической башне. Гермиона немного воспряла духом, сказала, что оформит им разрешение на посещение замка после отбоя, на что он молча кивнул. Девушка аккуратно сложила пергаменты, легко коснулась пальцем чернильницы, закрывая её простым заклинанием, и направилась к выходу. Драко остался стоять среди стеллажей книг, ловя себя на том, что наблюдает, как она уходит — будто в этой библиотеке на пару мгновений стало слишком тихо.       Всё ещё ощущая некую странную перемену в воздухе, он поднялся, чтобы собраться. До встречи оставалось несколько часов — вполне достаточно, чтобы всё обдумать и подготовиться. Хотя изначально он предложил помощь по заданию, внутри уже назревал другой мотив. Не хотелось, чтобы она провела свой день рождения просто как ещё один утомительный будний вечер. Ему захотелось изменить это — совсем чуть-чуть, без лишнего пафоса. Сделать вечер не таким обычным.       Он направился прямо в спальню, не задерживаясь в гостиной для разговора с ребятами. Переоделся: вместо школьной формы надел мягкий серый свитер с высоким горлом и чёрные брюки. Тепло, просто, удобно — сентябрь уже дышал осенью, особенно по вечерам.       Потом снял с плеча сумку, вытряхнул из неё свитки и книги. Засунул внутрь плед, ради порядка, и прикинул, чего ещё не хватает. Что-то, что могло бы сделать вечер не просто встречей по расчётам звёзд. Драко приподнял край гобелена у дальней стены комнаты — там был тайник, куда старшекурсники Слизерина прятали кое-что покрепче сливочного пива. Среди бутылок он выбрал ту, что счёл самой уместной — брусничную медовуху. Лёгкий, пряный вкус, без излишней тяжести. Гермиона, как ему казалось, вряд ли была бы в восторге от огневиски.       Следующим пунктом стала кухня. Он направился туда по ходу, который ему на днях показал Блейз. Тогда они проспали завтрак и шли туда полусонными, а теперь путь казался почти приятным.       Домашние эльфы с радостью откликнулись на его просьбу — приготовили сендвичи с ростбифом, яблоки, виноград, пару ломтиков сыра и, по собственной прихоти, он попросил два пирожных с лимонным кремом. Маленькая роскошь. Всё это ему быстро упаковали в корзинку, которая едва помещалась в сумку. Он поблагодарил, забрал угощение и вышел обратно в коридор.       Возвращаться в спальню не хотелось. Ещё было слишком рано, чтобы подниматься на башню, но и сидеть без дела не было смысла. Он прошёлся по замку, давая себе время. Поднялся в одну из тихих галерей, где обычно не было ни души — лишь старые гобелены и портреты, скучающие в полутьме. Остановился у окна, сел на широкий подоконник. Отсюда открывался вид на запад — солнце уже почти скрылось за дальними холмами, окрашивая небо в тускло-розовые и фиолетовые оттенки.       Он смотрел на закат, и в голове роились мысли. Нет, они с Гермионой не были близки. Пара недель — ничтожно мало. Но за это время она дважды помогала ему, искренне и бескорыстно. И, пожалуй, впервые с начала года он ощущал, что рядом с кем-то может быть просто… спокойно.       Время тянулось, но не тяготило. Напротив — в нём была какая-то тишина, которой давно не хватало. Когда стрелки на часах приблизились к одиннадцати, он поднялся, проверил сумку — медовуха, еда, плед — всё на месте. Медленно, без спешки, направился к башне.       Он не знал, как пройдёт этот вечер. Но почему-то верил, что он будет другим. Не громким, не особенным — просто немного настоящим.       Когда он достиг вершины башни, воздух сразу окутал его прохладой. Ветер тянул за полу свитера, проносился сквозь арки, унося с собой звуки замка. Гермиона уже была там — стояла, облокотившись на перила, с распущенными волосами, которые колыхались от порывов ветра. Её пряди, тугие завитки, казались будто вплетёнными в саму ночь. На ней была надета голубая толстовка — слишком большая, не по фигуре, с вытянутыми рукавами. Магловская, без всякого сомнения. Слишком простая, слишком уютная, слишком «не Хогвартс». Пенси бы скривилась, увидев такое. Но Драко задержал взгляд. В этом было что-то... настоящее.       У подножия телескопа лежал рюкзак, из которого выглядывали свернутые карты — одна чуть не выскользнула, пойманная только застёжкой. Девушка о чём-то напряжённо думала, не заметив его шагов. Лишь когда он ступил на последнюю ступень, пол под ним чуть скрипнул, и Гермиона резко обернулась, вздрогнув.       — Извини, — спокойно сказал он, не повышая голоса.       Она ничего не ответила. Лишь кивнула и снова отвела взгляд. Теперь, стоя ближе, он смог разглядеть её лицо: без косметики, с быстро наложенными чарами гламура — кожа чуть светилась, но синяки под глазами всё равно проступали. Усталость пряталась не только в чертах, но в жестах: пальцы судорожно теребили край рукава, взгляд метался по небу.       — Я всё пытаюсь рассмотреть нужные звёзды… — проговорила она тихо. — Оно ведь похоже на карту. Почти идентично. Но расчёты каждый раз неверные… Я уже не знаю, что делаю не так.       Гермиона потянулась к рюкзаку, торопливо расстёгивая его. Бумага шуршала. Она словно искала объяснение прямо в складках пергамента.       Драко подошёл ближе и, не говоря ни слова, осторожно забрал рюкзак из её рук и поставил его обратно.       — Мы не будем смотреть на звёзды, — сказал он спокойно.       Она удивлённо уставилась на него, нахмурив брови.       Он молча опустил с плеча сумку, раскрыл её: аккуратно достал корзинку, следом — свернутый плед, потом бутылку медовухи.       В башне не было ни скамеек, ни стульев — он знал это заранее. Взмах палочки, лёгкое слово, и сумка из драконьей кожи вытянулась, трансформируясь в софу. Она заняла своё место у стены, откуда было видно и небо, и луну, и дальние башни Хогвартса, окутанные туманом.       Гермиона стояла молча. Теребила рукава, будто не знала, что делать с руками. Чуть отступила назад, не веря — или просто не понимая.       Драко устроил корзинку на софе. Плед опустил на подлокотник. И только после этого, не торопясь, снова обратился к ней:       — Я не так много знаю о тебе, — сказал он негромко, — но что-то подсказывает мне: ты не заслуживаешь проводить свой день рождения среди формул и расчётов.       — Что? — в её голосе звучало искреннее недоумение. — Я… не понимаю.       Он пожал плечами, будто это не было для него чем-то значительным. Просто жест. Просто желание.       — У тебя сегодня день рождения, Грейнджер. Не знаю, как принято у тебя, но в моём мире день рождения — это не библиотека и бессонная ночь с пером в руке.       Гермиона не двигалась. Только смотрела. И в её взгляде отражались не звёзды, а что-то другое. Тихое. Редкое. Почти забытое.       — Драко… Не стоило, правда… Я… я не особо люблю день рождения. Поэтому никогда и не праздновала… Я…       Её сбивчивые слова оборвал глухой хлопок — он открыл медовуху. По-хорошему, нужно было бы позаботиться о бокалах, но тут, на вершине башни, в их распоряжении не было даже чайной кружки, из которой можно было бы что-то трансфигурировать. Драко просто сделал глоток прямо из горлышка, а потом молча протянул бутылку Гермионе. Не самый вежливый жест, конечно, но ситуация оставляла не так уж много вариантов. Девушка замолчала, растерянно принимая бутылку. Он бросил на неё выразительный взгляд, чуть приподняв бровь — и без слов дал понять: ну же, давай.       На секунду она замерла, то ли от неожиданности, то ли просто не зная, как реагировать, а потом, почти обречённо, сделала глоток.       Медовуха была мягкой, почти сладкой. Лёгкая горечь брусники, пряные травы, тёплое послевкусие. Алкоголь едва ощущался — скорее, был оттенком, чем основой. Но с первыми каплями в крови стало чуть теплее. Или это была не она — это была ночь, странная ситуация, Драко, замерший напротив, и ощущение, что всё это — вне времени и вне правил.       Он сел, закинув одну ногу на другую, с видом человека, абсолютно уверенного в своей правоте и в том, что он на своём месте.       — Садись. В ногах, как говорится, правды нет, — лениво бросил он, глядя на неё снизу вверх.       Гермиона колебалась, но всё же опустилась рядом, осторожно поставив бутылку на пол. Села немного на краешек, руки сложила на коленях, будто не знала, куда их деть. Неловкость повисла в воздухе. Корзинка расположилась между ними, неприкаянная, как незваный гость. Гермиона бросала на неё взгляды, будто опасаясь, что сендвичи внезапно оживут и начнут приставать с расспросами.       А вот у Драко с аппетитом всё было в порядке. Он проголодался — ужин прошёл мимо него, — и, выбрав один из сендвичей, с явным удовольствием откусил. Эльфы в Хогвартсе, как он и ожидал, не подвели: хлеб хрустел, мясо было сочным, соус — в меру острым. Он ел, не торопясь, словно давая ей время привыкнуть к ситуации.       — Не думал, что ты из тех, кто боится сендвичей, — заметил он, не поднимая глаз. — Или они тебя когда-то обидели?       Гермиона хмыкнула — не то усмешка, не то нервная реакция. Но уголки её губ всё-таки дрогнули.       — Я просто… не привыкла к таким… — она искала нужное слово. — Спонтанностям. — Я тоже, — отозвался Драко спокойно. — И вот видишь — жив.       Гермиона взяла ломтик сыра, аккуратно откусила и медленно прожевала. На секунду закрыла глаза, словно пробуя вкус, но рука с едой замерла в воздухе. Видно было, что в ней что-то борется. Затравленно взглянула на нетронутый сендвич. Драко, уже доевший свой, без лишних слов взял один из оставшихся и протянул ей:       — Давай, он не кусается.       Она положила сыр обратно в корзинку, покачала головой:       — Я не голодна.       Он закатил глаза и едва сдержал вздох. Настойчиво потряс сендвичем у неё перед лицом:       — Ну же. Спорим, ты пропустила ужин? Голодна. Ешь.       На этот раз она приняла еду. Поколебалась, но всё-таки откусила — резко, как будто избавлялась от чего-то ненужного. Она жевала быстро, почти машинально, и вдруг замедлилась. Застыла. Глаза прикрылись, и она, будто выдохнув, откинулась на спинку дивана. Взгляд её потеплел, даже лицо немного изменилось.       Драко отвёл глаза. Потянулся к бутылке, сделал глоток, всматриваясь в ночное небо — как бы ненароком давая ей возможность доесть спокойно. Со стороны это не выглядело как обычный перекус. В этом было что-то слишком личное. Он чувствовал это.       Он никогда не считал себя особенно чутким к чужим проблемам, да и не стремился быть таким. Но за те пару недель, что они были знакомы, он успел многое заметить. Не прямым наблюдением — скорее на уровне ощущений. В сдержанности Гермионы, в том, как она держалась на дистанции, как съёживалась, когда её невзначай задевали. Что-то было не так. Не каприз, не усталость от учёбы, а глубокое, укоренившееся напряжение. И сейчас, когда она ела — почти с благоговением, как будто не позволяла себе этого слишком давно — в нём что-то сдвинулось. Что-то щёлкнуло. Он вдруг понял: если она и впрямь так живёт — в постоянной сдержанности, в лишениях, — то, чёрт возьми, пусть хоть этот вечер будет другим.       Драко откинулся на спинку софы, держа бутылку медовухи на колене. Из-за невысокой каменной стены перед ними простиралось ночное небо — тёмное, будто вымытое, и в нём искрились холодные звёзды. Где-то далеко внизу звучал привычный ночной шелест замка: скрипнули створки двери, кто-то прошёл по гравию за окнами, мягко щёлкнули фонари на дорожках. Всё это казалось очень далёким, почти не касающимся их мира на вершине башни.       Гермиона, всё ещё держа сендвич в руках, молчала. Она почти доела его, теперь просто сидела рядом, скрестив ноги под собой. Драко поймал себя на том, что ему не хочется нарушать эту тишину. Она не была неловкой — в ней было что-то… правильное. Тёплое. Приземлённое.       — Спасибо, — тихо сказала Гермиона, не глядя на него.       Он чуть повернул голову, всматриваясь в её профиль при свете звёзд. Казалось, она собиралась добавить ещё что-то, но потом передумала и просто опустила взгляд. На щеках её проступил слабый румянец — то ли от холода, то ли от смущения, а может, и от глотка медовухи, всё ещё отдающейся теплом в животе.       — За что? — спросил он просто.       — За то, что... — она чуть помедлила, подбирая слова. – Что вытащил меня отсюда. Не из башни. Из этого дня.       Драко кивнул. Не улыбнулся, не пошутил в ответ, не стал сбрасывать её признание в шутку — просто принял, как заклинание, как точный удар палочки по нужной ноте.       Он снова посмотрел на небо и вдруг сказал:       — Хочешь знать, где находится звезда Вега?       Гермиона удивлённо посмотрела на него.       — А мы ведь вроде не собирались считать звёзды.       — Мы и не будем. Но Вега — самая яркая из тех, что ты видишь сейчас прямо перед собой. Её не спутать. Она входит в Летний треугольник.       Он вытянул руку, указал направление. Гермиона проследила за его жестом.       — Удивительно, — пробормотала она. — Я столько раз её видела и даже не знала, как она называется.       — Удивительно не это, — отозвался Драко. — А то, как легко звёзды становятся ближе, когда есть с кем их смотреть.       Он не смотрел на неё, когда это сказал, просто сделал ещё один глоток и поставил бутылку на пол. Тишина снова накрыла их, но на этот раз — не как пустота, а как мягкий плед. Доев сендвич, Гермиона отряхнула руки и подняла с пола бутылку, но не торопилась пить. Вместо этого она повернулась к нему.       — Драко?       Он повернулся к ней.       — Ты всегда такой?       — Какой?       — Неожиданный.       Малфой усмехнулся. Нет, он никогда не был неожиданным. Все его поступки имели смысл — практичный, выверенный, понятный. Он не был из тех, кто делает что-то просто так, от порыва. Он редко к кому-то проникался, не устраивал сюрпризов, не обращал внимания на тех, кто его не касался напрямую. Всё под контролем. Всегда.       — Говоря о неожиданности. Что произошло с тобой в понедельник? На зельях.       Гермиона отвела взгляд. Повернула бутылку в руках, сделала большой глоток и замерла, смакуя вкус, вытягивая время, стараясь подобрать ответ.       — Я просто переутомилась. Там было душно, я совсем не спала ту ночь и как-то упустила ситуацию из-под контроля. Но сейчас мне уже намного лучше, — она выдавила натянутую улыбку. — Больше я не собираюсь падать в обморок.       Драко молча забрал у неё медовуху, не задавая больше вопросов. Разговор потёк в другом русле — легче, свободнее. Они обсуждали преподавателей, учебу, нелепые моменты на уроках, случайные фразы. С каждым глотком становилось теплее — и от медовухи, и от присутствия друг друга.       Холод усилился — воздух стал резче, поднялся ветер. Гермиона закуталась в плед, прижав край к подбородку. Софа согревалась их телами, а напротив сияли отблески света от догорающих звёзд.       Бутылка медовухи опустела ближе к рассвету. Они рассмеялись чему-то глупому — какой-то фразе, сказанной вслух не к месту. Разговор стал совсем ни о чём. Просто слова между двумя людьми, которым в эту ночь не хотелось быть в одиночестве.       Когда над лесом дрогнул первый отсвет солнца, воздух стал прозрачным и звонким. На софе между ними лежали лимонные пирожные и виноград — импровизированный завтрак.       Гермиона сидела, поджав под себя ноги, волосы пушились от ветра, щеки порозовели. Она больше не выглядела усталой, несмотря на бессонную ночь. Драко прикрыл глаза, растворяясь в этом утреннем спокойствии, которое совсем скоро подойдет к своему концу, уступив место новому дню, в котором ему придется объясняться перед одноклассниками, куда он пропал на целую ночь. И, конечно, он не скажет им правды.